Звезда которая не хочет гаснуть

Глава 2: Черные слёзы, черной звёзды

Концертный зал постепенно пустел, и вместе с утихающим гулом толпы из гримерной B-Komachi уходил адреналин. Яркие сценический костюмы уже висели на плечиках, а на туалетных столиках царил хаос из влажных салфеток, спонжей и полупустых бутылок с водой. Девочки переоделись в свою обычную, повседневную одежду. Мем-чо, укутавшись в объемное худи, уже безотрывно скроллила ленту соцсетей, счастливо повизгивая от количества восторженных отзывов и трендов. Кана молча стирала остатки сценического макияжа, чувствуя приятную, но тяжелую усталость во всех мышцах. Руби стояла у зеркала полностью готовая. На ней было неприметное темное пальто, а в руках она сжимала небольшую сумочку. Её лицо украшала всё та же безупречная, светлая улыбка, словно она и не отпрыгала только что двухчасовой концерт. — «Так, девочки, машина уже прогревается у служебного входа» — в гримерную стремительным шагом вошла Мияко, на ходу проверяя расписание в планшете. — «Собирайте свои вещи. Вы сегодня просто разорвали зал, я безумно вами горжусь! А теперь живо по домам: горячий душ и спать. Я развезу каждую лично». Мем-чо радостно кивнула, не отрываясь от экрана, а Кана с облегчением выдохнула, забрасывая сумку на плечо. Но Руби сделала шаг наперерез президенту агентства. — «Мияко-сан, вы езжайте с девочками. А я... пожалуй, задержусь» — её голос звучал легко и непринужденно. — «У меня тут появились кое-какие срочные дела неподалеку. Я потом вызову такси и доберусь до дома сама». Мияко резко остановилась. Её брови мгновенно сошлись на переносице, а строгий тон директора сменился неприкрытой, материнской тревогой. — «Какие еще дела, Руби? На часах почти полночь!» — Мияко всплеснула руками. — «Вы только что отгремели на весь Токио. У служебного входа могут дежурить папарацци или сталкеры. Я ни за что не отпущу тебя одну в такое время шататься по улицам. Никаких такси. Садишься в машину вместе со всеми». — «Ну пожалуйста, мамочка Мияко!» — Руби сложила руки в умоляющем жесте, чуть склонив голову. Её улыбка была обезоруживающе милой, но в интонации скользнула абсолютная, непробиваемая сталь. — «Я надену маску, надвину кепку на самые глаза, меня никто не узнает. Это действительно очень важно. Я обещаю, что буду предельно осторожна». Мияко попыталась поймать её взгляд, чтобы надавить авторитетом, но наткнулась на глухую стену. В глазах Руби сияла идеальная рубиновая пустота. Она улыбалась, но вся её поза говорила о том, что она уйдет в любом случае — с разрешения или без него. Этот упрямый, непреклонный взгляд до боли напомнил Мияко покойную Ай. Президент Strawberry Productions тяжело вздохнула, чувствуя, как сдается под этим напором. Материнский инстинкт кричал об опасности, но спорить с Руби в таком состоянии было бесполезно. — «Хорошо... Ладно» — сдалась Мияко, массируя виски. — «Но слушай меня внимательно. Ты идешь через самый дальний, технический выход для персонала. Никаких темных переулков. Как только сядешь в такси — скидываешь мне номер машины и геолокацию. Если через час ты не будешь дома, я поднимаю на уши полицию. Ты меня поняла?» — «Поняла! Спасибо огромное, Мияко-сан! Вы лучшая!» — Руби радостно бросилась ей на шею, быстро обняла и, подхватив свою сумочку, пружинистым шагом направилась к выходу из гримерной. Кана, всё это время молча наблюдавшая за этой сценой, замерла с полотенцем в руках. Её профессиональный радар снова забил тревогу. Она видела, с какой пугающей легкостью Руби проманипулировала Мияко, используя образ милой, наивной девочки, чтобы добиться своего. Оставшись одна в тускло освещенном коридоре, ведущем к техническому выходу, Руби остановилась. Ослепительная, милая аура айдола испарилась без следа, словно её сдуло ледяным сквозняком. Она быстрым, отточенным движением натянула на себя объемную черную толстовку, пряча под плотным капюшоном броские, узнаваемые светлые волосы. Следом из кармана появилась стандартная белая медицинская маска. Щелчок резинок за ушами — и её лицо, еще недавно сиявшее для фанатов, оказалось надежно скрыто. Теперь виднелись только глаза. Две холодные, пульсирующие во мраке черные звезды, в которых не осталось ни капли тепла. Толкнув плечом тяжелую металлическую дверь служебного выхода, Руби шагнула в прохладную токийскую ночь. Стараясь держаться в густой тени здания, подальше от света уличных фонарей и возможных зевак, она достала смартфон. Яркий свет экрана на мгновение осветил её сосредоточенный взгляд. Большим пальцем она привычно открыла приложение для вызова такси. Она не собиралась ехать в их нынешнюю безопасную квартиру, как обещала Мияко. В графе «Куда» Руби методично, букву за буквой, вбила старый адрес. Пальцы даже не дрогнули. Это был тот самый адрес элитного жилого комплекса, который они с Аквой покинули много лет назад. Место, где навсегда остановилось её детство. Квартира, на пороге которой в луже собственной крови умерла Ай Хошино. Система быстро нашла водителя. Нажав кнопку «Подтвердить заказ», Руби опустила телефон и сунула руки в карманы толстовки. Машина должна была подъехать с минуты на минуту. Черный седан такси бесшумно вынырнул из-за угла и остановился у обочины. Руби, натянув козырек кепки пониже и поправив маску, быстро скользнула на заднее сиденье. Она назвала адрес коротким, глухим голосом. Водитель лишь кивнул, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида на странную пассажирку в капюшоне, и машина плавно влилась в ночной поток Токио. Руби отвернулась к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Мелькающие огни неоновых вывесок и уличных фонарей сливались в бесконечные цветные полосы. Они отражались в её глазах, но не могли пробиться сквозь тьму двух черных звезд, горящих в её зрачках. (Мысли Руби) «Еще полчаса назад тысячи людей выкрикивали мое имя. Они плакали от счастья, тянули ко мне руки, клялись в вечной любви... Но всё это — такая абсолютная, звенящая пустота. Их любовь ничего не стоит. Она не смогла спасти маму. Она не смогла спасти Горо-сенсея». Она медленно сжала ткань своей толстовки на груди, там, где под ребрами билось тяжелое, заледеневшее сердце. (Мысли Руби) «Сцена, софиты, улыбки Мем и ворчание Каны... вся эта теплая, комфортная иллюзия может усыпить мою бдительность. Если я позволю себе расслабиться, если я поверю в эту фальшивую жизнь айдола, я предам их память. Я не имею права забывать запах крови в коридоре. Я не имею права забывать тот липкий, пробирающий до костей холод пещеры в Миядзаки». Машина свернула на эстакаду, унося её всё дальше от концертного зала, всё ближе к призракам прошлого. (Мысли Руби) «Мама умерла за той дверью, истекая кровью на наших глазах. Горо-сенсей, человек, который дал мне смысл жить, когда я была просто гниющей заживо Сариной... он шестнадцать лет лежал во тьме, превратившись в кости. А тот урод, который забрал их обоих... он всё еще дышит. Он ходит по этим же улица м, смотрит на это же небо, может быть, даже включает телевизор и видит меня». Её пальцы сжались в кулаки с такой силой, что короткие ногти впились в ладони, оставляя глубокие лунки-полумесяцы. Но физической боли она не чувствовала. Вся боль была там, внутри. Такси начало сбрасывать скорость, сворачивая в знакомый, тихий спальный район. Руби закрыла глаза, позволяя этой чистой, концентрированной ненависти заполнить каждую клетку её тела, выжигая остатки сомнений. Она приехала сюда, чтобы заточить свой клинок. Спустя двадцать петляний по лабиринтам ночного Токио пейзаж за окном начал стремительно и неуловимо меняться. Слепящие неоновые вывески, шумные перекрестки и плотный поток машин остались далеко позади, уступив место тусклым, редко расставленным уличным фонарям и гнетущей тишине спящего района. Такси плавно сбросило скорость и затормозило у обочины; шины глухо шурхнули по асфальту, густо усыпанному сухими ветками и мелким мусором, который здесь, судя по всему, уже давно никто не убирал. Руби молча расплатилась с водителем и, натянув козырек кепки пониже, шагнула из теплого салона в прохладную, сырую ночь. Тяжелая дверца захлопнулась за ее спиной, вспыхнули красные габаритные огни, и седан поспешно сорвался с места, растворившись в темноте, словно водитель инстинктивно хотел как можно быстрее убраться из этого мрачного тупика. Руби осталась совершенно одна. Она медленно подняла голову. Перед ней возвышалась мертвая, монументальная бетонная громада. Когда-то это был престижный жилой комплекс, сверкающий окнами, дышащий достатком и безопасностью. Но жестокое убийство Ай Хошино прямо на пороге собственной квартиры навсегда отравило эти стены. Руби прекрасно знала историю этого места из газетных архивов и бесконечных форумов. После трагедии фанаты B-Komachi, обезумевшие от горя и ярости, буквально осаждали здание. Они устраивали круглосуточные пикеты, жгли свечи и требовали немедленно сровнять проклятый дом с землей, чтобы на его руинах воздвигнуть грандиозный мемориал их павшему идолу. Застройщики и владельцы недвижимости сопротивлялись до последнего, пытаясь спасти свои многомиллионные инвестиции и преуменьшить масштаб катастрофы. Но общественное давление и жуткая, давящая аура кровавого преступления сделали свое дело: жильцы, уставшие от постоянного присутствия прессы, сталкеров и скорбящих толп, начали массово съезжать. В итоге здание пришлось полностью расселить. Однако, как это часто бывает, яростный пыл толпы угас так же быстро, как и вспыхнул. Инвесторы обанкротились, судебные иски завязли в бюрократическом болоте, и до полного сноса опустевшего гиганта руки так ни у кого и не дошли. Чтобы заткнуть рот активистам и недовольным фанатам, городские власти пошли на компромисс: официальный, аккуратный мемориал в память об Ай возвели в совершенно другом, чистом и безопасном парке на другом конце города. А об этом месте просто предпочли забыть. Так эта бетонная коробка и осталась стоять посреди улицы — уродливый, зияющий выбитыми стеклами и облупившейся краской шрам на теле благополучного района. Хлипкий забор из гофрированного металла, которым когда-то обнесли территорию, местами проржавел и рухнул, обнажив заваленный строительным мусором и заросший диким бурьяном внутренний двор. Руби медленно, словно во сне, подошла к поваленной ограде. Холодный ночной ветер гулял по пустым, выпотрошенным этажам, издавая жуткий, низкий звук, похожий на протяжный стон. Для всего остального мира это была просто криминальная заброшка, градостроительная ошибка, которую старательно обходили стороной. Но для шестнадцатилетней девушки в черной толстовке это был величественный, монументальный склеп ее семьи. Она задрала голову выше, и ее глаза — две поглощающие свет черные дыры — безошибочно отыскали в этом хаосе нужный этаж. Взгляд зацепился за темный провал балкона и то место, где раньше находилась их входная дверь. Та самая дверь, за которой Ай медленно сползала по стене, пачкая светлую одежду детей своей кровью. Эта гниющая, абсолютно пустая и холодная бетонная коробка, оставленная всеми на растерзание времени и ветрам, пугающе точно отражала то, что происходило сейчас в душе самой Руби. Иллюзии рухнули, любовь и свет были выселены, и остался лишь мертвый, непоколебимый фундамент из боли, на котором она собиралась выстроить свою месть. Руби оторвала взгляд от зияющих окон и шагнула к ограждению. Ей нужно было попасть внутрь. Просто стоять на улице и смотреть на бетонный фасад было недостаточно — её тянуло туда, в самое сердце её собственного кошмара. Она пошла вдоль забора из гофрированного металла, методично ощупывая холодную, покрытую шершавой ржавчиной поверхность. В некоторых местах листы были плотно пригнаны друг к другу, но время и вандалы сделали свое дело. Пройдя пару десятков метров и свернув за угол, в глухую часть переулка, Руби обнаружила то, что искала. Один из широких металлических листов был вырван с нижних креплений и сильно отогнут внутрь, образуя узкую, неровную щель, достаточную для хрупкой девушки. Руби оглянулась на пустую улицу. Убедившись, что за ней никто не наблюдает, пригнулась и протиснулась в образовавшуюся брешь. Острый край ржавого металла скрипнул, зацепившись за ткань её черной толстовки, но она резким рывком высвободилась и оказалась по ту сторону ограды. Она мгновенно прижалась спиной к забору и замерла, слившись с темнотой. Руби стянула медицинскую маску на подбородок, чтобы ничто не мешало ей вслушиваться в звуки ночи. Её глаза, привыкшие к мраку, быстро и цепко сканировали заросший бурьяном внутренний двор. В таких заброшенных местах часто ютились бездомные, прятались маргиналы или искали острых ощущений подростки. Руби стояла абсолютно неподвижно долгую, тягучую минуту. Но ответом ей был лишь свист ветра, гуляющего в пустых оконных проемах, да тихий шорох сухого мусора под ногами. Ни голосов, ни света фонариков, ни запаха сигаретного дыма. Она была здесь совершенно одна. Убедившись в своей безопасности, Руби пересекла двор и подошла к главному входу. Некогда роскошные стеклянные двери лобби были давно разбиты вдребезги. Руби осторожно переступила через груду битого стекла и трухи, стараясь ступать бесшумно. Внутри царил могильный холод. Просторный холл, где раньше дежурил консьерж и стояли кожаные диваны, был выпотрошен до бетонного основания и изрисован блеклыми граффити. Подойти к лифтам не имело смысла — шахты зияли мертвой пустотой, их двери были заварены или выломаны. Руби уверенно направилась к дверям пожарной лестницы. Она толкнула тяжелую, жалобно скрипнувшую створку и начала свой подъем. Лестничная клетка встретила её запахом сырости и заплесневелой штукатурки. Руби включила фонарик на телефоне, приглушив его яркость до минимума. Луч света выхватил из темноты удручающую картину. Здание не обслуживали всего около десяти лет, с тех самых пор, как из него выехал последний жилец, но без человеческого тепла этот бетонный гигант умирал пугающе быстро. По стенам ползли глубокие, уродливые трещины, напоминающие черные вены. С потолка свисали лоскуты отслоившейся от влажности краски, а под ногами хрустела осыпавшаяся бетонная крошка. Казалось, дом сам пытается разрушить себя, не в силах выносить тяжесть пролитой в нем крови. Шаг за шагом. Этаж за этажом. Руби поднималась медленно, её дыхание оставалось ровным, но с каждым пролетом невидимая тяжесть, давящая на плечи, становилась всё невыносимее. Это был путь на Голгофу, который она добровольно решила пройти заново. Наконец, на стене мелькнула выцветшая, полустертая цифра нужного этажа. Руби остановилась. Она сделала глубокий вдох, пропуская ледяной, затхлый воздух в легкие, и толкнула дверь, ведущую в длинный коридор. Здесь было еще темнее. Лунный свет едва пробивался сквозь грязные окна в торцах коридора. Руби пошла вперед, её шаги гулким эхом отражались от голых стен. Она проходила мимо одинаковых, выломанных или заколоченных дверей чужих квартир, даже не глядя на них. Её ноги сами помнили маршрут. Она остановилась. Свет фонарика скользнул по стене и уперся в дверной проем. Дверь их квартиры была снята с петель и валялась чуть поодаль, обнажая черный, безмолвный провал прихожей. Руби опустила луч света ниже, на покрытый толстым слоем пыли и мусора бетонный пол прямо перед порогом. (Мысли Руби) «Здесь. Именно на этом месте...» Она замерла перед входом в квартиру, не решаясь сделать последний шаг. Черные звезды в её глазах хищно замерцали в темноте, когда её память начала безжалостно воспроизводить каждую деталь той ночи: звонок в дверь, радостный голос мамы, лязг цепи, блеск ножа и расползающееся по светлому ковру огромное красное пятно. Руби сделала глубокий, судорожный вдох, наполняя легкие воздухом, в котором больше не осталось ни запаха маминых сладких духов, ни аромата свежей выпечки — только едкая цементная пыль и глухая, мертвая затхлость заброшенного бетона. Она медленно переступила через разрушенный порог, физически ощущая, как пересекает невидимую черту, отделяющую ее фальшивое сияющее настоящее от самого черного дня ее прошлого. Как только подошва ее кроссовка опустилась на голый, усыпанный строительной крошкой пол, сердце Руби болезненно, спазматически сжалось, словно его стиснула чья-то безжалостная, ледяная рука. В груди разлилась тяжелая, тупая пульсация, мешающая сделать следующий вдох. Вопреки ее железной воле, вопреки той холодной, расчетливой ненависти, которую она так старательно культивировала в себе все это время, на глаза моментально навернулись предательские, обжигающие слезы. Это место обрушило на нее настоящую лавину эмоций, сметая все возведенные психологические барьеры. Здесь, в этих изломанных стенах, эхом еще звучали редкие, но такие драгоценные хорошие воспоминания: звонкий, заразительный смех Ай, топот маленьких детских ножек по теплому полу, уютные вечера, когда они втроем прятались от всего мира за плотно задернутыми шторами. Но эти светлые призраки тут же безжалостно пожирались тьмой плохих эмоций — тех, что навсегда выжгли на ее подкорке запах железа, липкий ужас детского бессилия и оглушительную тишину, наступившую после звука сирен. Плохое здесь было почти осязаемым, оно сочилось из самих стен. Луч телефонного фонарика задрожал в ее руке, скользнул по разгромленному коридору и внезапно выхватил из мрака деталь, от которой Руби перестала дышать. Ее взгляд намертво прикипел к межкомнатной двери. Это было поразительно, почти неестественно — среди тотального разрушения, выломанных косяков и голых бетонных блоков, эта деревянная конструкция каким-то невероятным чудом уцелела, словно время, мародеры и рабочие намеренно пощадили ее ради этого момента. Это была та самая дверь. Матовое стекло, занимавшее верхнюю половину створки, теперь было грубо выбито, оставив после себя лишь острые, похожие на кривые клыки осколки по краям пожелтевшей рамы, но само деревянное основание выстояло. Руби немигающим взглядом смотрела на эту преграду, и в ее ушах с оглушительной, сводящей с ума ясностью зазвучал ее собственный, полный первобытного отчаяния детский плач. Она вспомнила: как маленькими, слабыми ручками изо всех сил колотила по этому самому дереву, как срывала голос, умоляя, крича, требуя открыть ее, пока по ту сторону медленно истекала кровью и угасала жизнь самого дорогого ей человека. Аква тогда держал эту дверь закрытой, не пуская сестру к умирающей матери, чтобы защитить ее от зрелища, которое в итоге все равно сломало их обоих. Дрожащей рукой, затянутой в длинный рукав черной толстовки, Руби потянулась к пыльной, покрытой пятнами ржавчины ручке. Дверь поддалась с протяжным, болезненным скрипом, эхом разнесшимся по мертвым этажам. Руби перешагнула через обломки и шагнула внутрь, в то место, которое когда-то называла своим домом. Квартира представляла собой выпотрошенную, безжизненную оболочку. Мародеры и несостоявшийся снос не оставили здесь ничего от прежнего уюта. Пространство было практически пустым, превратившись в хаотичную свалку: повсюду валялся строительный мусор, куски обвалившейся штукатурки, ржавые гвозди и обрывки старой проводки, торчащие из стен, словно перерезанные вены. Не было ни единого предмета мебели. Оконные рамы были грубо выломаны, и сквозь зияющие черные проемы внутрь беспрепятственно проникал холодный ночной ветер Токио, тревожно гуляя по комнатам и поднимая в воздух серую пыль. На полу лишь частично сохранилось старое покрытие — рабочие успели сорвать только половину досок, оставив гнить кривые деревянные ребра поверх голого, ледяного бетона. Со стен уныло свисали длинные, полусгнившие от многолетней сырости и перепадов температур лоскуты обоев, похожие на мертвую, облезающую кожу. В глубине коридора темнели провалы еще пары таких же дверей, которые строители просто не успели снять перед тем, как объект был окончательно заморожен. Этот интерьер тотальной разрухи, холода и тления был идеальным, пугающе точным физическим отражением того, что сейчас осталось от души самой Руби. Она стояла посреди этих руин, втянув голову в плечи, позволяя горьким слезам беззвучно катиться по щекам под медицинской маской. Ее черные звезды в глазах жадно впитывали каждую деталь этого мертвого пространства, переплавляя детскую травму и боль утраты в чистое, безжалостное топливо для предстоящей мести. Ноги окончательно отказали. Медленно, словно марионетка с обрезанными нитями, она сползла по шершавой, облупившейся поверхности деревянной двери. Грубые занозы царапнули ткань, но ей было все равно. Оказавшись на холодном, усыпанном крошкой полу, она инстинктивно подтянула колени к груди и обхватила их дрожащими руками. Она приняла ту самую позу. Позу испуганного, беспомощного четырехлетнего ребенка, который сидел здесь же, прижавшись спиной к этой самой двери, в ожидании воя полицейских сирен и врачей, когда кричать и биться в стекло уже не было никакого смысла. И тогда Руби закрыла глаза. Защитные механизмы ее психики, которые она так старательно выстраивала годами, рухнули в одно мгновение, не выдержав чудовищного давления этого места. Она не просто начала вспоминать. Она начала проваливаться туда. Сначала исчез сквозняк заброшенного здания. Вместо него воздух вдруг стал неестественно теплым, пропитанным знакомым ароматом маминого шампуня и сладких духов. А затем тишину разорвал звук. Дзинь-дон. Звонок в дверь. В голове Руби он прозвучал так громко и оглушительно, что она вздрогнула всем телом, крепче впиваясь ногтями в собственные плечи. (Вспышка памяти) Она услышала легкие, быстрые шаги Ай по коридору. Услышала ее беззаботный, звонкий голос: «Кто там?» Затем последовал металлический лязг снимаемой дверной цепочки. Скрип открывающейся входной двери. А дальше — звук, который навсегда сломал ее жизнь. Мерзкий, влажный хруст плоти, принимающей в себя лезвие ножа. Сдавленный, полный шока и боли вдох мамы. Глухой, тяжелый удар падающего на пол тела. Дыхание Руби сбилось, превратившись в частые, судорожные всхлипы. Тонкая грань между реальностью и воспоминаниями треснула и разлетелась вдребезги. Начался настоящий, неконтролируемый психоз. Ей показалось, что бетон под ее ногами стал мягким и влажным. Она резко опустила ладонь на пол, и ее воспаленному мозгу почудилось, что пальцы скользят по чему-то горячему, густому и липкому. Руби судорожно отдернула руку, с ужасом уставившись на свои ладони в темноте. Ей мерещилась кровь. Кровь, которая в тот день медленно, неумолимо затекала в щель под дверью, пачкая ее белые носочки. — Пусти... Аква, пусти меня! — сорванным шепотом забормотала Руби, начиная раскачиваться из стороны в сторону. Она снова чувствовала, как брат по ту сторону двери изо всех сил навалился на ручку, не давая ей выйти. Она помнила его тяжелое, прерывистое дыхание. Помнила, как била крошечными кулачками по матовому стеклу, сбивая костяшки в кровь, как кричала до хрипоты, умоляя пустить ее к маме. Воздух в пустой квартире стал невыносимо тяжелым, пропитанным фантомным, металлическим запахом свежей крови и дешевых белых роз, которые принес с собой убийца. Этот запах забивался в нос, оседал на языке, вызывая тошноту. Звуки прошлого наслоились друг на друга, превращаясь в оглушительную, сводящую с ума какофонию: хрипы умирающей Ай, панический лепет сталкера Рёсуке, непрекращающийся стук собственных кулаков о стекло. Руби зажала уши руками, пытаясь выдавить из себя этот кошмар, но он был внутри ее головы. Ее тело скрутило от фантомной агонии. Черные звезды в ее глазах бешено пульсировали, поглощая остатки рассудка. Она тонула в этом кровавом болоте, захлебываясь собственным бессилием и чувством вины за то, что тогда не смогла ничего сделать. За то, что просто сидела и слушала, как уходит жизнь самого дорогого ей человека. И тогда плотина рухнула. Волна абсолютного, концентрированного горя, которую она так долго прятала за ослепительными сценическими улыбками, прорвалась наружу. Руби больше не могла — и не хотела — сопротивляться. Она запрокинула голову и закричала. Это был не плач, это был первобытный, разорванный вой раненого животного, эхом разнесшийся по мертвым этажам бетонной коробки. Из ее глаз хлынули горячие, безостановочные слезы, пропитывая медицинскую маску на подбородке, скатываясь по шее за шиворот толстовки. Она рыдала, задыхаясь от спазмов, сотрясаясь всем телом, царапая ногтями пол, пока на них не выступила настоящая кровь от бетонной крошки. Она была полностью разрушена, раздавлена тяжестью своего прошлого. Она плакала так долго, что перед глазами начали плясать черные пятна, а в горле пересохло до привкуса пепла. Мир вокруг сузился до размеров этой темной, холодной прихожей. И вдруг... Сквозь оглушительный шум собственной истерики, сквозь гул ветра и звон в ушах, она услышала звук. Мягкий. Чистый. Невероятно теплый и до боли знакомый. Звук, который не мог принадлежать этому мертвому, прогнившему месту. — Руби... Это был голос Ай. Руби замерла. Ее дыхание оборвалось на полувздохе. Слезы продолжали катиться по щекам, но тело словно парализовало. Она широко открыла глаза, вглядываясь в непроглядный мрак разрушенного коридора перед собой. Голос прозвучал не в ее голове. Он прозвучал снаружи, всего в паре метров от нее, там, где когда-то лежало тело ее матери. Руби перестала дышать. Её широко раскрытые глаза до боли, до режущей сухости вглядывались в непроглядный мрак разрушенного коридора — туда, откуда донёсся этот невероятный, невозможный звук. Слёзы всё ещё обжигали её бледные щёки, скатываясь под съехавшую на подбородок медицинскую маску, но тело полностью оцепенело. Пылинки цемента, медленно танцующие в слабом, дрожащем луче упавшего на пол телефона, вдруг начали сгущаться, закручиваясь в причудливую спираль. Бледный лунный свет, с трудом пробивающийся сквозь разбитые окна и грязные проёмы, неестественно преломился в этой пыльной взвеси, шаг за шагом вырисовывая во тьме полупрозрачный, мягко мерцающий силуэт. Она стояла прямо там. На том самом проклятом месте, где когда-то расплывалось в полумраке липкое кровавое пятно. Ай Хошино. На ней не было ни того ослепительного концертного платья, в котором её запомнили миллионы, ни идеального сценического макияжа. Лишь та простая, уютная домашняя одежда — светлая кофта крупной вязки и мягкая юбка — в которой она беспечно пошла открывать дверь в свой самый последний день. Но самое главное: на ней не было ни капли крови. Никакой страшной раны в животе, никакого затухающего взгляда и предсмертной бледности. Она выглядела такой же невыносимо юной, сияющей, живой и безупречной, какой Руби свято хранила её в своей памяти всю свою жизнь. Два ярких звёздных блика в её глазах светились мягким, согревающим светом, разгоняя ледяной мрак заброшенной квартиры. Призрак сделал лёгкий, почти невесомый шаг вперёд. Её голос прозвучал так ясно, словно никаких долгих лет разлуки, пропитанных слезами и ненавистью, никогда не существовало: — Руби, малышка... Ну чего ты такая неряха? Не сиди на голом полу, простудишься ведь, — в её тоне сквозила та самая тёплая, слегка легкомысленная материнская забота, от которой у Руби болезненно сжалось горло. Ай плавно опустилась на корточки прямо перед ней, по-птичьи склонив голову набок. Пряди её длинных тёмно-фиолетовых волос скользнули по плечам, и Руби показалось, что она даже видит, как они переливаются в лунном свете. Она мягко протянула свою изящную руку. — Давай... поднимайся. — Мама... — выдохнула Руби чуть шокированно, едва шевеля пересохшими, дрожащими губами. Её острый, аналитический ум, отточенный прекрасно понимал: это всё не по-настоящему. Это иллюзия. Их мать умерла, давно умерла на этом самом промёрзлом бетоне, её тело давно кремировано. А то, что сейчас стояло перед ней и улыбалось — это лишь проекция её искалеченной временем и горем психики, отчаянная галлюцинация, последняя защитная реакция организма, чей предохранитель окончательно сгорел от переизбытка страданий и нахождения в эпицентре собственной травмы. Но в ту секунду Руби было так плевать на здравый смысл, на логику, на неумолимые законы мироздания и на то, что она медленно сходит с ума. Она издала сдавленный, полный первобытной, животной тоски всхлип и буквально бросилась вперёд, отчаянно вскидывая руки и обнимая этот мерцающий силуэт. И, на её безмерное, ошеломляющее удивление, видение не исчезло. Оно не рассеялось облаком пыли под её пальцами. В далёком, счастливом детстве Ай очень много и крепко обнимала своих детей, делясь с ними той любовью, которую сама так отчаянно искала. Мозг Руби навсегда, на самом глубоком клеточном уровне, отпечатал это ощущение. И теперь её сломанное подсознание виртуозно, с пугающей точностью воспроизводило каждую деталь: иллюзорное, но такое необходимое тепло чужого тела, мягкость вязаной кофты под щекой, фантомный, сладковатый запах персикового шампуня и тех самых духов, которые она не чувствовала уже больше десяти лет. Руби вцепилась в неё мёртвой хваткой, зарываясь лицом в её плечо, пачкая невидимую ткань своими слезами и строительной пылью. Она начала рыдать навзрыд — громко, жалко, судорожно глотая воздух. Она больше не пыталась сдерживаться, сбрасывая с себя тяжёлую броню холодной мстительницы и идеального айдола, снова становясь той маленькой, испуганной четырёхлетней девочкой, у которой жестоко отняли весь её мир. — Мамочка... — захлёбываясь слезами, неразборчиво бормотала она, до побеления костяшек сжимая в кулаках воздух, который ощущался как настоящая одежда Ай. — Не исчезай... прошу тебя, не уходи снова... мне так больно... мне так страшно одной... Иллюзия Ай нежно, с бесконечной, всепрощающей любовью обняла её в ответ. Руби почувствовала фантомное прикосновение мягкой ладони к своим растрёпанным волосам — успокаивающее, ритмичное поглаживание, которое когда-то прогоняло любых подкроватных монстров и любые ночные кошмары. — Не исчезну, никогда... — тихо прошептала Ай, и её кристально чистый голос отозвался эхом в пустой грудной клетке Руби, мягко заполняя ту чёрную дыру, что разрасталась там годами. — Я всегда ведь в твоём сердечке, Руби. Мягкая, почти невесомая ладонь призрака продолжала мерно и успокаивающе скользить по растрепанным светлым волосам Руби. Это фантомное прикосновение было пропитано такой абсолютной, безусловной нежностью, что на какую-то долю секунды Руби захотелось остаться в этом разрушенном коридоре навсегда, просто закрыть глаза и позволить этому сладкому безумию поглотить ее разум без остатка. — «Тебе нужно быть счастливой, моя маленькая Руби...» — мягко и ласково прошептал мерцающий фантом, и в этом голосе звучала кристальная чистота, лишенная любых сожалений. — «Сияй ради себя, слышишь? Отпусти эту страшную боль. Не позволяй ей сжечь твое сердечко изнутри. Ты ведь моя самая яркая звездочка...» Слова лились как целебный бальзам на открытую рану, но именно этот контраст внезапно отрезвил Руби. Ее искалеченный разум, выстроивший эту спасительную иллюзию, вдруг сам же об нее и споткнулся. Руби замерла в фантомных объятиях, чувствуя, как тепло начинает стремительно улетучиваться, уступая место могильному холоду заброшенного бетона. (Мысли Руби) «Это ложь. Настоящая мама никогда не скажет мне этого. Потому что настоящая мама гниет в земле. Она никогда не увидит моего счастья. Она никогда не выйдет на сцену Токио Доум. Тот урод с ножом забрал у нее все эти слова, всё ее будущее... И эта галлюцинация — лишь жалкая попытка моего слабого мозга спрятаться от правды». Осознание ударило ее под дых. Эта иллюзорная материнская любовь, которую она сейчас так отчаянно впитывала, не исцеляла. Она причиняла еще больше невыносимой, разрывающей на куски боли, потому что с пугающей ясностью подчеркивала истинный, чудовищный масштаб ее потери. Каждая секунда в этих теплых объятиях была предательством по отношению к той настоящей Ай, которая истекала кровью на этом самом месте. Руби судорожно вдохнула воздух, пахнущий цементной пылью и гнилью, и резко отстранилась. Она сама, собственными руками разорвала это объятие, отталкивая от себя светящийся силуэт. — «Нет...» — ее голос, еще секунду назад дрожащий и жалкий, внезапно обрел пугающую, надломленную твердость. Она подняла заплаканное лицо, с вызовом глядя прямо в сияющие глаза призрака. — «Настоящая ты никогда не получишь этого счастья. Потому что он отнял его у тебя. Твоя любовь сейчас делает мне только больнее, мама». Фантом Ай удивленно моргнул, слегка склонив голову, словно не понимая, почему ее дитя отказывается от утешения. Лунный свет вокруг силуэта начал неуловимо дрожать и искажаться. — «Если я просто отпущу эту боль... если я решу быть счастливой, это будет значить, что я смирилась. Что я простила его» — Руби медленно, с усилием вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони, размазывая по коже грязную пыль. Ее тон становился все более холодным, вымораживая остатки иллюзии. — «А я никогда не прощу. Я не буду сиять просто так. Я знаю правду, мама. В этом гнилом мире яркий свет лишь привлекает убийц, прячущихся в темноте. И я стану самым ярким светом, чтобы вытащить его из тени». С каждым ее безжалостным, полным яда словом мерцающий образ Ай Хошино становился все прозрачнее. Теплая аура персикового шампуня растворилась в затхлом сквозняке. Пылинки, формировавшие силуэт, потеряли свое свечение и безжизненно осыпались на пол. Иллюзия исчезла так же внезапно, как и появилась. Психика Руби сама жестоко уничтожила свой спасительный предохранитель. Она сделала осознанный выбор в пользу травмы. Руби осталась совершенно одна на холодном, усыпанном мусором полу в кромешной темноте разрушенного коридора. Вокруг больше не было ни призраков, ни утешения — только голые, мертвые стены, помнящие крики и кровь. Она опустила руки. Слезы на ее лице моментально высохли, стянув кожу ледяной коркой. Слабость ушла, вытесненная чистым, абсолютным мраком. Медленно, цепляясь рукой за искореженный дверной косяк, Руби Хошино поднялась на ноги. Она выпрямила спину, стряхивая с черной толстовки серую бетонную крошку. Когда она снова подняла взгляд к выбитому окну, сквозь которое лился равнодушный лунный свет, в ее глазах больше не было ни капли детской уязвимости. Там, в самой глубине расширенных зрачков, вспыхнули две абсолютно черные, поглощающие любой свет звезды. Звезды безжалостного палача Тяжёлая металлическая дверь технического выхода с глухим, протяжным стоном закрылась за её спиной, отрезая Руби от мёртвой тишины заброшенного здания. Она перешагнула через искорёженный ржавый забор и вновь оказалась на улице. Ночной Токио встретил её ледяным, пронизывающим до костей ветром, который жадно забрался под тонкую ткань чёрной толстовки, но она даже не вздрогнула. Внутри неё было гораздо холоднее. Она шла по пустому, освещённому тротуару, методично и механически переставляя ноги. Медицинская маска всё так же безвольно висела на подбородке. Проходя мимо тёмной, пыльной витрины закрытого магазина, Руби инстинктивно повернула голову. То, что смотрело на неё из мутного, грязного стекла, больше не имело ничего общего с лучезарным айдолом, которому всего пару часов назад рукоплескал многотысячный зал. Её безупречный сценический макияж был безжалостно размыт слезами. Чёрные дорожки туши смешались с серой цементной пылью, превратившись в грязные, уродливые подтёки на смертельно бледных щеках. Но самое страшное скрывалось в глазах. Те две абсолютно чёрные, поглощающие любой свет звезды, что пылали в её зрачках, больше не могли уместиться внутри радужки. С ледяным спокойствием наблюдала, как острые, изломанные лучи этих чёрных звёзд медленно, налитые ядовитыми чернилами, проступают сквозь кожу, нависая над её веками. Она не отвела взгляд. Она приняла это уродство как свою новую истину. Руби продолжила путь, медленно приближаясь к одинокому, мигающему жёлтым светом уличному фонарю, который выхватывал из темноты небольшой круг асфальта. Внезапно из густой, непроглядной тени переулка, совершенно бесшумно, словно он был соткан из самого мрака этой ночи, прямо в круг тусклого света шагнул человек. Его появление было настолько плавным и естественным, что у Руби даже не сработал инстинкт самосохранения. Он не крался и не прятался — он просто материализовался на её пути. Высокая, элегантная фигура в безупречно скроенном тёмном пальто. Полы его одежды едва слышно шелестели на ветру. — «Извините, вы не подскажете, сколько времени... Мой телефон сел, а тут, знаете, опасно, мало ли какие психи обитают тут» — произнёс он. Руби замерла на месте, и её сердце пропустило удар. Его голос... Он был мягким, бархатистым, с идеально выверенными, аристократичными интонациями, но от этого звука по её позвоночнику мгновенно пополз липкий, первобытный холодок. В этом спокойном баритоне крылась парализующая, неестественная пустота. Но пугало её не это. Этот голос до жуткого, до звона в ушах был похож на голос Аквы. Только лишённый юношеской резкости, надлома и боли Она подняла на него свой тяжёлый, пропитанный мраком взгляд. Лицо мужчины наполовину скрывали стильные чёрные тонированные очки, совершенно неуместные глубокой ночью. Но даже так, того, что оставалось на виду, было достаточно, чтобы мозг Руби начал лихорадочно искать ответы в картотеке памяти. Тонкие, аристократичные черты, болезненно-бледная, почти фарфоровая кожа, идеальная, острая линия подбородка и чуть изогнутый контур губ. Эта физиономия казалась невыносимо, до боли знакомой. Он выглядел как повзрослевшая, отполированная до дьявольского совершенства копия её собственного брата. Мужчина чуть склонил голову набок, и свет фонаря скользнул по тёмным линзам его очков. Руби не видела его глаз, но кожей, каждой нервной клеткой ощутила, как его невидимый, пронизывающий взгляд вонзается прямо в её зрачки. Он внимательно, с пугающим спокойствием изучал её заплаканное лицо, её размазанную тушь и, самое главное, — те самые разрастающиеся, уродливые чёрные звёзды, что пульсировали на её веках. В ту же секунду уголок его губ дрогнул. Линии его лица на какую-то микроскопическую долю секунды сложились в почти незаметную, но абсолютно леденящую кровь ухмылку. От него исходил едва уловимый, но отчетливый аромат чистоты, дорогого парфюма и чего-то еще... чего-то неуловимо сладкого, похожего на запах увядающих белых цветов. — «Пятнадцать минут первого» — глухо, механически ответила она, не отрывая взгляда от его лица, словно завороженная кроликом перед удавом. Её собственный голос прозвучал как из-под толщи воды. Незнакомец элегантно кивнул, принимая этот ответ. Его ухмылка исчезла так же стремительно, как и появилась, уступив место маске вежливой, обходительной отстранённости. — «Благодарю вас» — мягко произнёс он, делая полшага в сторону, чтобы обойти её, но внезапно остановился у самого её плеча. Воздух вокруг них стал невыносимо тяжёлым, давящим на барабанные перепонки. Он чуть повернул к ней голову. — «С вами всё в порядке? Выглядите так, будто что-то потеряли». Эта фраза, брошенная вскользь, непринужденным и участливым тоном, ударила Руби с силой бетонной плиты. В его словах, в этой тщательно выверенной паузе перед последним словом, скрывалась бездонная, жестокая насмешка. «Что-то потеряли». Не дожидаясь ответа, мужчина неслышным шагом растворился в темноте улицы, оставив Руби стоять под мигающим фонарём. В ночной тишине, где-то вдалеке, хлопнула дверца автомобиля. А Руби продолжала смотреть в ту сторону, куда он ушёл Такси плавно влилось в оживший поток ночного Токио. Руби отвернулась к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Мелькающие неоновые огни скользили по её бледному лицу и грязным разводам туши на щеках, но она не замечала города. (Мысли Руби) «Он видел. Видел мои глаза. И он даже не отшатнулся». Перед её внутренним взором всё ещё стояло лицо этого незнакомца. Это странное, сбивающее с толку сходство с Аквой — только старше, спокойнее. Тот же бархатный голос. И этот пронзительный взгляд из-под тёмных очков. Обычный человек, наткнувшись в глухом переулке на заплаканную девчонку с потемневшим, жутким взглядом, поспешил бы пройти мимо, отвёл глаза или хотя бы насторожился. А он... он лишь едва заметно ухмыльнулся, словно в этом не было ничего необычного. (Мысли Руби) «Кто это вообще был? Случайный прохожий, у которого просто сел телефон? Наверное... Но что забыл человек в таком дорогом пальто в этом районе в такое время?» Она устало потёрла виски. Голова раскалывалась после истерики на холодном бетоне заброшенной квартиры. Скорее всего, это просто паранойя. После того эмоционального ада, который она только что сама себе устроила, её воспалённый мозг готов в любой тени видеть угрозу или скрытый смысл. Наверняка это был просто какой-то заблудившийся бизнесмен со странным чувством такта. Но из головы всё равно не шла его последняя фраза. «Выглядите так, будто что-то потеряли». (Мысли Руби) «К чему он вообще это ляпнул? Просто потому, что у меня весь макияж потёк, и я выглядела как побитая собака? Или это такая дурацкая попытка познакомиться?» Руби тяжело выдохнула и закрыла глаза, откидываясь на спинку сиденья. Нет, хватит об этом думать. Она просто смертельно вымотана. Странная, неприятная встреча с чудаком, не более того. Её рассудок и так держится на честном слове, не хватало ещё накручивать себя из-за каждого встречного. Она заставила себя выбросить этот эпизод из головы. Завтра нужно будет снова надеть маску идеального айдола, улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Но где-то глубоко внутри, под тяжёлым слоем усталости, всё равно продолжало скрестись липкое, неприятное чувство, что этот мужчина появился под мигающим фонарём не просто так. Входная дверь щелкнула, и Руби переступила порог квартиры. В прихожей было темно и тихо; густой, спертый воздух безлюдного помещения обволакивал ее плечи, словно тяжелое, пыльное одеяло, напоминая о том, как одинока она была в этот предрассветный час. Щелкнул выключатель, и резкий, холодный свет энергосберегающей лампы безжалостно рассек полумрак, ударив по привыкшим к темноте глазам. Первое, на что наткнулся ее взгляд, было высокое, в полный рост, зеркало у входа. Она замерла, не в силах отвести глаз. Отражение, смотревшее на нее из гладкой поверхности, оно было гротескным, жалким, почти карикатурным в своей разрушенности. Идеальный, многослойный сценический макияж, над которым визажисты колдовали больше часа перед концертом, превратился в грязную, жуткую маску. Черная, водостойкая тушь, не выдержав потока истеричных слез на ледяном бетоне заброшенной квартиры, потекла густыми, жирными ручьями, оставляя глубокие, уродливые дорожки, спускающиеся от век до самых скул, делая ее похожей на измученного призрака. Плотный тональный крем, призванный скрывать малейшие несовершенства и создавать иллюзию фарфоровой кожи, местами безжалостно стерся от того, что она растирала лицо пыльными, грязными руками. В этих прорехах отчетливо виднелась воспаленная, красная, покрытая мелкими царапинами от бетонной крошки кожа. А под глазами, в глубоких тенях усталости, намертво застыли серые, соленые следы высохших слез, смешанных с дорожной пылью. В этот момент, глядя на свое изуродованное лицо, она вспомнила тот мигающий уличный фонарь и спокойный, пронзительный взгляд незнакомца сквозь темные очки. (Мысли Руби) «Может, поэтому он спросил о помощи? Может, вся эта его напускная вежливость и странные фразы были просто реакцией на то, что он увидел перед собой сумасшедшую девчонку, только что буквально выползшую из помойки? Любой нормальный человек решил бы, что я не в себе, раз шляюсь в таком виде по району в позднее время. Я сама бы обошла себя стороной». Она медленно, с отвращением опустила взгляд на свои руки. Под ногтями забилась серая грязь, а костяшки были слегка сбиты. (Мысли Руби) «Какой позор... Я выгляжу как жалкая, сломанная истеричка, которая не способна даже контролировать собственные эмоции. И кто-то видел меня такой. Кто-то стоял и рассматривал эту жалкую картину». Чувство брезгливости к самой себе накатило удушливой волной. Она резко отвернулась от зеркала, словно оно могло физически причинить ей боль, скинула тяжелые, грязные кроссовки и почти бегом направилась в ванную комнату. Включив воду на максимум, она не стала ждать, пока та потеплеет. Ледяная струя ударила в фарфоровую раковину, разбиваясь на тысячи мелких брызг. Руби выдавила на ладони щедрую порцию средства для снятия макияжа и начала яростно, с остервенением втирать его в кожу. Она терла лицо так сильно, что щеки мгновенно вспыхнули болезненным, ярко-красным румянцем, но она не обращала внимания на дискомфорт. Ей нужно было смыть не только остатки косметики и пыль нужно было смыть с себя эту слабость, это жалкое проявление уязвимости, которое она позволила себе в той проклятой квартире. (Мысли Руби) «Как ни крути, я айдол» — эта мысль пронеслась в её голове с холодной, хирургической, безжалостной ясностью, вытесняя остатки эмоций. Фраза больше не казалась просто констатацией профессии. А новой мантрой, ее единственное оружие. (Мысли Руби) «Я должна поддерживать свой образ. Всегда. Каждую секунду своего существования, пока на меня направлен хотя бы один взгляд. Если я хочу добраться до него, я не имею права на такие срывы. Я должна стать самой совершенной, самой непробиваемой иллюзией в этом мире. Идеальной куклой, которая никогда не плачет и никогда не ошибается». Она набрала в пригоршни ледяной воды и плеснула в лицо, смывая серую пену. Тяжело дыша, опираясь дрожащими руками о края раковины, она снова подняла глаза и посмотрела на свое отражение, постепенно проступающее из-под слоя грязи и разрушенной косметики. Вода каплями стекала по подбородку, падая на темную ткань толстовки. Лицо становилось чистым, бледным и юным. Кожа горела от грубого трения, но на ней больше не было следов недавней истерики. Однако глаза... глаза по-прежнему хранили ту же беспросветную, поглощающую пустоту. Идеально чистая оболочка, внутри которой теперь пульсировали две абсолютно черные, бездонные звезды. Лишь теперь они были обрамлены не потекшей тушью, а воспаленной, покрасневшей от ледяной воды и грубого мытья кожей век, что делало этот взгляд еще более болезненным и пугающим. Она взяла пушистое полотенце и медленно, методично промокнула лицо. Движения стали механическими, лишенными какой-либо суеты. (Мысли Руби) «Никто не должен видеть меня такой. Никто. Ни этот странный мужчина из переулка, ни фанаты, ни Мияко... И уж тем более не Аква. Если он увидит эту грязь, эту боль, он все поймет. Он попытается меня остановить. А я этого не допущу» Руби опустила влажное полотенце на край раковины и снова подняла взгляд на свое чистое, бледное лицо в зеркале. Капли воды медленно скатывались по шее, затекая за воротник толстовки, но она не чувствовала холода. Её разум, всё ещё наэлектризованный адреналином этой безумной ночи, лихорадочно цеплялся за одну-единственную деталь, которую она никак не могла рационализировать. (Мысли Руби) «Но всё же... почему он так пугающе похож на Акву?» Это сходство было не просто случайной игрой генетики или обманом зрения в тусклом свете уличного фонаря. Оно пробирало до самых костей, забиралось под кожу липким, парализующим ознобом. Идеальная, острая линия челюсти, этот аристократичный, чуть надменный наклон головы, даже бархатистый, спокойный тембр голоса... Если бы Аква вдруг разом лишился всей своей человечности, всей той тщательно скрываемой боли, чувства вины и отчаянного желания защитить сестру — если бы он стал абсолютно, кристально пустым и равнодушным, он стал бы точной копией этого незнакомца. Но этот мужчина был старше. Взрослее. Отполированнее. Он выглядел как Аква из какого-то мрачного, искаженного будущего, где тьма окончательно победила. Это физически сводило с ума, вызывая острую тошноту. Откуда в этом огромном, безликом мегаполисе мог взяться человек с лицом её брата-близнеца? Она оперлась ледяными ладонями о холодный фаянс раковины, подавшись вперед и приблизив лицо вплотную к зеркалу, чтобы заглянуть в собственные зрачки. Её чёрные звёзды безжалостно, пульсирующе смотрели на неё в ответ. (Мысли Руби) «Он смотрел на мои звёзды... и даже не дрогнул. Не удивился. Как будто... знал». Любой нормальный человек, увидев этот взгляд на лице заплаканной девчонки в глухом криминальном переулке, содрогнулся бы. Нормальные люди отводят глаза, когда сталкиваются с чистым, неконтролируемым безумием. Они пугаются чужой бездны, инстинктивно пытаясь защитить свою нормальность. А он — нет. Он не отвёл. Руби оперлась ледяными ладонями о холодный фаянс раковины, подавшись вперед и приблизив лицо вплотную к зеркалу, чтобы заглянуть в собственные зрачки. Её чёрные звёзды безжалостно, пульсирующе смотрели на неё в ответ.взгляд ни на миллиметр. Он смотрел на эти уродливые, налитые концентрированным мраком лучи в её глазах с таким ледяным, почти эстетическим удовольствием, словно приветствовал что-то давно знакомое. Его едва заметная ухмылка... это было абсолютное, безошибочное узнавание. Словно он прекрасно понимал истинную природу этой тьмы. Словно эта скверна, выжигающая душу Руби изнутри, была для него естественной средой обитания. От этой мысли дыхание перехватило, а по позвоночнику скользнул ледяной страх, гораздо более глубокий и древний, чем тот, что она испытала в заброшенной квартире. (Мысли Руби) «А что, если эта встреча вообще не была совпадением? Что, если он пришел к тому дому не просто так? Он стоял там, в темноте, и смотрел на меня так, будто ждал». Её пальцы сжались на краях раковины до хруста суставов. В её груди зарождалось пугающее, интуитивное понимание: этот человек с улыбкой Аквы — не просто случайная загадка. Он — самая страшная, самая концентрированная угроза в этом прогнившем городе, и их встреча под мигающим фонарём была лишь началом настоящей игры на выживание.

[Утром]

Утреннее солнце заливало просторную кухню мягким, золотистым светом, безжалостно стирая последние тени прошедшей ночи. Воздух был пропитан уютным, до боли нормальным запахом свежесваренного кофе, поджаренных тостов и шипящего на сковороде бекона. Эта идиллическая, простая домашняя атмосфера казалась абсолютно сюрреалистичной после того ледяного ада, который Руби пережила несколько часов назад среди бетонных руин. Она стояла перед закрытой дверью своей спальни, делая глубокий, размеренный вдох. За ночь ей так и не удалось сомкнуть глаз. Внутренняя пустота, выжженная истерикой и встречей с тем пугающим незнакомцем, теперь требовала маскировки. Руби натянула на лицо свою самую яркую, отрепетированную перед зеркалом улыбку. Она распахнула дверь и выпорхнула в коридор, словно ни в чем не бывало. Маска лучезарного айдола, идеальной и беспечной младшей сестры, встала на место с тихим, невидимым щелчком. На кухне орудовал Аква. Мияко Сайто, как обычно после крупных концертов, умчалась в агентство ни свет ни заря улаживать бюрократические вопросы и разгребать лавину предложений, поэтому обязанности по приготовлению завтрака легли на плечи брата. Он стоял у плиты, методично переворачивая лопаткой яичницу. Он был одет в простую домашнюю футболку, его светлые волосы были слегка растрепаны после сна. Внешне он выглядел абсолютно расслабленным, погруженным в рутину. Ни единого следа той панической атаки, что накрыла его в зрительном зале, или того ледяного, синего пламени решимости, что вспыхнуло в его глазах позже. Он тоже надел свою броню — броню скучающего, равнодушного ко всему старшего брата. Но под этой оболочкой каждый его нерв был натянут до предела. Он ждал её. — «Доброе утро!» — звонко и радостно пропела она, врываясь на кухню и плюхаясь на высокий барный стул у кухонного островка. Её голос звучал кристально чисто, без малейшей хрипотцы, выдающей ночные рыдания. — «М-м-м, пахнет просто божественно! Я сейчас слона готова съесть после вчерашнего!» Аква даже не вздрогнул. Он плавно переложил еду на две тарелки и выключил конфорку. — «Доброе» — его голос прозвучал ровно, с привычной легкой отстраненностью. Он поставил перед ней дымящуюся тарелку и чашку чая, а затем сел напротив, подперев подбородок рукой. Его спокойный, внимательный взгляд скользнул по её лицу. — «Мияко вчера вернулась домой одна. Сказала, что ты отпросилась прямо из гримерной, заявив, что у тебя появились какие-то 'срочные дела' посреди ночи, и вернулась на такси уже во первом часу. Где ты была, Руби?» Вопрос был задан будничным тоном, словно он спрашивал о погоде, но в воздухе между ними мгновенно повисло невидимое напряжение. Это была проверка. Тонкая психологическая игра, где каждый пытался прощупать границы лжи другого. Руби даже не моргнула. Её лицо не дрогнуло, а улыбка стала только шире, обнажая ровные белые зубы. — «Ой, да я просто не могла успокоиться!» — она беззаботно махнула рукой, подцепляя вилкой кусочек бекона. — «Адреналин после сцены просто зашкаливал, понимаешь? Я бы всё равно не уснула. Решила прогуляться по ночному городу, проветрить голову, зашла в круглосуточный за мороженым и посидела в парке, читая комментарии фанатов. Ты бы видел, что они пишут!!» Никаких запинок, правильная жестикуляция, искрящийся восторг в глазах, за которым она надежно спрятала свои черные звезды. Аква молча смотрел на неё несколько долгих секунд. Он знал, что она лжет. Он знал, что она заперта в своем кошмаре, но сейчас, глядя на эту безупречную игру, он чувствовал лишь холодную констатацию факта: его сестра стала пугающе хорошей актрисой. — «Понятно. В следующий раз хотя бы бери с собой охрану или звони мне. Шляться одной после концерта — это глупо и опасно. Ты публичная личность» — сухо отозвался он, принимая её ложь и делая глоток черного кофе. Он отвернулся к окну, и в этот момент лучи утреннего солнца ярко осветили его профиль. Руби замерла с занесенной над тарелкой вилкой. Её зрачки инстинктивно расширились. В ярком дневном свете, глядя на резкую, очерченную линию его скул, на прямой нос и чуть опущенные уголки губ, она испытала жесточайшее чувство дежавю. Картинка из ночного переулка наложилась на реальность с пугающей точностью. Тот же наклон головы. Та же холодная, аристократичная отстраненность. Тот незнакомец с мигающим фонарем за спиной смотрел на неё точно так же. Но сейчас, в безопасности залитой солнцем кухни, её мозг, наконец-то вышедший из состояния ночного шока, подкинул еще одну деталь. Деталь, от которой кровь в её жилах мгновенно превратилась в лед. Запах. В том темном переулке от элегантного незнакомца исходил едва уловимый, но отчетливый аромат чистоты, дорогого парфюма и... сладковатого, тяжелого запаха увядающих белых цветов. (Мысли Руби) «Белые розы. Тот сумасшедший сталкер, Рёсуке... в тот день он принес маме букет белых роз перед тем, как ударить ее ножом. Этот запах навсегда въелся в стены той прихожей. Это не может быть совпадением. Этот аромат, эта дьявольская ухмылка, это лицо — точная, отполированная копия Аквы... Тот человек под уличным фонарем — не случайный прохожий. Это он. Кукловод». Кусочек пазла со щелчком встал на свое место, высекая в её разуме искру ужасающей догадки. Их отец. Человек, которого они никогда не видели и чьего имени никогда не знали. Тот, кто, по словам Мияко, бросил Ай еще до их рождения. Тот, кто дергал за ниточки, убивая Ай, стоял прошлой ночью на расстоянии вытянутой руки от неё. Руби медленно опустила вилку. Её лучезарная улыбка потускнела ровно настолько, чтобы казаться задумчивой, но не вызвать подозрений. Она подалась вперед, опираясь локтями о столешницу. — «Аква...» — её голос потерял свою звенящую, детскую беззаботность, став тихим, вкрадчивым и почти гипнотическим. Она пристально, не мигая, смотрела прямо в глаза брату, выискивая в его лице черты того ночного призрака. — «А ты никогда не задумывался... на кого из родителей мы с тобой на самом деле похожи?» Аква, подносивший чашку к губам, едва заметно замер. Всего на долю секунды, но Руби, чьи инстинкты были обострены до предела, уловила этот сбой в его идеальном механизме. — «Ну, то есть...» — она легкомысленно повела плечом, словно это была лишь случайная утренняя мысль, небрежно помешивая чай ложечкой. — «Понятно, что я копия мамы. Но ты... Твой характер, твой взгляд, даже твой голос. Ты ведь совсем другой. Ты не думал о том, как мог выглядеть человек, чью кровь ты носишь? Наш отец. Вдруг ты — его точная копия, просто сам этого не знаешь?» Руби внимательно, с затаенным дыханием ждала, как отреагирует её гениальный брат, не подозревая, что прямо сейчас за кухонным столом столкнулись два хищника, каждый из которых вел свое собственное, тайное расследование. Звон ложечки о фарфоровую стенку чашки внезапно стих. Аква замер. Его рука с зажатой в пальцах кружкой остановилась в нескольких сантиметрах от губ. Для стороннего наблюдателя эта заминка показалась бы совершенно естественной, но для Руби, чьи чувства сейчас были обострены до предела, эта секундная пауза прозвучала как оглушительный удар гонга. Слова сестры ударили Акву в самое уязвимое место, пробив его тщательно выстроенную броню равнодушия. (Мысли Аквы) «Наш отец... Призрак, за которым я гнался всю свою жизнь. Человек, чьё лицо я пытался собрать по крупицам из старых контактов Ай, ДНК-тестов и обрывков слухов. Я жил только ради того, чтобы найти его и убить своими собственными руками. И что в итоге? Тот пустой, выпотрошенный финал, когда я узнал правду. Он оказался мертв. Жалкий труп, который сбежал от ответственности и от моей мести, покончив с собой задолго до того, как я смог до него добраться. Моя цель исчезла, оставив меня наедине с бессмысленностью всего, что я делал». Его челюсти инстинктивно сжались. Аква считал эту главу закрытой. Он верил, что ублюдок, предавший их мать, гниёт в земле, и именно поэтому он так отчаянно хотел вытащить Руби из её травмы — потому что мстить больше было некому. Но почему она спрашивает об этом именно сейчас? Сразу после своей ночной «прогулки»? Аква медленно, с подчеркнутым спокойствием опустил чашку на блюдце. Тёмная поверхность кофе слегка дрогнула. — «Я не думаю о нём» — его голос был ровным, сухим и холодным, как лёд. Он поднял глаза на сестру, и в его взгляде не было ничего, кроме глухой, непробиваемой стены. — «И тебе не советую. Этот человек бросил Ай ещё до нашего рождения. Он никогда не был частью нашей семьи и никогда ею не станет». Он взял салфетку, методично вытирая пальцы, хотя они были абсолютно чистыми. Это было механическое действие, помогающее удержать контроль. — «Кем бы он ни был, как бы он ни выглядел... для нас он мёртв, Руби. Учитывая тот образ жизни, который ведут люди в этой индустрии, он, скорее всего, уже давно мёртв и в буквальном смысле. Нам нет до него никакого дела. У нас своя жизнь». Он произнёс это с такой непоколебимой, жесткой уверенностью, что любой другой человек немедленно закрыл бы тему, извинившись за бестактность. Аква попытался похоронить этот разговор под тяжестью своего авторитета старшего брата, отчаянно желая оградить сестру от той ядовитой одержимости прошлым, которая едва не уничтожила его самого. Но Руби не была «любым другим человеком». И она больше не была наивной девочкой. Она продолжала сидеть, подперев щеку рукой, и её лучезарная, кукольная улыбка не дрогнула ни на миллиметр. Она внимательно слушала каждое его слово, впитывала каждую микро-реакцию: то, как напряглись мышцы на его шее, то, как он избегал зрительного контакта в первые секунды ответа, то, с какой фанатичной уверенностью он произнёс слово «мёртв». (Мысли Руби) «Он искренне в это верит. Аква копал эту историю. Он искал его. И он почему-то абсолютно уверен, что наш отец мертв. Он думает, что опасность миновала. Я чувствовала запах этих проклятых роз. Человек, убивший маму, обманул даже моего гениального брата. Значит, он всё ещё прячется в тени, наблюдая за нами. И Аква ничего не подозревает. Я уверена что это он». — «Ты прав, братик! Какая вообще разница?» — Руби звонко рассмеялась, легкомысленно взмахнув рукой, и принялась с аппетитом уплетать остывшую яичницу. — «Просто в голову лезет всякая философская чушь после бессонной ночи. У нас сегодня фотосессия для нового сингла, нужно думать о будущем, а не о каких-то там призраках!» Аква слегка расслабил плечи, обманутый её жизнерадостным тоном. Он кивнул, возвращаясь к своему завтраку, уверенный, что успешно погасил этот опасный интерес. Он не видел, как за этой сияющей, идеальной маской Руби мысленно сжимала в руках рукоять ножа. Она нашла свою цель. И мертвец, в которого верил Аква, оказался очень даже жив. Завтрак продолжался в обманчиво спокойном ритме. Аква допил свой кофе и, откинувшись на спинку стула, привычным жестом достал смартфон, чтобы пробежаться по утренним сводкам новостей индустрии. Его палец монотонно скользил по экрану, пока вдруг не замер на одном из заголовков. — «Кстати, о сумасшедших фанатах и всякой ночной чуши...» — будничным тоном произнес он, не отрывая взгляда от экрана. — «Сегодня ночью случился пожар. В том самом старом, полудемонтированном доме, где мы жили до переезда. И, судя по сводкам, выгорел конкретно наш старый этаж». Руби, как раз подносившая к губам чашку с чаем, замерла. Внутри у неё всё оборвалось и с оглушительным грохотом полетело в бездну, но натренированные мышцы лица удержали приветливую, заинтересованную полуулыбку. — «Полиция говорит, что это умышленный поджог» — продолжил Аква, пролистывая статью ниже, его голос звучал по-детективному отстраненно. — «Здание обесточено уже около десяти лет, проводка там давно сгнила, так что короткое замыкание исключено. Скорее всего, какие-нибудь отбитые вандалы или очередные психи-сталкеры решили таким образом привлечь к себе внимание прессы. Вызвать шумиху на старой трагедии. Идиоты... Им повезло, что бетон не горит, иначе бы полыхнул весь квартал». Он заблокировал телефон и бросил его на стол, окончательно теряя интерес к этой новости. Для Аквы, уверенного в смерти их отца, это был просто акт бессмысленного вандализма, мерзкая, но типичная для Токио выходка фанатиков. Но Руби поняла всё. (Мысли Руби) «Вандалы? Сталкеры? Нет... О, нет». Чай в её чашке едва заметно задрожал. Она медленно опустила фарфор на блюдце, боясь, что звон выдаст её с головой. Пазл не просто сложился — он вспыхнул перед её глазами стеной ревущего пламени. Тот мужчина. Тот элегантный незнакомец с лицом Аквы и запахом белых роз, появившийся из темноты ровно в тот момент, когда она уходила оттуда. (Мысли Руби) «Он не просто ждал меня на улице. Он был там. Он смотрел. А когда я ушла, он поднялся наверх и сжег всё дотла. Тот, кто прислал Рёсуке с белыми розами, теперь прислал мне пепел. Это послание. Личное, жестокое и невероятно изощренное послание, адресованное лично мне. 'Выглядите так, будто что-то потеряли' — сказал он под фонарем. Он знал, что я ходила туда за своими воспоминаниями. И он сжег их первоисточник. Он буквально стер мой алтарь скорби с лица земли, показывая свою абсолютную власть над моим прошлым». — «Какой ужас...» — её голос прозвучал с идеальной, безупречной дозировкой испуга и отвращения. Она прижала ладони к щекам, широко распахнув свои сияющие глаза. — «Люди бывают такими больными! Надеюсь, полиция их поймает. Это же осквернение памяти мамы!» — «Сомневаюсь. Там нет почти камер, а район давным давно глухой» — мрачно отозвался брат, поднимаясь из-за стола, чтобы отнести посуду в раковину. — «Но нас это не касается. Пусть с этим разбирается полиция». Аква повернулся к раковине, включив воду. Он ничего не подозревал.Гениальный ум, обычно подмечающий малейшие детали, был ослеплен его собственной уверенностью в том, что враг мертв. А Руби, глядя в спину брату, почувствовала, как по её венам вместо крови разливается ледяной, обжигающий жидкий азот. (Мысли Руби) «Он бросил мне вызов. Мой возможный собственный отец, убивший мою мать, бросил мне вызов. Он сжег моё прошлое, чтобы заставить меня двигаться вперед?» «Я принимаю правила, папочка. Я заставлю тебя смотреть только на меня. А потом я сожгу тебя так же, как ты сжег нашу квартиру». Остаток завтрака прошел в обманчиво спокойной атмосфере. Руби доела свою порцию, непринужденно болтая о предстоящей фотосессии и новых костюмах B-Komachi, ни единым жестом не выдавая той бури, что бушевала у нее внутри. Аква лишь изредка кивал, погруженный в свои мысли. Для него инцидент с пожаром был лишь случайной новостью, фоновым шумом Токио. Но для Руби это был вызов. Идеально спланированный, театральный и безжалостный. (Мысли Руби) «Почему он поджег квартиру именно вчера ночью? Не неделю назад, не месяц, а сразу после того, как увидел меня там? У него было больше десяти лет, чтобы уничтожить это место. Значит, дело не в уликах. Дело во мне». Она аккуратно поставила пустую кружку в раковину. Пазл складывался в жуткую, но логичную картину. (Мысли Руби) «Поджигатели часто возвращаются на место преступления, чтобы слиться с толпой зевак и насладиться хаосом. А он — не просто поджигатель. Он режиссер этой трагедии. Если он оставил мне такое грандиозное послание, он обязательно захочет убедиться, что я его получила. Он будет ждать меня там. Сегодня. Пока пепел еще горячий. Он знает, что я не смогу не прийти посмотреть на то, что осталось от моего прошлого». Эта мысль не испугала её. Наоборот, она наполнила её вены ледяным, концентрированным адреналином. У неё появился шанс перехватить инициативу. Руби развернулась к брату, нацепив на лицо свою самую лучезарную, профессиональную улыбку айдола. — «Спасибо за завтрак, братик! Было очень вкусно!» — она звонко хлопнула в ладоши и схватила свою дизайнерскую сумочку с барного стула. — «Я побежала! Мияко-сан писала, что у нас срочная примерка перед съемками, не хочу заставлять её ждать и выслушивать очередную лекцию о пунктуальности!» — «Угу. Будь осторожна на дорогах» — небрежно бросил Аква, не отрываясь от мытья посуды. Он даже не заподозрил подвоха — график B-Komachi действительно был забит до отказа, и такие срочные вызовы были нормой. — «Обязательно! До вечера!» Она выпорхнула в коридор, быстро накинула легкий плащ и захлопнула за собой входную дверь. В ту же секунду, как щелкнул замок, отрезая её от брата, сияющая улыбка стекла с её лица, словно растаявший воск. Лицевые мышцы расслабились, превратившись в холодную, невыразительную маску. В утреннем свете подъезда черные звезды в её глазах казались еще более глубокими и плотными, поглощая скудное освещение. Она спустилась на первый этаж и вышла на оживленную утреннюю улицу. Токио уже проснулся, спеша по своим делам, но Руби двигалась сквозь толпу, как призрак. Она достала телефон и, даже не взглянув на рабочие чаты агентства, открыла приложение такси. Пальцы быстро, на мышечной памяти, вбили вчерашний адрес. (Мысли Руби) «Я не собираюсь прятаться. Если ты хочешь посмотреть на меня... я дам тебе эту возможность. Но в этот раз я не буду плакать». Черный седан такси подъехал спустя пару минут. Руби молча села на заднее сиденье, надела темные солнцезащитные очки, скрывая свой взгляд от водителя, и машина вновь повезла её к тому месту, где этой ночью сгорели последние остатки её детства. Такси высадило Руби за пару кварталов до нужного адреса. Она расплатилась, надвинула козырек кепки на самые глаза, подняла воротник плаща и пошла пешком, сливаясь с редкими утренними прохожими. Чем ближе она подходила, тем отчетливее становился тяжелый, едкий запах мокрой гари и жженого пластика, перебивающий привычные ароматы токийского утра. Выйдя из-за угла, Руби остановилась. Перед ней возвышался изуродованный бетонный скелет. Весь фасад их бывшего этажа превратился в зияющую черную рану. Стена над их бывшей квартирой покрылась жирной черной сажей. Ни пожарных, ни полиции здесь уже не было. Инцидент оказался до обидного банальным для правоохранительной системы: заброшенное здание, пустующее годами, где давно нет ни электричества, ни газа. Никто не пострадал, имущество не имело ценности. Полицейские, не желая возиться с «глухарем», просто натянули вокруг рухнувшего забора хлипкую желтую ленту с надписью «Проход запрещен», дежурно списали поджог на местных школьных хулиганов, искавших острых ощущений, и умыли руки. Для всего мира это была просто сгоревшая куча мусора. И только Руби знала истинную цену этого пепелища. (Мысли Руби) «Как удобно. Никаких расследований, никаких любопытных лиц. Идеальная сцена, которую ты расчистил только для нас двоих». Руби не стала подходить близко к ограждению. Ей нужно было безопасное укрытие. Оглядевшись, она заметила тусклую неоновую вывеску круглосуточного интернет-кафе на втором этаже соседнего здания. Оттуда должен был открываться идеальный вид на единственный вход в сгоревшее здание. Она быстро поднялась по лестнице, арендовала самую дешевую одиночную кабинку у окна и плотно задернула шторку, оставив лишь узкую щель. Началась осада. Часы потекли мучительно медленно. Утреннее солнце поднялось в зенит, безжалостно освещая обугленные внутренности квартиры, а затем начало свой медленный путь к закату. Улица жила своей жизнью: мимо проезжали машины, спешили по делам люди, смеялись возвращающиеся со школы дети. Никто из них не догадывался, что из темного окна второго этажа за ними неотрывно наблюдают. Её телефон в кармане разрывался от уведомлений. Сначала звонила Мияко, затем посыпались гневные и обеспокоенные сообщения от Каны и Мем-чо — фотосессия B-Komachi была безжалостно сорвана, президент агентства рвала и метала, не понимая, куда исчезла её главная звезда. Но Руби даже не достала смартфон, чтобы перевести его в беззвучный режим. Весь её мир сузился до размеров черного, закопченного квадрата на фасаде мертвого дома. Спина ныла от неудобного компьютерного кресла, а в желудке пустовало со времени утреннего завтрака с Аквой. Она сжимала в ледяных пальцах уже третью по счету банку дешевого энергетика, купленного в автомате коридора. Кофеин скручивал внутренности болезненными спазмами, но она не чувствовала ни усталости, ни голода. Черные звезды в её глазах пылали ровным, безжалостным светом, питая её тело чистым адреналином и маниакальным упрямством. (Мысли Руби) «Ты придешь. Убийцы всегда возвращаются полюбоваться своим шедевром. Особенно такие высокомерные, как ты. Ты сжег мой страх и хочешь увидеть, как я буду стоять на коленях перед этим пепелищем. Я подожду. Я умею ждать». Солнце скрылось за крышами токийских высоток. Небо окрасилось в багровые, а затем в глубокие синие тона. Зажглись уличные фонари, выхватывая из сумерек желтую полицейскую ленту, лениво колышущуюся на ветру. Поняв, что в темноте из окна она может упустить момент или не успеть перехватить его, Руби покинула интернет-кафе и спустилась на улицу. Она скользнула в узкий, захламленный переулок прямо напротив заброшки, прижалась спиной к холодной кирпичной стене и замерла в густой тени строительных лесов и мусорных баков. Руби только сейчас начала осознавать, насколько сильно она промерзла. В своей слепой, маниакальной жажде выследить этого ночного гостя она выбежала из дома в одном легком плаще, совершенно не думая о погоде. Холодный весенний ветер пробирался под одежду, заставляя её тело бить мелкой, безостановочной дрожью. Но она упрямо стискивала зубы и терпела, сильнее вжимаясь в кирпичную стену. Жар её ненависти был пока сильнее мартовского холода. И вдруг, примерно через двадцать минут после того, как улица окончательно погрузилась в тишину, в тусклом свете фонарей мелькнула фигура. Руби перестала дышать. Мужчина. Высокий, в темном пальто. В полумраке его силуэт, разворот плеч и неспешная походка показались ей до боли, до крика знакомыми — это был он. Мужчина подошел к натянутой полицейской ленте и остановился, задрав голову. Он несколько секунд молча разглядывал зияющую черную дыру выгоревшей квартиры. А затем сунул руку в карман, достал смартфон и, подняв его, сфотографировал обугленный фасад. Вспышка камеры на долю секунды ярко вспыхнула. Для Руби эта вспышка стала спусковым крючком. Рассудок отключился мгновенно. Черные звезды в её глазах вспыхнули с такой яростью, что казалось, их острые, изломанные лучи разорвали границы радужки, уродливо расползаясь по белкам и выходя на веки, поглощая остатки человечности. Она сорвалась с места. Как дикая кошка, выскочившая из засады, Руби в несколько прыжков пересекла улицу. Мужчина даже не успел опустить телефон, когда она на лету врезалась в него, с чудовищной силой впечатывая его спиной в кирпичную стену у забора. Смартфон с глухим стуком выскользнул из его рук и ударился об асфальт. — «Кто ты такой?!» — её голос сорвался на безумный, первобытный крик, эхом ударившийся о мертвые стены заброшки. Она мертвой хваткой вцепилась в лацканы его пальто, буквально прижимая его к кирпичам. — «Что тебе от меня нужно?! Отвечай!!» Она была готова задушить его прямо здесь. Её пальцы уже инстинктивно потянулись к его горлу, чтобы выдавить из него правду. Но реакция мужчины вдребезги разбила её ослепленную ярость. Не было ни ледяного спокойствия, ни той дьявольской ухмылки. Под светом фонаря Руби вдруг увидела округлившиеся от чистого, животного ужаса глаза абсолютно незнакомого человека. Это был просто зевака. Возможно, студент или любитель криминальных историй, который услышал в новостях о пожаре и пришел сделать фото. Вблизи его лицо не имело ничего общего с Аквой. — «П-помогите!! Сумасшедшая!!» — истошно завопил парень, отчаянно замахав руками и пытаясь оторвать от себя взбесившуюся девчонку с жуткими, потемневшими глазами. — «Отпусти меня! Я сейчас полицию вызову!! Помогите!!» Руби замерла. Её грудь тяжело вздымалась, но руки, сведенные судорогой паранойи, отказывались разжиматься. Её мозг просто не мог принять тот факт, что она ошиблась. И в этот момент из того самого темного переулка, где она только что пряталась весь день, раздался голос. — «Отпусти его, Руби». Голос был абсолютно ровным и спокойным. Никакой паники, никакого удивления. Но в этом спокойствии крылась такая подавляющая, тяжелая власть, что она мгновенно заглушила и жалкие крики парня, и гул крови в ушах самой Руби. Она резко обернулась. Аква медленно вышел из густой тени прямо под свет уличного фонаря. На нем была темная куртка, руки небрежно спрятаны в карманы. Он выглядел так, словно просто вышел на вечернюю прогулку. Но Руби смотрела не на его позу. Она смотрела на его левый глаз. Там, в самой глубине расширенного зрачка её брата, горела звезда. Яркая, пронзительная и неотрывно смотрящая прямо на неё. Она пылала сине-голубым пламенем. Цветом ледяной, математической ясности, и безжалостной решимости, которая визуально разрезала её собственный, истеричный черный хаос на куски. Он стоял там и смотрел на неё этим новым, нечеловечески спокойным взглядом. И Руби с ужасом поняла: он всё это время был здесь. Он знал, что она соврала про агентство. Он следил за ней.

[Ранее]

Ещё утром, когда входная дверь за Руби с показной легкомысленностью захлопнулась, Аква не сдвинулся с места. Он стоял посреди кухни, слушая, как стихают её шаги, и его лицо оставалось абсолютно бесстрастным. Сияющая улыбка сестры, её щебетание о срочной фотосессии — всё это было фальшью, настолько идеальной, что обычный человек никогда бы не заметил в ней ни единого изъяна. Но Аква знал её слишком хорошо. Он видел, как на долю секунды дрогнули её пальцы, когда он упомянул о пожаре. Он чувствовал ту ледяную, сжатую до предела пружину ярости, которую она пыталась скрыть под маской беззаботного айдола. Он не поверил ни единому её слову. Аква подошел к кухонному островку и взял свой телефон. Несколько быстрых свайпов по экрану, ввод сложного, многоуровневого пароля, и на дисплее открылось скрытое приложение. На интерактивной карте Токио пульсировала красная точка, стремительно удаляясь от их дома. Они установили этот GPS-трекер на её телефон много лет назад, еще когда B-komaci были возвращены. Это была необходимая мера безопасности в индустрии, полной сталкеров и неадекватных фанатов. Руби, поглощенная своей одержимостью и уверенная в собственной неуязвимости, скорее всего, давным-давно выбросила это из головы, посчитав пережитком прошлого. Но Аква помнил. Для него безопасность сестры всегда была абсолютным приоритетом, и он никогда не удалял приложение со своего смартфона. Наблюдая за маршрутом красной точки, Аква почувствовал, как внутри него сжимается холодный узел. Точка двигалась вовсе не в сторону офиса Strawberry Productions или студии звукозаписи. Она неумолимо направлялась в тот самый район, о котором он только что говорил за завтраком. К тому самому сгоревшему зданию. (Мысли Аквы) «Значит, я был прав. Мой труп в пещере Миядзаки... он не просто сломал её. Он стал катализатором. Он вытащил на поверхность всё то, что она пыталась похоронить в себе годами. Она ищет связь там, где её может не быть. Она решила, что поджог — это послание, и теперь отчаянно пытается найти того, кто его оставил». Аква быстро переоделся в неприметную, темную одежду, надвинул на глаза кепку, нацепил стандартную белую медицинскую маску и вышел из квартиры следом за ней. ​Весь этот день он провел не на холодной улице рядом с кафе. И даже не в ресторане на соседнем перекрестке. Он был гораздо ближе. Настолько близко, что это граничило с пугающей, маниакальной опекой. Аква сидел в том же самом круглосуточном интернет-кафе. В кабинке номер 18. Руби находилась в кабинке номер 16, всего в нескольких метрах метрах от него, в конце того же тускло освещенного коридора. ​Оплатив безлимитный тариф, Аква даже не включил компьютер. Он сидел в полумраке тесной кабинки, откинув голову на спинку дерматинового кресла, и скрестив руки на груди. Ему не нужно было видеть её. Красная точка на экране его смартфона пульсировала прямо поверх его собственной геопозиции, а обостренный слух ловил каждый звук из конца коридора. Он слышал, как она дважды выходила к автоматам за энергетиками. Слышал её тяжелое, прерывистое дыхание, когда в коридоре становилось слишком тихо. ​Он наблюдал за этой ситуацией сквозь тонкие стены, и его сердце сжималось от понимания того, насколько глубоко пустила корни её травма. Она была готова жертвовать собой ради призрачного шанса найти ответы в этом пепле. Он ждал. ​И этот момент настал, когда город за окном окончательно погрузился во тьму. Скрипнула отодвигаемая пластиковая дверь-гармошка кабинки номер 16. Аква мгновенно открыл глаза. Он услышал торопливые, легкие шаги сестры по коридору, направляющиеся к выходу. Красная точка на экране начала смещаться на улицу. Аква выждал ровно пятнадцать секунд, чтобы не столкнуться с ней на лестнице, молча поднялся и вышел следом. ​Оказавшись на ночной улице, он скользнул в густые тени соседнего здания. Руби уже заняла позицию в узком переулке прямо напротив заброшки, готовясь к засаде. Аква остановился неподалеку, полностью слившись с темнотой. Прошло всего несколько минут, когда тишину нарушил звук шагов. В тусклом свете фонарей появился мужчина в темном пальто. Незнакомец подошел к полицейской ленте, достал телефон, и вспышка камеры на мгновение осветила обугленный фасад... Аква находился в соседнем переулке, когда услышал звук шагов и увидел мужчину в темном пальто, подошедшего к полицейской ленте. В тусклом свете фонарей незнакомец достал телефон, и вспышка камеры на мгновение осветила обугленный фасад. Аква даже не успел моргнуть, как Руби сорвалась с места. Её бросок был стремительным, животным. Она влетела в мужчину с такой силой, что звук удара его спины о кирпичную стену разнесся по пустой улице. Её истеричный, срывающийся крик, полный первобытной ярости, разрезал ночную тишину. Аква понял: если он не вмешается прямо сейчас, она наделает непоправимых глупостей. Она была готова разорвать этого случайного прохожего голыми руками, ослепленная своей паранойей. Он вышел из своего укрытия и быстро, но без суеты направился к ним. Его голос, когда он произнес её имя, прозвучал как удар хлыста — холодный, властный, отрезвляющий. Руби обернулась, и её расширенные, безумные глаза встретились с его взглядом. И в этот момент Аква позволил ей увидеть то, что скрывал. В глубине его левого зрачка вспыхнула синяя звезда Он подошел вплотную, мягко, но непреклонно отстраняя сестру от перепуганного до полусмерти мужчины. — «Прошу прощения, сэр» — его голос был ровным, безупречно вежливым, лишенным малейших эмоций. Он действовал как непробиваемый щит, вставая между своей сестрой и последствиями её срыва. — «Произошло чудовищное недоразумение. Моя сестра... она обозналась. Приняла вас за другого человека. Она пережила сильный стресс в последнее время, её реакция неадекватна». Мужчина, тяжело дыша и прижимая руки к груди, сполз по стене. Его глаза бегали от Аквы к застывшей, тяжело дышащей Руби, не понимая, что происходит. — «Вы... вы ненормальные! Я просто... просто сфотографировал дом для блога! Я полицию вызову, она на меня напала!» — его голос дрожал от адреналина и страха. Он начал судорожно шарить по карманам в поисках выбитого телефона. Аква не позволил ему закончить. Он медленно, не делая резких движений, опустил руку во внутренний карман куртки. Его взгляд, устремленный на мужчину, оставался спокойным, но в нем читалась такая давящая, тяжелая угроза, что слова застряли у зеваки в горле. — «Давайте обойдёмся без полиции и лишних заявлений. Это никому не нужно» — Аква извлек из кошелька хрустящую купюру в десять тысяч йен. Он протянул её мужчине, не отводя своего ледяного взгляда. — «Это компенсация за испуг и за ваш телефон, если он пострадал. Считайте это извинением за причиненные неудобства. Поверьте, так будет лучше для всех». Купюра повисла в воздухе между ними. В повисшей тишине было слышно только тяжелое, прерывистое дыхание Руби за спиной Аквы. Синяя звезда в глазу юноши продолжала гореть ровным, неумолимым светом, подчиняя себе реальность и диктуя условия, от которых невозможно было отказаться. Незнакомец судорожно сглотнул. Под этим тяжелым, нечеловечески спокойным взглядом Аквы у него мгновенно пропало всякое желание качать права или звать полицию. Он скомкано пробормотал что-то неразборчивое, выхватил хрустящую купюру из рук юноши, торопливо поднял с асфальта свой поцарапанный телефон и быстрым, срывающимся шагом поспешил прочь из переулка. Он ни разу не оглянулся, желая лишь одного — оказаться как можно дальше от этих ненормальных. Шаги стихли вдалеке. Улица снова погрузилась в ночную тишину, прерываемую лишь завыванием ледяного мартовского ветра в выбитых окнах сгоревшей заброшки. Аква медленно повернулся к сестре. ​(Мысли Аквы) «Она действительно сошла с ума. Она сидела здесь с самого утра. Бросилась на первого попавшегося парня в пальто, который пришел сфотографировать пожар. Моя сестра возомнила себя детективом. Она думает, что кто-то снова охотится за нашей семьей, и пытается сама поймать поджигателя, чтобы защитить свою жалкую иллюзию безопасности. Дура... Она же просто погибнет в какой-нибудь подворотне, кинувшись не на того человека». ​Синяя звезда в глазу Аквы сверкнула холодным расчетом. Он принял окончательное решение. (Мысли Аквы) «Если она ищет поджигателя, она не остановится. Значит, мне придется взять её жизнь под тотальный контроль, а этого урода найти первым и скормить полиции, пока она не разрушила свою жизнь окончательно». Руби стояла, прижавшись спиной к кирпичной стене. Её руки безвольно повисли вдоль тела. Черная, первобытная тьма в её глазах начала тускнеть, втягиваясь обратно в зрачки по мере того, как пелена слепой ярости спадала. На смену маниакальному адреналину пришло горькое, опустошающее разочарование от осознания своей ошибки и жесточайшее физическое истощение. Девушку колотила крупная, неконтролируемая дрожь — тонкий плащ совершенно не спасал от ночного холода, а мышцы сводило судорогой от перенапряжения. Она опустила взгляд, ожидая заслуженного скандала. Ожидая, что Аква сейчас начнет кричать, отчитывать её за сорванную работу, за безрассудство, за то, что она чуть не убила невиновного человека прямо посреди улицы. Но Аква молчал. В его взгляде, где всё еще мерцала холодная синяя звезда, не было ни капли осуждения или злости. Он смотрел на нее не как на безумную мстительницу, а как на свою младшую сестру, которая замерзла и потерялась в темноте. Не говоря ни слова, Аква расстегнул свою плотную куртку, снял её, оставшись в одном тонком свитере, и шагнул вплотную к Руби. Мягким, бережным движением он накинул куртку на её вздрагивающие плечи. Тяжелая ткань хранила тепло его тела, и это внезапное, обволакивающее ощущение заботы стало для Руби настоящим спасательным кругом, вытягивающим её из ледяной паранойи. — «Хватит на сегодня играть в полицейского, Руби», — его голос прозвучал тихо, но от этого ледяного тона по её спине пробежали мурашки. — «Ты сорвала съемку, рисковала карьерой группы и чуть не покалечила случайного идиота» ​Он отпустил её плечи и перехватил её ледяную ладонь. — «Я уже написал Мияко и извинился. Сказал, что ты мне экстренно понадобилась по личным семейным обстоятельствам, а у тебя полностью разрядился телефон, поэтому ты пропустила фотосессию и не выходила на связь. Она, конечно, рвет и мечет, обещает лишить нас обоих карманных денег и заставить отрабатывать, но... агентство этот скандал переживет». Он всё предусмотрел. Безупречно прикрыл её тылы, сплетя идеальную ложь для Мияко, чтобы защитить репутацию Руби-айдола, пока Руби-мстительница ломалась на куски у сгоревшего дома. Руби подняла на него глаза. Горло сдавило болезненным спазмом. Аква не спрашивал «зачем ты это сделала?». Он не требовал объяснений. Он просто взял на себя всю тяжесть её ошибки и теперь уводил её в безопасность.