По законам флаффного времени

Она заходит, как обычно, за десять минут до записи. Вешает плащ, отказывается от тизана и шадди, моет руки, поправляет макияж и спокойно ждёт своего времени. Её собранные в свободную косу волосы ждут только одних рук — рук Айрис, вот уже полгода причёсывающей Катарину для светских мероприятий и ужинов. — Добрый вечер, Катари! Сегодня как обычно? — Совершенно верно, Айри. Она закрывает глаза, кажется, дремлет, пока Айрис моет невероятную пепельную волну, на приоткрытых губах лишь поблёскивает тонким слоем розоватый бальзам. В такие моменты Айрис безумно стесняется себя, почти ненавидит. Её непослушные волосы сколоты пластиковым крабом на затылке, короткие пряди у лица выбиваются и мешают, заставляя заправлять их за уши, на лице всегда минимум косметики, но не оттого, что она невероятно красива и так — на полный макияж при таком рабочем графике нет сил. Создатель наградил Айрис растущими из того места руками, так что в любой день недели у нее полная запись на стрижки, чёлки, тонирования, окрашивания, укладки и причёски… но взамен, видимо, природа дала ей, прямо скажем, «средненькую» внешность. Странно, наверное, и очень обидно: им с Диком постоянно говорят, как они друг на друга похожи, но брата считают хорошеньким, а её… как-то Айрис посоветовали усердно учиться, потому что замуж за богатого она не выскочит. В ней, конечно, нет зависти — только восхищение. Промазывая маской бесконечные волосы Катари, Айри думает лишь о том, как ей повезло заиметь такую классную постоянную клиентку: милую, спокойную, всегда довольную работой, без претензий и странных требований, вкусно пахнущую, позволяющую фантазировать при создании причёсок и укладок… впрочем, спустя какое-то время они всё же пришли к «эталонным решениями»: если Катарина записывается на укладку, то за редким исключением Айрис делает ей голливудскую волну, а если на причёску, то максимально просто собирает волосы, распределяя нагрузку так, чтобы в конце вечера не болела голова. Не одинаково, конечно, потому что люди в соцсетях слишком любят обсуждать образы женщин, попавших на фото из новостей, но и без выверта. Айрис сказала бы, что лучшее описание Катари — элегантность. Она одевается красиво и утончённо, не любит кричащие цвета, даже бордовое платье делает её моложе и не добавляет в образ сексуальности — скорее строгости. Сколько, сколько раз Айри ломала голову, пытаясь подобрать себе подобный гардероб, но на ней, слишком высокой, слишком порывистой, всё это смотрится, как на кривом манекене… — Мы разводимся с мужем. Расчёска выпала бы из рук, не потони она в густых волосах. Айри профессионально берёт себя в руки, но не может оторваться от грустного взгляда, который Катари посылает ей из зеркала. Так они и застывают на пару секунд: неловко, под шум фена справа, под прорывающиеся сквозь него ноты музыки. — Это… может быть грустно и ужасно, но может быть и освобождением, — уклончиво комментирует Айрис, наконец продолжая закручивать ни разу не видавшую краски прядь. — Что это в вашем случае? Они никогда не говорили откровенно; Катари вообще не особо любит говорить в такие моменты, её тихий голос почти не способен перекрыть шум салона, и тем не менее, сейчас она вдруг решила поделиться сокровенным. Иногда человеческая боль вырывается наружу в совершенно неожиданный момент, и за этим, наверное, тоже нужны парикмахеры — поддержать того, кому больше не с кем поделиться. Катари молчит несколько минут, заставляя Айри задаваться вопросом о том, всё ли она делает правильно. А может, просто думает над ответом — и Айрис не торопит, закрепляет одну прядь, другую, сбрызгивает лаком для лучшей фиксации и старается не глядеть через зеркало на чужое лицо, давая личное пространство. — В моём случае, скорее, второе, — отвечает наконец Катари, дождавшись выключения фена. Её взгляд опущен, и это благословение, потому что так Айри хотя бы может на неё посмотреть. — Но мне жаль, что всё так вышло, мой муж… хороший человек. Просто мы друг другу не подходили с самого начала. — Такое бывает, — просто соглашается Айрис, надёжно закрепляя очередную прядь. — Мои родители тоже мало друг другу подходят, но зачем-то живут вместе больше двадцати лет… — Что ж, хотя бы результат их прежней любви очарователен. Шпилька из рук всё-таки падает. Что?.. — Не смотрите на меня так, Айри. Мне казалось, я была достаточно откровенна в намёках. Айрис напрягает память. Чаевые, дорогие конфеты в благодарность за работу — всё это обычная вежливость, но… были ведь и касания невзначай, и комплименты, от которых краснели щёки. Исходи они от мужчины, она сразу бы поняла, но Катари всегда казалась далёкой и взрослой, она замужняя женщина, в конце концов! Или?.. — Вы с мужем не подходите друг другу… потому что… — Потому что я никогда не была по мальчикам, а в последние месяцы, похоже, и вовсе влюбилась. Вы не оставили мне и шанса, Айри. В ваших руках я чувствую себя свободно и безопасно. Свободно и безопасно. Говорили ли Айрис когда-то подобное на рабочем месте? Она широко распахнутыми глазами смотрит на Катари, не веря тому, что собирается спросить: — И вы хотели бы… — Да. Очень хотела бы. Если это не запрещено вашей рабочей этикой и… если и вы хотите, естественно. Куря вечером у закрытых дверей салона, Айрис думает, что она безбашенно-смелая и совершенно сумасшедшая, раз действительно согласилась пойти на свидание с предметом своих грёз, а не сбежала в подсобку орать.