она носит поцелуи как аксессуар

Правила Игры «Охота на Тузa»

Участники и Инвентарь:

От каждого из четырёх Домов (Бубны, Черви, Трефы, Пики) выдвигается по тринадцать номинированных игроков.

Каждый игрок получает уникальную карту, от Двойки до Тузa, которая фиксируется в электронном бейдж-кулоне.

Кулон отслеживает статус и принадлежность карты в реальном времени через специальное приложение, разработанное Студенческим Советом.

Основной механизм:

Картами можно торговать, обмениваться и договариваться об их передаче. Вся активность отображается в приложении.

Цель Дома — захватить как минимум одного Тузa противника.

Условия захвата Тузa:

Чтобы законно завладеть Тузaм противника, необходимо добровольно обменять его на комбинацию из двух карт своего Дома, чья совокупная ценность равна или превышает ценность целевого Тузa.

Игроки, отдавшие свои карты для такого обмена, остаются в игре, но лишаются возможности дальнейших обменов, так как их карты изъяты.

Победа и Начисление Очков:

Автоматический высший балл присуждается Дому, сумевшему сохранить своего собственного Тузa до конца игры.

За каждого захваченного Тузa противника Дом получает дополнительные очки к своему общему рейтингу.

Главное ограничение:

Строго запрещено физическое насилие, ведущее к травме.

Нарушитель автоматически дисквалифицируется. У него есть 5 минут до принудительной деактивации карты, в течение которых он должен добровольно передать свою карту тому, кому причинил вред.

В течение этих пяти минут игрок еще может действовать — обмениваться картой разрешено, что добавляет стратегический элемент даже в момент поражения.

Всё остальное — стратегия, психологическое давление, обман и силовой захват (без причинения травм) — считается допустимой тактикой.

***

Пустые коридоры университета в этот час были похожи на артерии перед остановкой сердца — безжизненные и наполненные гулким, тревожным ожиданием. Свет из высоких арочных окон ложился на полированный паркет длинными, пыльными прямоугольниками, в которых Юмэко казалась призрачной пантерой, скользящей к своей добыче. Её шаги были беззвучны, а руки, изящно сцепленные за спиной, скрывали лёгкое нервное движение пальцев, перебирающих невидимые карты. Она не могла позволить себе опоздать. В Актовом зале, без сомнения, уже начинался ритуал — холодный, отточенный голос Рири разъяснял сотне алчущих сердец правила предстоящей бойни, именуемой «Игрой Домов». К счастью, Дори, верный демон хаоса, уже прошептала ей на ухо все существенные детали в обмен на обещание будущих развлечений. Информация была валютой, а Юмэко всегда платила щедро. Рядом, нарушая её уединение, семенил Райан Адебайо. Его присутствие было назойливым жужжанием мухи — неслышным фоном, который она научилась игнорировать. Он шёл, как потерянный щенок, брошенный на арену гладиаторов, и его наивная решимость вызывала у Юмэко нечто среднее между жалостью и презрением. Его голос, неуверенный и глухой, разрезал тишину, будто тупой нож. — С кем был твой первый поцелуй? — выпалил он, прервав собственный нескладный монолог о чём-то незначительном. Воздух вокруг Юмэко застыл. Она не моргнула, не изменилась в лице, но внутри всё сжалось в один ослепительный, болезненный спазм» С Кирой. Вспышка памяти обожгла сетчатку. Не поцелуй, а клеймо. Холодные губы, прикоснувшиеся к ней не в порыве страсти, а как печать на документе. Синеватая помада, словно замороженный яд, и её собственные предательские слёзы, которые она не смогла сдержать, потому что в тот момент для Киры она была ничем — просто разменной монетой, пешкой в игре, которую она сама не понимала. О, какие это были дни. Дни, когда боль была самым честным признанием в любви, на которое она была способна. — С одним парнем из школы, — её собственный голос прозвучал лёгким, почти воздушным тоном, идеально сконструированная маска безразличия. — Ты его любила? — не отставал Райан, с глупой, щенячьей непосредственностью тычась в её самую незаживающую рану. Больше всего на свете. Мысль пронеслась вихрем, сметая всё на своём пути. Она не просто любила. Она обожествляла. Она готова была убить ради неё. Готова была умереть ради неё. И готова была жить — изо дня в день, вдыхая пепел своего сгоревшего «я» — только для того, чтобы быть рядом, быть её тенью, её инструментом, её самой опасной игрушкой. Разве это не высшая форма любви? Абсолютное самоотречение во имя другого? Может, Кире обидно, что я будто лишь одержима ею? — пронеслось в голове внезапной, острой иглой. Возможно, её богиня, в своей ледяной, непостижимой гордости, хотела не фанатичного слуги, а… равного? Но разве может кто-то быть равен богу? Разве её всепоглощающая преданность — это не самый искренний дар, на который она способна? Но любовь… Да. Конечно, это любовь. Это та самая любовь, что заставила её, хаотичную и непокорную наследницу клана Джабами, шаг за шагом спускаться в эту ослепительную, сладкую бездну одержимости. Она добровольно надела ошейник, и каждый день страданий, каждой унизительной проверки на прочность лишь укрепляли её веру, пока, наконец, её безупречная невеста не ответила ей взаимностью — не теплом, нет, но тем, что было ценнее любого тепла: признанием. Признанием её силы, её ума, её места у своих ног. Ирония заключалась в том, что Кира, эта бесчувственная прагматичка, была, пожалуй, единственным человеком во всём мире, который видел в Юмэко отдельную личность. Для всех остальных — для Саяки, для Совета, для их семей — она была лишь приложением к Кире, её странной, одержимой тенью. И это её не беспокоило. Быть продолжением такого совершенства было высшей честью. — Думаю, да, — её голос приобрёл мечтательную, почти ностальгическую ноту, а на губах расцвела мягкая, загадочная улыбка. Искренняя в своей лживости. — Думаю, он был моей первой и единственной любовью. Она сделала театральную паузу, поворачивая голову и позволяя своему взгляду — глубокому, бездонному, полному обманчивой нежности — утонуть в его растерянных глазах. — Пока не появился ты. Сладкий, отравленный мёд лести. Идеально рассчитанный удар. Райан покраснел, как мальчишка, и потупил взгляд, смущённо бормоча что-то невнятное. Юмэко наблюдала за его реакцией с прохладным, научным интересом. Так просто. Так предсказуемо. — Он во многом был первым, — продолжила она, её голос снова стал задумчивым, уносясь в мир далёких, полувымышленных воспоминаний.  Она говорила не о нём, а о ней. О первом взгляде, полном презрения, который она восприняла как вызов. О первом прикосновении, которое обожгло холодом. О первой боли, которая на вкус как преданность.  — Он научил меня… что граница между одержимостью и любовью куда тоньше, чем кажется. И куда опаснее. Она посмотрела вперёд, на массивные дубовые двери Актового зала, из-за которых доносился приглушённый гул голосов. Игра начиналась. А её личная игра — игра за сердце, взгляд и душу Киры Тимуровой — никогда не прекращалась. И Райан, этот наивный щенок, был всего лишь очередной фигурой на этой бесконечной шахматной доске.

***

Сотни студентов, застывших в своих креслах, были единым организмом, затаившим дыхание. На сцене, освещённая софитами, стояла её Кира. Её фигура в идеально сидящем тёмном костюме была эпицентром этого молчаливого урагана. — Структура игры довольно простая, — её голос, ровный и холодный, без усилия резал тишину, достигая самого дальнего угла, — Тринадцать номинированных игроков от каждого Дома. От Двойки до Тузa. Позади неи на гигантском экране зажглась схематичная анимация. Строгие линии разделили студентов на четыре сектора — Бубны, Черви, Трефы, Пики. — Ваша карта будет зафиксирована в электронном бейдж-кулоне, — Кира провела пальцем по тонкому металическому кулону на своей шее. Оно было простым и строгим. — Она будет считывать вашу роль и статус в реальном времени. Пока карта при вас — вы в игре. Картами можно меняться. Договариваться. Торговать. На экране замигали цифры, демонстрируя динамику: «Туз Червей. Текущий курс: 8 + 9 Треф. Волатильность: высокая». — Цель вашего Дома — захватить хотя бы одного Тузa противника, — она сделала паузу, давая словам осесть. — Для этого вам потребуется обменять его на комбинацию из двух ваших карт, чья совокупная ценность равна или превышает ценность Тузa. Её взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно скользнул по залу, выискивая слабых, глупых и тех, кто уже сейчас строил коварные планы. — Карты можно отбирать силой. Силовой захват. Психологическое давление. Стратегический обман. — каждое слово было отчеканено из льда. — Физическое насилие, ведущее к травме, карается немедленной дисквалификацией. Всё остальное… — уголки её идеальных губ дрогнули в подобии улыбки, от которой стало ещё холоднее. — Считается допустимой тактикой. Конечно же, насилие недопустимо, — пронеслось в голове Юмэко, наблюдавшей за ней из первого ряда с обожанием маньяка. Это ведь Кира. Её правила, её порядок, её безупречный, стерильный ад. Она знала, что Дори, уже ёрзающая на месте от нетерпения, проигнорирует этот запрет в первую же секунду. И она сама, Юмэко, едва ли устоит перед искушением устроить маленький, изящный погром. Мысль о том, какое «наказание» может придумать для неё Кира за ослушание, заставила её сердце учащённо забиться. Оно будет болезненным. Унизительным. Сладким. — Дом, сумевший сохранить своего Тузa, — голос Киры вновь приковал всеобщее внимание, — Автоматически получает высший балл. За каждого захваченного Тузa противника — дополнительные очки к общему рейтингу Дома. Помните: вы — не ученики. Вы — валютa. И ваша ликвидность сегодня будет проверена в условиях стресса. По её взмаху руки, отточенному и властному, из теней вышли помощники в белых перчатках. Они несли чёрные лакированные шкатулки, похожие на миниатюрные гробы. В зале поднялся нервный, сдавленный гул. Шкатулки, открываясь с тихим щелчком, поползли по рядам. Началась тихая паника. Ученики выхватывали карты, их глаза метались, сканируя соседей с новым, животным оценивающим взглядом. Шёпот, полный алчности и страха, пополз по залу, как ядовитый туман. Союзы заключались и рушились в одно мгновение, ещё до начала игры. Юмэко, как член Совета от Дома Бубен, получила свою шкатулку последней. Она сидела неподвижно, с невозмутимым выражением лица, пока хаос нарастал вокруг. Медленно, почти церемониально, она подняла крышку. В бархатном ложе лежала единственная карта. Туз Бубен. Она взяла её кончиками пальцев, как берут священную реликвию. Затем поднесла к своим губам. И подняв глаза, она устремила взгляд прямо на Киру. Её огромные, сияющие зрачки горели посланием, ясным лишь для одной женщины в этом зале.

***

— Если отбросить всю эту мистику и психологию, что же мы имеем? Двое в одной комнате. Зачем нам играть в их кошки-мышки по всему кампусу? Разве не проще и не логичнее собрать все силы и штурмовать Зал Совета напрямую? — заявил Райан, тыкая пальцем в наспех нарисованную на доске схему. Тишина, последовавшая за его словами, была красноречивее любых возражений. Он предлагал атаковать алтарь, не понимая природы божества, которое на нём обитало. Студенты переглядывались, в их глазах читался не страх, а нечто худшее — знание. Знание, которое Райан, похоже, упустил. «Возможно, до него ещё не дошли все слухи», — подумала Эмили, наблюдая за ним с жалостью, граничащей с ужасом. «Но слухами это назвать было нельзя. Это не были преувеличения или сплетни. Это были отчётливо задокументированные факты, вписанные в историю этого места кровью, слезами и сломленными волями». Юмэко Джабами со стороны могла казаться беспечной. Порой Эмили даже верила, что та и вправду была просто легкомысленной наследницей, увлечённой азартом. Но все, кто учился с ними в той же частной школе за стенами университета, помнили. Они помнили, на какие жертвы она шла ради Киры. Помнили, как она добровольно шла на унижения, как подставлялась под удар, как с улыбкой принимала боль, если итогом был хоть мимолётный, ледяной кивок одобрения. Если это не была любовь, то Эмили не знала, как иначе назвать это саморазрушительное, фанатичное поклонение. — Ты играл с Советом, — голос Эмили прозвучал тихо, но заставил всех вздрогнуть. — Но ты ещё даже не дошёл до тройки сильнейших. Ты не пересекался с Рири, не сталкивался с холодной логикой Сьюки лицом к лицу. Ты не знаешь, о чём говоришь.  Райан фыркнул, его надменность лишь укрепилась от этого слабого, как ему казалось, протеста. — Я играл с ними и могу сказать лишь одно: они любят казаться жестокими. Создают этот театр ужаса, этот культ личности вокруг вашей драгоценной Киры. Но на деле… — он презрительно усмехнулся, — Они всего лишь кучка избалованных подростков, возомнивших себя богами в своём песочнице. Они правит страхом, а страх — это иллюзия. «Ох…» — мысленный стон пронзил сознание Эмили. Он не просто ошибался. Он осквернял саму суть их мира, не понимая её. — Тогда слушайте, — Райан снова повернулся к доске, его глаза горели азартом тактического гения. — Мы можем разделиться. Одна группа отвлекает Киру. Вторая, основная, в это время проникает в зал и захватывает Юмэко. Мы приведём её сюда, и тогда мы разберёмся. К тому же, посмотрите — остальная часть Совета бегает по коридорам, как обезумевшие крысы! Их даже никто не охраняет! Это идеальный момент! «Юмэко…» Имя прозвучало в голове Эмили как заклинание, как предупреждение. Даже если они вдвоём в одной комнате, с чего этот безумец взял, что Юмэко позволит кому-либо приблизиться к Кире? Что она хоть на секунду допустит, чтобы у неё забрали её невесту, её причину существования, её самый ценный приз? Конечно, всем им было приказано держать в строжайшем секрете природу связи, что связывала Юмэко и Киру — помолвку, договор, эту токсичную, неразрывную симбиотическую петлю. Но разве нужно было быть гением, чтобы видеть? Разве по глазам Юмэко, по тому, как они загорались в присутствии Киры, по той абсолютной, животной преданности, что сквозила в каждом её жесте, нельзя было безошибочно прочесть, что девушка по уши, с головой, с самой душой влюблена в свою ледяную невесту? В натянутую тишину робко вклинился голос Марка. Он говорил так тихо, что слова едва долетали до собравшихся. — Юмэко можно вывести из Зала Совета только… — он замолчал, сглотнув ком в горле, — Только если Кира будет в реальной опасности. Все взгляды устремились на него. Марк покраснел до корней волос. — Ну… просто… типа… вы же знаете… — он замялся, чувствуя на себе вес сказанного. — Она же Президент. Конечно, Совет в любом случае будут защищать её, но… — он умолк, осознав, куда завела его мысль.  «Ох, это, вероятно, самое смелое и глупое, что он когда-либо произнес».  Если Кира каким-то образом узнает, что он чуть не разболтал часть того, что им было приказано хранить за семью печатями, ему будет гарантирована не просто дисквалификация. Ему будет назначена персональная кара. — В общем, — Марк торопливо продолжил, пытаясь спасти ситуацию и лишь закапывая себя глубже, его щёки пылали алым стыдом и страхом, — Я предлагаю… создать ситуацию. Заставить Юмэко поверить, что Кира в опасности. Или… или взята в заложники. Ну… — он беспомощно развёл руками, не в силах подобрать слов. — Боже, надеюсь, вы поняли, о чём я. Предложение повисло в воздухе — не как гениальная тактика, а как приговор.  Никто из них, даже Райан с его напускной храбростью, не мог представить, каким именно будет ответный удар.

***

Воздух в Зале Совета был густым и неподвижным, как в аквариуме. Единственным движением были призрачные блики от гигантских мониторов, на которых в реальном времени разворачивалась «Охота на Тузa» — калейдоскоп бегущих фигур, стычек и предательств. В центре этого мерцающего царства, на роскошном персидском ковре, восседала Юмэко. Она сидела в позе лотоса, её спина была идеально пряма, а руки лежали на коленях ладонями вниз. Её тело было воплощением неподвижности, застывшим контрапунктом бушующему на экранах хаосу. Но глаза... Глаза были живым торнадо, воронкой, втягивающей каждый пиксель, каждое движение. Её взгляд не скользил — он сканировал, выхватывая из кадров не лица, а данные. На центральном мониторе группа Треф, словно стая пираний, загоняла в угол перепуганного студента с Тузом Червей. Юмэко видела не жертву и агрессоров. Она видела вероятность. Дрожащие руки мальчика, его бегающий взгляд — коэффициент паники, 87%. Агрессивная, но нескоординированная толчея Треф — низкая групповая эффективность, высокий риск внутреннего конфликта при дележе добычи.  Скука. Она была густой, как сироп, и такой же приторной. Все эти метания, эти примитивные интриги и силовые захваты — не игра, а жалкая пародия на неё. Предсказуемые ходы предсказуемых людей. Единственным живым, не-скучным объектом во всей вселенной была Кира. Рядом, за массивным столом из чёрного дерева, Кира изучала финансовые отчёты. Лёгкий серебристый свет планшета мягко освещал её лицо, подчёркивая безупречные линии бровей, сосредоточенно сведённых. Её пальцы изредка скользили по экрану, листая страницы, полные цифр и графиков, которые, без сомнения, были куда сложнее и увлекательнее, чем любая «Охота на Тузa». Она была здесь, на расстоянии вытянутой руки — живое, дышащее воплощение той власти и сложности, которой так не хватало Юмэко в игре. И при этом — бесконечно далеко, в мире, куда та не была допущена. Тишину разрезал резкий, пронзительный звонок внутреннего телефона. Не обычный гудок, а тревожный, двухтональный сигнал, обозначающий экстренный вызов на общую громкую связь. Кира, не отрывая взгляда от планшета, плавным движением нажала кнопку. — Говорите. Голос в динамиках не просто дрожал — он вибрировал от подавляемого ужаса, каждое слово вырывалось с усилием, будто сквозь стиснутые зубы. — Президент Тимуров. Происшествие с вашей сестрой. Рири… Она заблокирована в служебном лифте, восточное крыло. — последовала короткая, нервная пауза, слышно было лишь прерывистое дыхание. — Система диагностирует критический сбой. Двери не реагируют на аварийные протоколы. Сигнал тревоги… не выходит. Мы пытаемся связаться с техническим отделом, но  Юмэко не шелохнулась. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но её зрачки, до этого впитывавшие информацию с экранов, резко сузились, словно от внезапной вспышки света. Её взгляд медленно, с почти механической плавностью, переполз с мониторов на профиль Киры. Такая же неподвижная, Кира парировала панику ледяным вопросом, выверенным как хирургический инструмент: — Конкретный номер лифта. — Восточный-четыре! — голос на другом конце сорвался в почти истеричный визг. — Президент, она не выходит на связь! Мы… мы слышим через дверь… звуки. Неясные. Скребущие. Кира отодвинула планшет. Её движения, всегда выверенные и экономичные, сейчас были наполнены скрытой энергией готовности к действию. Она поднялась. Шелк её пиджака шевельнулся, нарушив статику комнаты. — Продолжайте попытки связи. Я беру ситуацию под личный контроль. — она отключила связь, и в наступившей тишине её слова повисли железным эхом. Её взгляд на мгновение скользнул по Юмэко. В нём не было ни страха, ни просьбы о помощи. Был лишь безмолвный, не допускающий возражений приказ, отчеканенный в глубине ледяных зрачков: «Твоя позиция — здесь. Ни шага с места». Затем она развернулась и направилась к двери. Её каблуки отстукивали по паркету чёткий, быстрый ритм, контрастирующий с гробовой тишиной, что она оставляла за собой. Юмэко наблюдала за её уходом. Её тело всё ещё было неподвижным, но внутри всё застыло в напряжённом ожидании. Мир сузился до звука удаляющихся шагов. Это было уже за гранью системного сбоя. Это пахло угрозой. Но рациональная часть сознания Юмэко тут же восстала против этой картины. Это было... нелепо. Неправдоподобно. Это было совсем не похоже на Рири. Возможно, Юмэко не знала её так же глубоко, как Кира, но она провела рядом с сестрой своей невесты достаточно времени, чтобы понять её фундаментальные принципы. Рири Тимурова не из тех, кто полагается на ненадёжные системы вроде лифтов во время активной фазы Игры. Она предпочла бы десять раз подняться по лестнице, чем добровольно поместить себя в металлический ящик, откуда нет путей для отступления. И уж точно Рири не из тех, кого пугает перспектива застрять в темноте. Скорее, она начала бы холодно анализировать слабые точки конструкции. Так откуда же эти звуки? Эти «скребущие» шумы, о которых доложили? Ледяная волна осознания прокатилась по спине Юмэко, хотя её лицо оставалось маской невозмутимости. Неужели... Крик. Не из динамиков. Он был приглушённым, доносящимся из-за массивной дубовой двери, но от этого не менее пронзительным. Короткий, резкий, женский крик, в котором читался не страх, а скорее шок, ярость и… физическая боль. Это был голос Киры. В тот миг неподвижность Юмэко взорвалась изнутри. — Юмэ— Её имя, сорвавшееся с губ её возлюбленной, было обрублено на полуслове — не криком, а резким, удушающим звуком, словно говорящему с силой прижали ладонь ко рту. Этого хватило. Юмэко взметнулась с ковра с такой скоростью, что воздух свистнул, разорванный движением. Её тело, мгновение назад бывшее воплощением медитативной статики, теперь представляло собой сжатую пружину, готовую распрямиться. В её сознании, сверхъестественно ясном, уже строились и тут же отметались маршруты отступления, варианты контратаки, оценка угроз. Но её ноги уже несли её не к Кире — та дверь была заблокирована телом противника и, что гораздо важнее, самой волей Киры, приказавшей ей оставаться на месте. Её долг теперь был иным: выжить, чтобы отомстить. Она рванулась вглубь Зала Совета, к запасному выходу, скрытому за панелью с архивными стеллажами. Но её расчёт, всегда безупречный, на этот раз столкнулся с чужим, не менее изощрённым. Дверь распахнулась прежде, чем она успела до неё добежать. И не с глухим стуком, а с тихим, почти вежливым шипением гидравлики. На пороге, заливая собой весь проём, стояли четверо. Не беспорядочная толпа, а слаженная группа. Их тёмно-бордовые блейзеры с эмблемой Червей были безупречны, а позы — расслабленно-готовые. Они не улыбались. Они просто заполняли собой пространство. — Джабами-сан, — произнёс один из них, его голос был ровным, почти почтительным, но в нём не было ни капли тепла. — Игра окончена. Просим сдать карту. Юмэко замерла на мгновение, её грудь вздымалась, но не от страха, а от ярости. Её взгляд, острый как бритва, скользнул по их лицам, оценивая, вычисляя слабину.  План «А» пал. Начинался план «Б» — отвлекающий манёвр и рывок к главному входу. Она понеслась вдоль длинного стола, снося на ходу стопки бумаг, её тёмные глаза искали хоть что-то, что можно было использовать как оружие. Но когда она влетела в главный холл, её ждал тот же безрадостный спектакль. Ещё трое студентов из Червей уже стояли там, перекрывая путь к свобоге. Их прибытие было тактически безупречным — они не преследовали её, они предвосхитили её маршрут. Оказавшись в ловушке, Юмэко не сдалась. Она не кричала. Она сражалась. Её движения были не отточенными приёмами, а яростными, почти уличными всплесками отчаяния. Она пиналась, кусалась, вырывалась, её тело извивалось в чужих хватках, как пойманная змея. Она была вихрем шелка, ярости и отточенных каблуков. Но против чисел и предварительного планирования ярость бессильна. Одни руки схватили её за запястья, сжимая до хруста в костях. Другие — обхватили её сзади, поднимая с пола. Она дёргалась, извивалась, её дыхание стало прерывистым свистом. Она видела лицо одного из нападавших так близко, что могла разглядеть капли пота на его виске. — Рири! — её крик не был криком ужаса. Это был тактический сигнал, призыв к оружию, отточенный и ясный, рассчитанный на то, чтобы донестись до единственного ума в этом здании, способного оценить ситуацию с такой же холодной ясностью. — Ри— Чья-то ладонь, грубая и потная, с силой вжалась ей в рот, заглушая второй слог. Но было уже поздно. Сообщение отправлено. И в этот момент её взгляд, яростный и фокусированный, встретился с взглядом Киры. Та стояла всего в нескольких шагах. Райан и ещё один крупный студент держали её, её руки были скручены за спиной в неестественном, унизительном положении. Идеальная причёска Киры была нарушена, несколько тёмных прядей выбились и падали на её лоб. Но самое шокирующее, самое невыносимое — это была алая капелька крови в углу её губ, роковой контраст с холодной синевой её помады. Посмели. Мысль была не словом, а чистой, раскалённой реакцией в мозгу, белым шумом ярости. Посмели прикоснуться к ней. Посмели оставить на ней след. На Кире. На моей Кире. План, холодный и безжалостный, сформировался в её сознании за долю секунды, пока её губы были сжаты чужой рукой. Пять минут. У меня есть пять минут, чтобы сбежать и обменяться картой. Пять минут, пока они не доставили нас в точку сбора и не сверили карты. Они прикоснулись к Кире. Осквернили её неприкосновенность. Пустили кровь на её идеальных, бесстрастных губах, которые для Юмэко были святыней. Вдох. Воздух обжёг лёгкие, наполняя их не кислородом, а обетом мести. Выдох. Страх испарился. Осталась только математика расстояния и времени. Как далеко? Мысленная карта кампуса развернулась перед её внутренним взором. Если Дори не ушла далеко от того места, где я видела её на экранах… то за две минуты я смогу до неё добежать. Ещё минута на обмен. Две минуты на возвращение до того, как истекут пять. Вдох. Образ Киры. Её сжатые губы. Её взгляд, полный не гнева, но ледяного, безмолвного ожидания. Она смотрит на меня. Она ждёт. Выдох. Она резко приподняла ноги, перенеся весь вес на руки держащих её людей, и молниеносным движением сбросила с себя каблуки. Левой ногой, теперь босой и цепкой, она с силой ткнулась назад, точно в коленную чашечку одного из державших её парней. Раздался не крик, а сдавленный, животный стон, и хватка его тут же ослабла. В тот же миг она впилась зубами в ладонь, зажимавшую её рот. Она смыкала челюсти до тех пор, пока её вкусовые рецепторы не распознали тёплый, солёно-металлический привкус крови, хлюпающей на её языке. Рука дёрнулась прочь с отвращённым воплем. Свобода длилась менее секунды. Но ей хватило и этого. Она рванула вперёд, оттолкнувшись босыми ногами от холодного паркета, оставив на нём алые капли чужой крови. Она не оглядывалась. Оглядываться — для тех, кого терзают сомнения. У неё их не было. Её спина была открыта, но её цель — прямо перед ней. Воздух обжёг горло, когда она набрала его в лёгкие, и её голос, сорванный и хриплый, прорезал гулкую тишину коридора. — ДОРИ! Имя прозвучало не как просьба, а как призыв к оружию, как пароль, открывающий врата в ад. Она мысленно проигрывала карту кампуса. Библиотека. Старый корпус. Если повезёт, она уже внутри или просто ждёт, сложа руки, пока мир вокруг не загорится. Лёгкие снова наполнились воздухом, на этот раз глубже, чтобы выкрикнуть былое имя с силой снаряда. — ДОРИ! И тут же, словно холодная вода, окатила её трезвая, прагматичная мысль, пронесшаяся фоном к её бегу. Если кто-то из Дома Червей пустил кровь Кире… его дисквалифицируют. Нарушение правила. Но я… я только что укусила человека. В их глазах — это то же самое. Они дисквалифицируют и его, и меня. Эта мысль не вызвала в ней страха. Лишь ледяное, безразличное презрение. Правила были для пешек. Она же играла за ту, кто эти правила писала. И если для спасения своей королевы ей приходилось временно выйти за их рамки, сжечь дотла свою репутацию и свою карьеру в этой игре — она сделала бы это с улыбкой. Всё это было прахом по сравнению с одной каплей крови на губах Киры. И потому она бежала вперёд, босая, окровавленная, преследуемая, но не побеждённая. Она бежала к хаосу, потому что только в его сердце можно было найти спасение для своего порядка — для неё.

***

Распахнув массивные дубовые двери библиотеки, Юмэко ворвалась не как студентка, а как ураган, приносящий с собой запах адреналина и свежей крови. Её босые ноги отпечатались на старом паркете, волосы были в беспорядке, а в глазах горел тот самый дикий, неуправляемый огонь, который Дори ценила больше всего. Она метнулась между стеллажами, её взгляд, сканирующий тени, выхватил знакомый силуэт.  Не тратя времени на объяснения, Юмэко с силой втолкнула Дори в узкий проход между полками, прижав к старинным фолиантам. Воздух вырвался из её лёгких тяжёлым, хриплым прерывистым дыханием. — Меняемся картами, — выдохнула она, и её голос был низким и срочным.  Она сунула руку за пояс и вытащила свой Туз Бубен. Карта была слегка помята, на её перламутровом углу алело крошечное пятно — не её кровь. Она протянула её Дори.  — У меня осталось чуть меньше трёх минут. Дори даже не подняла бровь. Не было ни вопроса «Почему?», ни удивлённого «Что случилось?». Её губы растянулись в медленной, понимающей ухмылке, будто она только и ждала этого момента. Её пальцы, быстрые и ловкие, как у карманника, тут же нырнули в складки её пёстрого пиджака и извлекли оттуда другую карту — Семёрку Бубен. Без единого слова она вложила её в липкую от пота ладонь Юмэко. Ритуал занял менее двух секунд. — Они ходят толпой, как стадо овец, — прошептала Юмэко, и на её окровавленных губах расцвела ослепительная, безумная и по-настоящему, по-детски счастливая улыбка. В её глазах читалось не отчаяние беглеца, а восторг архитектора, чей самый гениальный план вот-вот должен был сработать. — Лучше беги и найди Чада и Рири. Скажи им... что начинается финальный акт. Она отступила на шаг, сжимая в кулаке новую, гораздо менее ценную карту. — И обеспечь нам победу. Дори метнулась в противоположный проход между стеллажами, её тёмный силуэт растворился в полумраке библиотеки буквально за секунду до того, как в их укрытие ворвалась буря. Из-за угла, тяжёло дыша и сжимая в белых от злости пальцах свои карты, появились четверо студентов из Дома Червей. Их форма была помята, у одного из парней на колене проступало багровое пятно, а на лице другого застыла маска ярости. Они были разъярены, унижены и полны решимости покончить с этим. Их взгляды упали на Юмэко. Она стояла посреди прохода, босая, с растрёпанными волосами и разбитой губой, но с осанкой королевы, осматривающих своих подданных. На её лице сияла широкая, беззаботная улыбка, которая сводила с ума и пугала одновременно. — Ну что ж, — её голос прозвучал сладко и игриво, словно она предлагала им чай, а не готовилась к бою. — Раз уж у нас в распоряжении осталось аж целых две минуты… Непозволительная роскошь тратить их на скучные погони, не находите? Думаю, теперь мы наконец-то можем повеселиться по-настоящему. Прежде чем кто-либо успел среагировать, её пальцы извлекли из складок одежды карту. Она не просто показала её. Она легким, почти небрежным щелчком запястья подбросила её в воздух. Пятнистая карта, вращаясь, полетела вверх, к пыльным библиотечным сводам, на мгновение приковав к себе взгляды всех четверых. Это была доли секунды, микроскопическая брешь в их внимании. И этого хватило. Юмэко не стала прорываться сквозь них. Она сделала стремительный шаг вперёд, и её ладонь, раскрытая, но отнюдь не мягкая, со звонким, отчётливым шлепком встретилась со щекой того парня, чью руку она искусала ранее. Это не был удар, чтобы причинить боль. Это был акт унижения. Карта упала на пол. А в наступившей тишине зазвучал её безмятежный, леденящий душу смех. Игра была далека от завершения, но для Юмэко Джабами она только что перешла на свой, единственно верный уровень — уровень чистого, беспримесного хаоса.

***

Дверь в личные апартаменты Киры была единственным местом в университете, где Юмэко позволяла себе не сдерживать шаг. Она влетела внутрь, едва не сорвав замок с петель, и захлопнула её за спиной с таким грохотом, что по стенам побежала трещина поспешной тишины. Её грудь вздымалась, впитывая знакомый, стерильный воздух, пахнущий холодным цветочным парфюмом и властью. Свет был приглушён. И там, в центре комнаты, на большой кровати сидела Кира. Она была цела. Неприкосновенна. Жива. Это осознание ударило в Юмэко с такой силой, что на мгновение у неё подкосились ноги. Чёрт возьми, эти ничтожества могли сделать с ней что угодно. Оставлять свою невесту на попрание в толпе варваров дольше, чем на эти десять, растянувшихся в вечность, минут — было преступлением, которого она себе никогда не простила бы. — Тебе необязательно было так рисковать, — голос Киры донёсся из полумрака. Он был ровным, но в нём не было привычной стали. Скорее, усталой гладью озера после бури. — Ты ведь понимаешь это, да? Знает. Разумом Юмэко понимала это прекрасно. Но её внутреннее чутье, её когтистое, одержимое нутро знало нечто иное. Оно помнило, как грубые руки впивались в изящные запястья Киры. Оно видело, как алела капля крови на её безупречных, холодных губах, оскверняя их совершенство. Они посмели прикоснуться. Приблизиться без дозволения. Нарушить священную дистанцию, которую она сама, Юмэко, боготворила и соблюдала с трепетом. Она заставила себя сделать шаг вглубь комнаты, её босые ноги бесшумно скользнули по тёмному паркету. — Но где же в этом азарт, моя любовь? — её собственный голос прозвучал тише обычного, в нём не было привычной игривой ноты, лишь лёгкая, уставшая уязвимость. — Следовать правилам… это для тех, кто боится их переписать. Не дожидаясь ответа, она пересекла комнату и опустилась на край её широкой, строгой кровати. Рядом с собой она поставила маленькую, но укомплектованную до блеска аптечку, которую принесла с собой.  Абсурдность ситуации висела в воздухе, горькая и невысказанная: Юмэко только что в одиночку сражалась с группой одержимых местью юношей. Её кофта была порвана у плеча, на скуле проступал синеватый кровоподтёк, а сустав на запястье ныло от вывиха. А она пришла сюда — к той, на чьём лице был лишь один крошечный порез, — чтобы перевязать её раны. Потому что Кира заслуживала заботы. Вселенской, тотальной, безоговорочной. Она была эпицентром, причиной, смыслом. Всё, что делала Юмэко, всё, чем она была — всё это вращалось вокруг неё. И именно поэтому, пока её пальцы с заученной точностью находили в аптечке антисептик и стерильные салфетки, внутри неё разверзалась ледяная пустота. Она снова посмотрела на едва заметную царапину на губе Киры. Она оставила её истекать кровью. Пусть и метафорически. Пусть всего на десять минут. Но она отвернулась, убежала, позволила этому осквернению длиться. Позволила боли, пусть и микроскопической, существовать в мире, где должна была царить только её, Кирина, безупречная воля. Острый шпиль вины вонзился ей под рёбра, холодный и безошибочный. Она потянулась рукой, чтобы аккуратно, кончиком пропитанной антисептиком салфетки, обработать ранку. Но её пальцы вдруг замерли в сантиметре от кожи Киры, слегка дрогнув. Она чувствовала себя виноватой. Не за нарушение правил. Не за свой вид. А за то, что не смогла стать безупречным щитом. Она… не заслуживает её. Эта мысль, тихая и разрушительная, пронеслась в голове, и впервые за долгое время её улыбка, которую она всегда носила как доспехи, окончательно погасла. В её сияющих глазах, обычно полных безумного восторга, читалась лишь тихая, почтительная скорбь. — Я знаю, что после всего, что было в школе, остался определённый осадок, — начала Кира, её голос приобрёл редкую, почти экспериментальную мягкость. — Но я не считаю, что ты должна до сих пор… — Нет. Этот слог вырвался у Юмэко не как резкий отпор, а как быстрое, инстинктивное движение — словно она отшатнулась от прикосновения к раскалённому металлу. Её пальцы сжали край аптечки до побеления костяшек. Мысленно она позволила себе на мгновение погрузиться в те дни. Да, в этом хаосе были моменты, которые она лелеяла, как драгоценности: первые леденящие душу взгляды, некоторые порывы жестокости, которые она ошибочно воспринимала как знаки внимания.  Но не всё.  Точнее, не они.  Не Саяка с её ядовитой, притворной преданностью. И не тот парниша… Боже, как же его звали? Её память намеренно стирала его имя, оставляя лишь горький осадок. Юмэко ненавидела их всеми фибрами души. Ненавидела те долгие, унизительные месяцы, когда ей приходилось мириться с их присутствием в орбите Киры, словно она была всего лишь одной из многих планет, вращающихся вокруг её солнца. — Юмэко? Голос Киры, позвавший её по имени, вывел её из мрачного транса. Он прозвучал негромко, но с той интонацией, которую Юмэко слышала лишь в самые редкие, неприкрытые моменты. — Мм? — она подняла голову, и её огромные глаза, ещё секунду назад затуманенные болью прошлого, теперь были широко раскрыты, словно она пыталась впитать в себя каждый её микровыражение. Кира медленно повернулась к ней. Свет из окна выхватывал её профиль, и в её обычно нечитаемом взгляде плескалось что-то сложное, почти… признательное. — Эти минуты, — начала она, и каждое слово падало в тишину комнаты с весом отлитого из чистого серебра слитка, — Когда тебя не было рядом… были для меня настоящей пыткой. Она сделала крошечную, почти незаметную паузу, давая этим словам просочиться в самое нутро Юмэко. — Я скучала по тебе. Ох. Простое сочетание слов. Всего четыре слова. Но они обрушились на Юмэко с силой цунами, смывая всю её ярость, всю вину, весь чёрный осадок прошлого. Её разум, секунду назад бывший полем боя, мгновенно утих, превратившись в тёплую, бесформенную и счастливую кашу. Это было чудовищно несправедливо. Как пара фраз, произнесённых таким красивым голосом, могли так легко перекроить всю её вселенную, подчинить её себе целиком? Обретя вдруг новую, лихорадочную энергию, Юмэко с сияющей, полной надежды улыбкой выпалила: — Мы можем заняться сексом после того, как я обработаю твою рану. На этот раз реакция Киры была мгновенной. Она не улыбнулась. Она тихо, почти частным образом, хихикнула. Звук был низким, бархатным и бесконечно снисходительным. — Нет, — ответила она, и в её глазах вновь заплясали знакомые Юмэко холодные искорки азарта. — Игра ещё не закончилась. Я всё ещё в игре. Я просто… — она слегка наклонила голову, — пришла сюда, зная, что ты будешь меня искать. И вот тогда, столь же внезапно, как и пришло блаженство, на Юмэко накатила новая волна. Глаза её наполнились не детскими капризными слезами, а горячими, щемящими струйками горького облегчения, крушения надежд и всепоглощающей нежности. Она собиралась плакать. И не только потому, что Кира отказала ей в сексе — хотя, чёрт возьми, и это тоже было весомой причиной для траура! В общем, всё это было неважно.