она носит поцелуи как аксессуар

Юмэко стояла на ковре ручной работы, погруженная в состояние, близкое к кататонии. Ее тело было полностью парализовано тиранией обожания. Она была воском в руках своего скульптора. Кира, находясь спереди, застегивала на ней рубашку. Это был ритуал, медленный и методичный. Каждое движение ее пальцев — холодных, точных, неумолимых — было тщательно выверенным актом обладания.  Ее разум, однако, не мог молчать долго. Он был похож на сверхкомпьютер, даже в состоянии блаженства производивший триллионы операций в секунду. Лезвие её интеллекта не тупело даже тогда, когда она сама была воском. Из этого океана обожания, как острые черные скалы, начали проступать образы. Мэри. Она была в подвале кампуса, где собирала свою новую игрушку — гильотину. Не бутафорскую, а самую что ни на есть настоящую. — Гильотина будет подставная? — голос Киры разрезал тишину, ровный и лишенный всякой любопытствующей интонации. Она застегнула последнюю пуговицу у ворота, ее пальцы на мгновение задержались на ключице Юмэко. Юмэко закрыла глаза, вдыхая аромат ее духов, смешанный с собственным возбужденным потом. — Не знаю, — ее ответ был выдохом, чистым и лишенным притворства. В присутствии Киры любая ложь, даже самая изощренная, казалась кощунством. — Я не спрашивала. Она позволила себе усмехнуться, мысленным взором видя, как Мэри, с хищным прищуром, проверяет натяжение троса или смазывает маслом направляющие лезвия. — Мэри... стала придерживаться правил, — произнесла Юмэко, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — После нашего последнего... педагогического эксперимента. — она почувствовала, как пальцы Киры на мгновение замерли на ее талии. — Но в искусстве стратегического мошенничества ей по-прежнему нет равных.  Но согласиться ли Райан?  Юмэко поймала себя на том, что вновь и вновь прокручивает в памяти финал Игры Домов. Не свой триумф, а лицо Райана в момент поражения. В его глазах не было ярости или стыда — лишь глубокая, почти детская озадаченность. Он выглядел не как проигравший, а как человек, который прочитал условие задачи и вдруг осознал, что не знает ни одного языка, на котором оно написано. Согласится ли он? — вновь пронеслось у нее в голове. Согласится ли он вставить пальцы в гильотину, даже если лезвие в ней может оказаться ненастоящим? Для этого нужна не храбрость. Для этого нужна одержимость. А он был всего лишь озадачен. Или нет? Может, она ошиблась? Может, в этой озадаченности скрывалось нечто большее — первая трещина в его простом мире, куда уже начинала просачиваться их сложная, опасная правда? Мысль была такой интригующей, что Юмэко чуть не застонала от досады. Она ушла тогда слишком поспешно, не дав ему ни слова, ни взгляда. Она оставила его наедине с его недоумением. — Следующая будет игра с Рири? —спросила Кира, проводя ладонью по плечу Юмэко, чтобы сгладить складку на ткани. Жест был одновременно интимным и оценивающим. — Или её амбиции всё ещё ограничиваются ролью зрителя в наших... предприятиях? — Её амбиции под вопросом, пока мы не получим благословение, — парировала Юмэко, наслаждаясь этой словесной партией. — Директриса Романофф может закрыть глаза на гильотину как на театральный реквизит. Но фехтование до первой крови? — она подняла на Киру взгляд, полный наигранной невинности. — Наталья Романофф боится двух вещей: скандалов в прессе и падения акций. Я предоставлю ей третий вариант, — голос Киры стал тише, но от этого только твёрже. — Её согласие будет получено. Ваша задача — сделать так, чтобы зрелище того стоило. Уголки губ Юмэко дрогнули в лёгкой улыбке. Её поражало, с каким аристократичным безразличием Кира относилась к их главному развлечению. Пока они с Советом продумывали каждый тактический ход, Кира парила над схваткой, утопая в общении с инвесторами и финансовых отчётах. Она была... деловой. Неприступной. И от этого — такой невыносимо красивой. Юмэко поймала себя на мысли, представляя недалёкое будущее: Кира во главе корпорации «Тимуров» в ультра-узком костюме от кутюр, который Юмэко будет с наслаждением распаковывать с неё по вечерам, как самый дорогой и желанный подарок. — Что за улыбка? — Голос Киры, окрашенный лёгким, снисходительным смешком, вывел её из грёз. Я представляю, как разрываю на тебе этот костюм зубами. Конечно, она этого не скажет. Не сейчас. — Я просто восхищаюсь твоей... эффективностью, — сказала вслух Юмэко, притворно опуская глаза. — Ты как дорогой выдержанный коньяк. С годами становишься только ценнее, а удар по голове — только сильнее. Кира закатила глаза с таким видом, будто слышала это тысячу раз, и в ответ резко, почти жестоко, затянула галстук Юмэко. Шёлк врезался в горло, перехватывая дыхание. — Ты подхалимка, — констатировала Кира, её голос был низким и бархатным. И прежде чем Юмэко успела сделать вдох, губы Киры прижались к её губам — короткий, властный, почти деловой поцелуй, не оставляющий пространства для дискуссий. Отстранившись, Кира окинула её взглядом с ног до головы — холодным, оценивающим, собственническим. — Готово. Идеально.

***

Подвал пах озоном от прожекторов и сладковатым, тревожным ароматом человеческого пота. Единственным источником света были ослепительные софиты, смонтированные на штативах. Их резкие лучи выжигали глаза, выхватывая из кромешной тьмы центр композиции — массивную, угрюмую конструкцию из полированного дерева и темного металла. Гильотина. Она стояла там, как языческий идол, обещая не смерть, но нечто, возможно, более изощренное — квинтэссенцию риска. — Присаживайся, — голос Мэри прозвучал ровно, без эмоций, словно она приглашала его не на игрище с лезвием, а на чашку чая. Её палец с безупречным маникюром указал на стул, стоящий напротив механизма. Жест был не предложением, но приказом, облаченным в безупречные манеры. Прежде чем занять своё место, Мэри с автоматической, почти церемониальной точностью поправила складки своей юбки. Её движения были лишены суеты, лишь отточенная эффективность. В подвале не было много зрителей — лишь небольшая группа студентов, чьи лица были скрыты в тенях за ослепительным светом софитов. Они стояли неподвижно, как статуи, их тихое, почти призрачное присутствие создавало гнетущее ощущение осуждения. Но главными наблюдателями были не они. В углах помещения затаились камеры видеонаблюдения. Юмэко позаботилась о том, чтобы каждый момент этого спектакля был запечатлен. Это шоу было не для живой аудитории, а для холодного, бездушного архива, для последующего анализа и, возможно, для избранных зрителей в будущем. Неужели он согласился? — мысль пронеслась в голове Юмэко с ликующим трепетом, пока она парила в пространстве, как тёмная бабочка. — Эта овца добровольно легла на алтарь, поверив, что её лишь слегка пощиплют? Какая трогательная, какая восхитительная глупость! Её губы растянулись в улыбку — широкую, сияющую, настолько искусно сконструированную, что она казалась единственно искренней вещью в этой комнате, полной фальши. Она подошла к Райану сзади, и её руки, лёгкие и холодные, как прикосновение призрака, легли ему на плечи. Она почувствовала, как его мышцы напряглись в струну под тонкой тканью пиджака. Наклонившись, она приблизила губы к его уху, и её шёпот был сладким ядом, обволакивающим сознание. — Ну что, дорогой Райан? — её голос был томным, как шёлк, скользящий по коже. — Какие ощущения? Предвкушение невыразимого? Дрожь первобытного ужаса перед неизвестностью? Или… ты всё ещё пытаешься рассчитать вероятность, с которой это лезвие коснётся твоей плоти? Райан медленно, будто против воли, поднял на неё взгляд. Его глаза, обычно полные вызова или наивной решимости, теперь были остекленевшими от попытки осмыслить абсурд. — Скажите мне, мисс Джабами, — его голос сорвался на хрип, — все члены вашего Совета… слегка безумны? Да.  Юмэко рассмеялась — лёгкий, серебристый смех, который звенел в натянутой тишине подвала, как разбивающийся хрусталь. Разумеется. — О, мой милый, — прошептала она, и её пальцы нежно сжали его напряжённые плечи в подобии утешения. — «Безумие» — это такой примитивный, такой грубый ярлык для того, что ты видишь.  Хотя, возможно, Чад, Мэри и Руна казались со стороны более сдержанными, их странности — более управляемыми. Но это поверхностное впечатление было самой опасной иллюзией. Отсутствие театральной истерии не только не означало отсутствия безумия, но и служило его самой изощренной маской.  Она выпрямилась, её тень накрыла его, и на её лице вновь расцвела успокаивающая, почти материнская улыбка. — Но не тревожь своё милое сердечко насчёт Мэри. Она не безумна. Она… прагматична. Я почти уверена, что лезвие — не более чем муляж. А если оно и настоящее, то, будь спокоен, его ход будет тщательно ограничен. Какой-нибудь предохранительный стопор не позволит ему коснуться этих драгоценных пальчиков. Так что расслабься и получай удовольствие. С этими словами, полными сладкой лжи и двусмысленности, она плавно отступила, её каблуки отстучали по бетонному полу прощальный аккорд. Её путь лежал к неподвижной фигуре у стены, слившейся с тенями. — Переживаешь? — её голос прозвучал как ласковый шепот, предназначенный только для двоих, но каждое слово в нём было отточенным клинком. — Нет, — парировала Рири, и её ответ был резким, почти рубящим, как удар отточенной стали. Слишком быстро. Слишком громко для её обычной сдержанности. Значит, переживает. Мысль Юмэко пронеслась с ликующим холодком. Она пытается загнать свою тревогу в рамки логики, но логика здесь бессильна. Значит, лезвие настоящее. О, Мэри, ты превзошла саму себя. В этот момент Райан перерезал верёвку. Механизм щёлкнул, но лезвие, сверкнув в свете, лишь дрогнуло и замерло, не совершив своего смертоносного пути. Коллективный, сдавленный вздох облегчения пронёсся по рядам студентов, но Юмэко уловила в нём и нотку разочарования. Зрителям было обещано кровавое зрелище, а получили лишь дешёвый фокус. — Мэри не самоубийца, — проговорила Рири, и на этот раз её слова прозвучали тише, обращённые больше к самой себе, чем к собеседнице. — Она знает, что делает. И Кира… никогда бы не позволила ей так откровенно подставляться. Это нерационально. Её слова, эти тихие, настойчивые заклинания, призванные усмирить внутреннюю бурю, были безжалостно перерублены. Лёгкий, почти призрачный скрип петлей — и дверь распахнулась. И в проёме, очерченная резким светом коридора, возникла она. Кира. Её появление не было просто входом в комнату. Это был сдвиг в самой реальности подвала. Воздух, секунду назад висевший тяжёлым и неподвижным, вдруг сгустился, стал упругим и звенящим, будто пространство натянули до предела, как струну. Не нужно было ни слова, ни взгляда — одно лишь её безмолвное присутствие перетянуло на себя всё внимание, обесточив предшествующий спектакль. Гильотина, Мэри, дрожащий Райан — всё это мгновенно поблёкло, стало всего лишь фоном для единственной главной фигуры. Но она была не одна. Рядом с ней, отставая на полшага, следовал Майкл. Это зрелище было почти что милым — то, как он, взрослый и, без сомнения, влиятельный мужчина, всё ещё шёл за ней с той же преданностью тени, словно годы не смогли стереть этот рефлекс. Он не одобрял её методы «лидерства» — это читалось в каждой линии его сдержанной позы, — но и не мог от них отказаться. А ведь и в школьные годы он был предан, — пронеслось в голове у Юмэко с внезапной, ревнивой остротой. Может, чуть меньше, чем я? Или меньше, чем Рири? А может, его преданность была просто иного рода — не пламенной и всепоглощающей, а тихой, как фундамент, на котором стоит дом. И оттого — не менее прочной. Воздух, сгущённый появлением Киры, не рассеялся, а лишь уплотнился, наполнившись новым, томительным смыслом. Её взгляд, холодный и безоценочный, скользнул по гильотине, по сидящим фигурам, и наконец остановился на Юмэко. — Продолжайте, — её голос был тише шелеста, но он прорезал тишину точнее любого ножа. Щелчок. Лезвие дёрнулось и замерло, сверкнув в свете софитов ничтожной искрой в сравнении с холодным сиянием, исходившим от неё. Мэри передала ножницы Райану. Её палец, лежавший в отверстии, был неподвижен, как кусок мрамора, но это была неподвижность статуи перед живым божеством. Юмэко это виделось краем зрения — механический танец двух марионеток, чьи пальцы были пригвождены к дереву. Но её сознание, её зрение, её всё было приковано не к ним. Вся её вселенная сузилась до одной оси, одного гравитационного центра. Кира. Она стояла в стороне, её профиль в свете софитов был высечен изо льда и чистого, неразбавленного превосходства. Её руки были спрятаны в карманах тёмного пиджака, поза — расслабленной, почти скучающей. Но Юмэко, знавшая каждую микротрещину в этом совершенстве, видела — напряжение в линии её плеч, едва уловимую работу скул. Она не просто наблюдала. Она анализировала. И этот анализ был для Юмэко важнее любых зрелищ. Она смотрит на него, — пронеслось в голове Юмэко с уколом сладкой, ревнивой агонии. Её взгляд, способный дробить скалы, скользит по его бледному, вспотевшему лицу. Замечает ли она отблеск страха в его глазах? Или её божественное бесстрастие воспринимает его дрожь лишь как статистическую аномалию, погрешность в её безупречно выстроенной реальности? Щелчок. Снова Мэри. Лезвие дёрнулось, и этот звук был жалким щебетом на фоне громоподобной тишины, исходившей от Киры. Взгляд Киры медленно скользнул к Мэри. В нём мелькнуло что-то — не одобрение, не порицание.  Любопытство.  Она восхищается, — ликовало сердце Юмэко. Восхищается предсказуемостью Мэри. Видит в Мэри идеальный инструмент. Предсказуемый, острый, лишённый сомнений. Её безумие — это не хаос, а высшая форма прагматизма. Щелчок. Райан. Его дыхание стало слышным — прерывистым, хриплым, грубым и человечным в этом храме холодного совершенства. Кира не моргнула. Но её губы — эти безупречные, нетронутые губы, цветом напоминавшие застывший яд, — сомкнулись на долю миллиметра плотнее. Лёгкая, почти невидимая рябь разочарования пробежала по океанской глади её невозмутимости. Нет, — мысленно простонала Юмэко, чувствуя, как её собственная сущность трещит по швам от этой микроскопической тени на лице её божества. Ему не удается. Он не оправдывает. Он оскверняет её внимание своей слабостью. Он недостоин и пыли с её туфель. Её взгляда... её... И тут пространство разорвал звук. Не щелчок. Не привычный лязг. Это был оглушительный, металлический рёв, звук разрыва реальности. Звук тяжёлой, отполированной стали, сорвавшейся с упоров и несущейся вниз с неумолимой, окончательной скоростью, достойной лишь её приговоров. Юмэко резко, почти болезненно, перевела взгляд на гильотину, словно её насильно оторвали от лика божества. Её разум, всё ещё пылая отпечатком совершенства Киры, с трудом осознал, что земной спектакль, наконец, достиг своей кровавой кульминации. Мэри проиграла. Это был неизбежный, почти скучный итог, предсказуемый, как траектория падающего камня. Выражение её лица не изменилось — лишь лёгкая бровь взметнулась вверх. Но Райан… его реакция была шедевром. Его дыхание, сначала тихое и прерывистое, внезапно вырвалось наружу — глубокий, хриплый вопль, в котором смешались боль, шок и рвущаяся на свободу ярость. Это был звук ломающейся психики, трескающейся по всем швам. — Вы… — его голос сорвался, превратившись в оглушительный, животный рёв. — Вы все конченные ублюдки! Он рванулся с места с такой силой, что стул с грохотом отлетел назад и рухнул на бетонный пол. Юмэко отметила этот звук на периферии сознания, как регистрируют далёкий гром. Её взгляд, как стрелка компаса, всегда знавшая свой полюс, тут же нашёл Кира. И картина, которую она увидела, заставила ее грудь сжаться от приступа безумного, сладкого облегчения. Майкл уже стоял перед ней. Не рядом, не близко — а впереди. Его спина, обычно такая расслабленная, теперь была щитом. Его поза, лишенная всякой агрессии, была чистой функцией: барьер между Кирой и угрозой. Он защищает ее. Мысль пронеслась со скоростью света, и вместе с ней пришло кристально ясное понимание. Значит, мне не нужно беспокоить её своим присутствием. Значит, моя роль — здесь. — Вы насилуете психику и называете это игрой! — Райан метался, его движения были резкими, нескоординированными, порождёнными чистейшим адреналином отчаяния. Он был зрелищным крахом, воплощённым в плоти. — А ты… — его окровавленная рука дрожащим указательным пальцем ткнула в сторону Мэри, — ты, гребанная сука, знала! Ты знала, чем это кончится! Как ты могла… как ты могла позволить этому случиться?! В его голосе звучало не просто отвращение, а нечто более глубокое — экзистенциальный ужас перед существом, которое способно на такое холодное, расчётливое самоуничтожение. — Вы все… ненормальные! Уроды! — он продолжал кричать, размахивая руками, его слова теряли смысл, превращаясь в чистый, нефильтрованный вопль раненого зверя. Рири, до сих пор остававшаяся недвижимым изваянием, повернула голову. Её взгляд, холодный и тяжёлый, как свинец, скользнул с Райана на Юмэко. — Ты хочешь или… — её голос был ровным, без единой нотки напряжения, будто она спрашивала о выборе чая. Улыбка, что озарила лицо Юмэко, была ослепительной, почти экстатической. Рука с безупречным маникюром плавно указала вперёд, приглашая. — Ох, прошу вас, дамы вперед, — её голос звенел сладкой, почти колыбельной мелодией, жутким диссонансом на фоне рыданий и криков. — Я всего лишь скромная свидетельница. Не смею отнимать у вас право на первый танец. Усмешка Рири была быстрой и беззвучной, всего лишь искривлением уголка губ, прежде чем она двинулась с места. Её движение было не броском, а чем-то методичным — точным и неотвратимым, как ход часовой стрелки. Её пальцы впились в волосы Райана, и последовал глухой, влажный стук — звук лба, встречающегося с полированным деревом. Звук был негромким, но невероятно весомым, положив конец его крикам одним точным, безжалостным аккордом. И, возможно, на этом и следовало закончить. Райан откинул голову, его глаза, залитые слезами ярости и боли, были невероятно широки. В них читалась не просто физическая шока — оскорблённое, потрясённое недоумение. Его рот уже открывался, чтобы выплеснуть новую порцию ненависти, найти слова, которые могли бы хоть как-то унизить её, сравнять счёт. Но следующее, что он увидел, был не её каменный взгляд. Это был кулак Майкла. Удар был коротким, резким и деловым. Лишённым всякой театральности, чистая функциональность. Голова Райана дёрнулась назад, и его тело обмякло, окончательно и бесповоротно умолкнув. Вот это зрелище, — пронеслось в сознании Юмэко, и она почувствовала, как её губы сами растягиваются в восхищённой улыбке. Танец закончился. Совершенно. — Нужно уводить Киру отсюда, — её голос прозвучал тихо, но чётко, обращаясь к Майклу или к самой себе — уже было неважно. Это был следующий логичный ход в их бесконечной партии.

***

Юмэко сидела на краю кровати, её поза была одновременно покорной и властной. Кира сидела на её коленях — или, точнее, позволяла ей держать себя в этом положении. Её поза оставалась царственной, даже будучи заключённой в объятия её одержимой невесты. Пальцы Юмэко, обычно такие точные и уверенные за игровым столом, сейчас дрожали. Они скользили по обнажённой спине Киры, срываясь на рёбра, впиваясь в её бока. Она не просто держала её — она пыталась вдавить её в себя, стереть границы их тел.  Она приникла губами к только что обнажённой шее, к той изысканной, запретной линии, где бился пульс, который для Юмэко был единственным ритмом, имевшим значение. Дыхание её было горячим и прерывистым. Возможно, она была слишком тороплива — где-то сбоку с тихим шелестом висела порванная рубашка, перламутровая пуговица закатилась под стол. Возможно, это была не грубость, а просто голод, накопившийся за часы, проведённые вдали от неё. Просто — скука, которая для неё была тождественна остановке сердца. — Странно, — голос Киры прозвучал прямо над её ухом, ровный и разборчивый, будто они обсуждали отчёт, а не её губы оставляли влажные следы на её коже. — Что он сорвался именно на Мэри, а не на меня. Я была эпицентром его унижения. Логичнее было бы направить ярость на источник. Юмэко ответила нечленораздельным, глухим стоном, который затерялся в месте соединения её шеи и плеча. Её язык обрисовал дугу её ключицы, послышался тихий, влажный звук. Мышцы её бёдер напряглись под весом Киры, и это напряжение было сладчайшей пыткой. Логика, Райан, Совет — всё это было белым шумом, помехами. Для неё в эту секунду не существовало ничего, кроме обнажённой по пояс Киры — святой реликвии, внезапно оказавшейся в её распоряжении. — Думаешь, он... м-м... осмелится наброситься на Рири? — Кира начала вновь, но её бесстрастная интонация на этот раз дала крошечную трещину. Дыхание Юмэко стало горячее, её зубы легонько сомкнулись на чувствительном участке кожи у самого основания горла, и фраза оборвалась, превратившись в короткий, сдавленный выдох. — Мне бы не... ах! Это был уже не выдох, а резкий, непроизвольный стон, когда Юмэко, не в силах сдержать дрожь, слегка вдавила клыки, не чтобы сделать больно, а чтобы оставить след. Убедиться, что это не галлюцинация. Пометить свою территорию. Затем Кира двинулась. Её руки, до этого лежавшие на плечах Юмэко расслабленно, разом напряглись. Резкий, грубый, абсолютно властный толчок, который отбросил Юмэко назад. Она не сопротивлялась, её тело стало мягким и податливым. Она приземлилась на спину в глубине огромной кровати, бархатное покрывало поглотило её с тихим шорохом. Она лежала, раскинувшись, глядя снизу вверх на свою будущую жену, которая теперь парила над ней, заслоняя свет. И её глаза... Её глаза, должно быть, горели. Но не просто страстью или возбуждением. Они горели ослепительным, слепящим светом абсолютной любовью. Боже, — пронеслось в её воспалённом, опьянённом сознании, пока она лежала, всё ещё чувствуя на губах вкус её кожи. Я не могу. Не могу насладиться ею в полной мере. Не могу вместить её всю. Её слишком много. Она слишком совершенна, слишком реальна. В школе она зажималась с Кирой везде, где только могла, — в пыльных архивах, за тяжёлыми шторами актового зала, в лифте, задерживая дыхание, пока двери не закроются. Каждое прикосновение тогда было кражей, вымоленной у вселенной, и сопровождалось электрическим разрядом святотатства. Шоком от того, что ей это дозволили. Что её, Юмэко Джабами, недостойную, допускают так близко к солнцу. Теперь этот шок прошёл. Его сменило нечто гораздо более глубокое, прочное и, возможно, куда более опасное — тихая, бездонная уверенность. Она стала спокойнее. Не потому что страсть угасла. А потому что она знала: это её право. Её собственность. Её законная жена, завоёванная в долгой, изнурительной игре. Её божество в её постели. И ничто — ни Райан, ни Совет, ни весь внешний мир — не могло отнять это у неё. — Ты сегодня… просто с ума сойти, — её голос дрожал не от неуверенности, а от переполнявшего её благоговейного трепета. Кира сделала резкое, почти судорожное движение головой, отворачиваясь. Её пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, беспомощно сжали складки простыни. — Да, я… — она попыталась парировать, но её отточенный, холодный тон дал сбой, захлебнувшись в горле. — То есть… Ты меня отвлекаешь! Целенаправленно! Но ей нужно было это выговорить, выдохнуть, как заклинание — не для ушей Киры, а для самой себя, чтобы закрепить в реальности это хрупкое, невозможное чудо. Ибо в этот момент Кира была… обнажена. Не просто физически. Её истинное лицо, обычно скрытое за безупречным, отстранённым фасадом и слоем безупречного макияжа, было явлено во всей своей незащищённой красоте. Никакой пудры, скрывающей лёгкую рябь темных веснушек на переносице и скулах. Никакой помады на её губах, которые в состоянии покоя всегда были поджаты в тонкую, неодобрительную нить, а сейчас — припухшие, влажные, покусанные и беззащитные — казались ей самыми честными вещами во всей вселенной. Её охватывало нетерпеливое, почти болезненное желание. Она жаждала, чтобы ночь истлела поскорее. Она хотела видеть, как первый луч рассвета прокрадётся в комнату и упадёт на её лицо — не слепящий и резкий, а мягкий, золотистый, чтобы каждая из этих веснушек, каждая крошечная точка на её карте, отозвалась тёплым сиянием. Она хотела запечатлеть, как солнечный свет играет в искорках её ресниц, как он смягчает строгий изгиб её брови… — Рири будет фехтовать, — голос Киры прозвучал резко, пытаясь набросить на себя одеяло делового тона, но в нём слышалось раздражение, рождённое собственной слабостью. — И если мы установим правило «до первой крови», что, по-твоему, он должен будет сделать? Порезать её? Провести лезвием по её коже? Она попыталась приподняться, сделать хоть какое-то движение к ускользающему контролю, но Юмэко была быстрее. Её рука, обвивавшая талию Киры, сжалась, безжалостно притягивая её обратно. В следующее мгновение она перевернула их, и теперь уже Кира лежала на спине, а Юмэко парила над ней, заслоняя свет лампы, её тень поглощала всё пространство. И тогда началось поклонение. Юмэко склонилась над ней, и её губы, горячие и безжалостно нежные, прикоснулись к её коже. Это не были поцелуи страсти. Это был ритуал. Её губы касались уголка глаза, где пряталась крошечная, едва заметная веснушка. Затем скользили к виску, к другой, чуть более тёмной точке. Она целовала её кожу с надеждой, граничащей с отчаянием, — надеждой, что ей удастся запечатлеть каждую отдельную точку, каждую частицу её существа, что она сможет физически доказать свою абсолютную принадлежность ей, поцеловав каждую отметину, каждую черту, что делала Киру — Кирой.  — Мы продумали… каждую… мелочь, — она бормотала между этими бесконечными, прерывистыми прикосновениями, её слова тонули в её коже. — Тебе не о чем… беспокоиться… моя любовь. Тебе вообще… никогда… не стоит напрягать… эту прекрасную голову… Она поцеловала точку между её бровей. …пока мы с Советом… — её губы скользнули по скуле. …можем сделать… всё… за тебя.