По законам флаффного времени

Это плохо. Нет, на самом деле, это полный пиздец. Валентин тоскливо поглядывает на Лионеля, распаковывающего доставленную еду. На его кухне. Как будто так и надо. — Картофельные вафли с лососем и сливочным кремом, — безэмоционально объявляет Савиньяк, ставя на кофейный столик контейнер. — Я же угадал? Угадал. Во время болезни Придд может есть строго ограниченный набор блюд, а если возможности их достать нет, то не ест вовсе. Эти вот вафли он попросил, когда впервые при Лионеле болел ещё шесть лет назад. — Спасибо, — хрипит Валентин и переводит не менее тоскливый взгляд уже на еду. Вроде и хочется, а сил вставать нет — даже чтобы спустить ноги на пол и нормально поесть. Пару минут назад он намерил себе тридцать восемь и пять, и это ещё ничего, с такими цифрами Вальхен бегал по офису в медицинской маске и сдавал экзамены, но сейчас голова тяжёлая, тело ломит, сложно даже говорить. — Через час уже будет невкусно, — раздаётся над головой, но для того, чтобы взглянуть на Неля, нужно сменить положение. И тот, видимо, понимает, потому что в следующий миг опускается на колени у дивана, чтобы оказаться на одном уровне с Валентином. — И ты точно это не съешь. — Тяжело, — жалуется Придд, тихо, немного капризно, будто близкому человеку. Будто они не расставались четыре года назад, решив, что переезд в разные города делает отношения несохраняемыми, а отказываться от карьерных возможностей в их положении — несусветная глупость. По всем законам, спустя столько времени они должны были друг другу неловко улыбнуться, столкнувшись в магазине, спросить, как же так оба оказались в Хексберг, пообещать встретиться «на шадди» и больше никогда не пересекаться. Но Лионель ему написал. И они даже мило поговорили о том, что случилось за последнее время. О том, как Нель быстро вырос в головном офисе, и как его решили отправить в Хексберг поднимать новый филиал с нуля. И о том, как сюда занесло Валентина, который всегда неровно дышал к кибербезу и закинул резюме, как только узнал об открытии нового кластера, занимающегося самыми передовыми разработками. Разъехаться по разным концам страны, чтобы встретиться в третьей точке. Сюжет для тупого ромкома, но вот они, сидят вместе, словно не было пропасти в несколько лет, и ведут себя, как самые близкие люди. Но, расставшись под давлением внешних обстоятельств, разве возможно стать друг другу совсем чужими? Лионель помнит, что любит есть Валентин, а он знает, что Нель пьёт шадди без сливок и сахара и непременно чистит после этого зубы. — Выгонишь, если попробую покормить с ложки? — не дурацкая шутка, а резонный вопрос. Нелю не хочется скандала, но, видимо, хочется помочь, и потому он уточняет, каковы будут последствия инициативы. Предусмотрительный. Дальновидный. Как же ему этого не хватало в мужчинах, с которыми Валентин пробовал строить новые отношения. — Нет. Лионель поступает мудро: молчит. Размазывает крем по предварительно разрезанной вафле, насаживает разом её, кусочек лосося и ломтик огурца на вилку и медленно подносит к самому рту Валентина. Порция небольшая, как раз, чтобы не нужно было прилагать усилий для поглощения. От внимания к этой детали хочется рыдать. Потому что Лионель — не его. Он просто заботится о болеющем Валентине, с которым ещё раз столкнулся всё в том же магазине, потому что было бы невежливо бросить. Сейчас он уверится, что бывший не умрёт с голоду, пожелает скорого выздоровления и отправится покорять город и чужие сердца. Может, чьё-нибудь уже покорил, и своё от этого сжимается выкручивающим спазмом. От невозможности быть рядом и обнимать человека, которого всё ещё считаешь дорогим и которого хочется оставить себе. Он съедает половину порции, но на большее сил нет. Не столько из-за болезни, сколько от осознания, что вот сейчас Лионель уйдёт, и Валентин останется один. Не будет тизана по вечерам, склонившегося над ноутбуком Неля, строгих переписок и «я едва не открыл твоё фото во время обеда, ты абсолютно несносный мальчишка». Какая-то часть Валентина до сих пор тянется к человеку, с которым было теплее всего, даже если сначала казалось, что неприступнее Савиньяка никого нет. И хочется снова чувствовать себя особенным — потому, что смог проникнуть за стены, увидеть кусочек настоящего, погреться у сердца, которое только кажется холодным, а на деле раскалено добела. — Думаю, мне стоит признаться кое в чём. За спиной Лионеля шумит чайник, а сам он, в светлых брюках и не по сезону тонкой рубашке, опирается боком о барную стойку, кое-как отделяющую кухню от комнаты. Деловой и красивый, словно из бизнес-журнала. — Да? — ровно отзывается Валентин, уже представляя, что ему скажут. Что всё это было из вежливости, что, вообще-то, у Неля кто-то есть, и Вальхен ни в коем случае не должен воображать, что его забота имела какой-то подтекст, и что, наверное, лучше вообще им прекратить любое общение, ведь это не несёт никакой пользы… — Не увезти тебя с собой тогда было худшим моим решением. Карьерных путей много, а «своих» людей… после тебя ни разу не встречал. Это звучит так, будто я искал и решил до тебя снизойти, но на деле я просто пытался сам себя убедить, что мне не больно после расставания. Не получилось, самому себе и тебе я врать не могу. — Я тоже, — невпопад говорит Валентин, но Лионель понимает.