Милая Сталь

             Кабинет пах виски, пулями из коробки и табачной горечью. Город за панорамным окном походил на россыпь светляков под мутным стеклом; где-то там носятся машины с мигалками, стреляется разного рода сброд, обчищаются магазины. Трудно сказать, когда в последний раз Лос-Анджелесу спалось спокойно, и эта ночь не станет исключением.       Борис Долохов сидит в своем огромном кожаном кресле, голый по пояс. Если бы кто-то увидел этого человека в другой обстановке — на оживленной улице, скажем, или в баре, — то едва ли счел бы примечательным, однако лаково-древесный кабинет и церковные купола на спине добавляли ему положенной солидности. Рыхлеющие мускулы покрыты серебристыми волосками, по плечам разбегается синеватая татуированная хохлома. Арбалет, что хозяин кабинета держит в руках, метит сидящему напротив мафиози в самое сердце, но он не заряжает его, а любовно начищает.       Карлос Агуэро чувствует себя не в своей тарелке. Пальцы, усеянные перстнями, нервно отстукивают по подлокотнику. Очевидно, он бы не пришел сюда, если бы у него не закончились варианты — это понимает и Ниночка, и амбалы, рассевшиеся вокруг.       — У тебя проблемы, Борис.       — У всех проблемы. Кто без них — значит, уже мертвый.       Голос у русского рычащий и гыкающий, с характерным таким акцентом — колумбийцы и те звучат более по-американски, потому что стараются быть здесь своими. Русскому Папе наплевать, считают его своим или нет.       — Нам пора забыть о старых обидах и объединиться! Всем нам. Русские, армяне, вьетнамцы, колумбийцы — один за всех, как в вашей сказке.       — Я в сказки не верю.       Агуэро в очередной раз прикладывается к сигаре.       — Скоро поверишь. Это не копы и не банды. Скажу прямо, это даже не люди. Нечто… совершенно другое.       — Вот как, — протягивает Долохов. — Что тогда? Пасхальный кролик?       — Не знаю! Если пасхальные кролики оставляют после себя трупы со спущенной кожей, то, может, и он. Говорю тебе, на улицах творится настоящий ад…       — Это как посмотреть. Мне в радость будет, если сброда на этих улицах станет меньше. Нет разницы, чьими руками.       Карлос Агуэро стискивает зубы. Конечно, он предполагал, что чертов русский захочет над ним посмеяться, но такая откровенная наглость необычна даже для него. Неужели он думает, что избежит участи остальных? Надеется на защиту полиции? Или военных? Поговаривали, какие-то из их договоренностей все еще в силе…       — У нас был уговор, Борис. Когда ты впервые пришел сюда, мы не стали втыкать палки в колеса. Подарили, считай, полную свободу. Собачились иногда по мелочи, но… но это уже не чертовы игры. На кону наши жизни! Этот ублюдок охотится на самых лучших!       — Тогда я бы на твоем месте не переживал.       Агуэро подорвался с места. Четыре ствола тотчас навелись на него из разных частей комнаты, два колумбийца, что пришли со своим главарем, тоже взялись за оружие. В повисшей тишине каблучки Нины простучали особенно отчетливо — она прошла между столиками, не дрогнув, и долила Долохову виски.       — Двадцать парней, — пророкотал Карлос Агуэро, — убиты один за другим, средь бела дня, прямо под носом полиции. Если ты думаешь, что сможешь пересидеть…       — Ты слишком много думаешь о том, что думаю я, — перебил Долохов, раскатав виски по небу. — И не в том направлении. Видишь ли, я никогда не считал, что вы… — он изобразил толстыми пальцами кавычки. — Подарили мне свободу, нет. Вы поступили разумно, решив не вставать у меня на пути. Твой отец понимал, что тут начнется, если колумбийцы начнут войну с русскими. Жаль, что тебе не дано.       Карлос Агуэро отпрянул от стола, раздувая ноздри.       — Думаешь, самый крутой, да? Скорпионы этого не забудут, — его черные, как ночь, глаза скользнули на Ниночку — беленькую фигурку, подпирающую стену своими острыми плечиками. — Если Демон не прикончит тебя и твою ненаглядную дочурку, это сделаем мы, когда все закончится.       Щелчок, треск, стрела разрезала воздух. Острие вонзилась в сантиметре от плеча Агуэро, из-под вспоротого бархата тут же проглянула набивка, брызнув в воздух пухом и перьями. Колумбиец схватился за пистолет, но в воздух так и не поднял — потому что взгляд, которым Долохов смотрел, заставил его замереть на месте.              — Тебе пора, чаво, — отчеканил Русский Папа. — Мои люди вас проводят.       — Ты пожалеешь об этом, — рявкнул Агуэро.       — Уже жалею.       Колумбийцы вышли один за другим, бросая на хозяина мрачные взгляды, за ними проследовала пара охранников. Долохов отставил арбалет, снова прикладываясь к стакану, хохлома на его предплечье от этого движения растянулась и побледнела.       — Нам заглянуть к Вилли, босс? — спрашивает Гегам — тучный грузин в красном сатиновом костюме, незабвенная Папина рука, мастерски устраняющая различные неприятности.       — Не-а. Пацан уже побывал у него, я уверен. Вуду, Скорпионы — все уже на мушке, не трать на них время. Лучше займись укреплением наших точек.       — Понял.       Долохова свита удалилась, предварительно раскланявшись перед ним и его дочерью. Ниночка ничего не замечала — стояла за диваном, прижав к груди поднос, и задумчиво рассматривала носки своих туфелек. Даже искушенный взгляд заметил бы, что она чудо как хороша: ладно сложенная, худенькая в целом и мясистая на боках, с личиком сердцевидной формы и волосами цвета меда. То была совсем не та красота, какую воспевали на страницах глянцевых журналов — гораздо больше общего у нее было с фигуркой балерины, что Долохов вывез из Союза, чем со знойными красотками с бульвара Сансет.       В больших голубых глазах Нины Долоховой стыло печальное неведение, будто сама она не понимала, что красива, или не видела в этом никакой ценности, а если бы кто-то сумел заглянуть в ее белокурую головку — узнал бы, что так оно и есть.       Долоховсмотрит на дочь, будто пытаясь решить, нравится она ему или нет. Ее красота отравляла, покорность радовала, отсутствие претензий и желаний — то доставляло, то непомерно злило. Ниночка была одновременно пережитком бесславного прошлого и светочем новой жизни, символом того, что он наконец-таки взял все под свой контроль.       — Ты можешь идти, — бросает он, наконец.       Ниночка послушно убегает наверх, к себе.       Окна спальни смотрят на неспящий Лос-Анджелес с его водонапорными башнями, палисадниками пальм, строптивыми небоскребами и Кэпитол Рекордс — цилиндром с иглой на вершине, утопленным в огнях голливудских улиц. Нина на это великолепие внимания не обращает, сразу направляется к пробковой доске над столом.       Она достает из-под подола стопку фотографий — колумбиец принес их в папке, которую стащил из полицейского участка, а она стащила у него. Отчет рассказывал о недавней перестрелке с наркокартелем, и копы были не единственными, кто поучаствовал в этой заварушке. Инцидент как две капли походил на тот, что случился месяц назад в порту: тогда все контрабандисты, что палили по копам, были выпотрошены и подвешены на крюках в тех же контейнерах, в которых перевозили запрещенное добро. Его присутствие замечали в Детройте, Алжире, Судане, но ни разу еще он не охотился в Лос-Анджелесе.       Что привело его сюда — возросшая активность криминальных элит, перестрелки с полицией? Или нечто, выходящее за рамки человеческого понимания? Может, судьба? Ниночка Долохова так мечтала о нем, а он возьми да приди аккурат перед ее восемнадцатым днем рождения…       Она сажает фотокарточки на клей и на поверхность доски, затем отматывает с катушки ярко-красную ленту. Сначала Сан-Педро, затем городской центр. Близко, уж так близко, что ближе просто некуда. Сердце Нины бьется неровно, когда она скрепляет лентой три вырезки из Лос-Анджелес Тайм — первая полоса, кричащие заголовки, один и тот же загадочный рапорт: «…в городе орудует новый игрок, мы на пороге новой криминальной войны?»       Теперь ты охотишься здесь, думает она с любовью.       Добро пожаловать.       

***

      Восьмидесятые заканчивались тяжело, как пьяный служака, бредущий домой из рюмочной. Ниночке было сколько-то небольших лет, она жила с мамой и папой в военном городке — третьем справа от трамвайной петли, где вечерами гоняли в шашки. Мама ходила в колготках цвета человеческой кожи и красила губы в карминово-красный, единственный цвет, доступный советской женщине. Папа приносил домой ящик патронов, ставил у двери, надевал майку «Олимпиада-80» и молчал два часа перед телевизором. Ниночка ходила в детсад, где все куклы походили на сельских доярок или зачуханных работниц госпредприятия, а на обед давали манную кашу с пленкой да компот из сухофруктов.       Долохов служил в спецотделе. Он тогда был еще не Долоховым и даже не Русским Папой, а просто папой, иногда даже без «Эй, блядь, поди сюда!» и горячей оплеухи. Такой весь квадратный, в брезентовом, с лицом из шлакоблока. Он любил говорить: «Страна — это жопа, Ниночка. А мы с тобой — в прямой кишке». В общем смысле у него было два состояния: молчаливо и очень молчаливо. Папу вечно что-то омрачало, и Ниночка думала, что это связано с работой или страной, с которой он никак не мог примириться — периоды обожания сменялись ненавистью, когда очередному соотечественнику случалось выдать очередную, по его мнению, глупость.       Раз в пару лет папа отбывал в продолжительные командировки. Первые случились, когда Ниночка еще не родилась: Куба в шестьдесят втором, Вьетнам в семидесятом… а когда она пошла во второй класс, грянул Афганистан. По возвращении из Кабула папенька метил на место майора. Бумаги подал, характеристики блестящие, заграничные выезды. Но на пост поставили Сотникова, бывшего однокурсника — мягкого, гладкого, партийного до мозга костей. Юра Сотников знал, когда промолчать, и знал, кому улыбаться; Борис Долохов же улыбался редко и говорил, как правило, что хотел.       Потом папа начал пить, и дом Долоховых, до тех пор сохранявший имитацию семейно-очаговости, понемногу захирел. Людмила, матушка, курила «Беломор» и бегала на поклон к Самойловой, жене начальника части, Борис миловался с бутылкой, а Ниночка была предоставлена сама себе — и ничуть от этого не огорчалась.       Никто не трогал ее. Не называл глупой овцой, не заставлял делать уроки и не следил за тем, доела ли она суп. Порой супа вовсе забывали налить — тогда Ниночка кушала хлеб с маслом и черным чаем, и счастье ощущала безмерное.       Она запиралась у себя в комнате и помногу читала. Особенно любила толстые энциклопедии. Иногда папа забывал на кухне кое-какие документы, и тогда она читала их — рапорты с грифом, полные описаний, координат, мазаных фотографий. В одном из таких было описано, что «у обнаруженных тел отсутствуют головы и позвоночные столбы, а мягкие ткани срезаны с хирургической точностью». Тогда она еще не знала, про кого это, но годы спустя вспоминала — и детали складывались в цельную картинку.       Двор Нина не любила. Там играли тошнотно-радостные дети, пахнущие домашней выпечкой (в доме Долоховых никто ничего не пек). Нина прошмыгивала к лесополосе, где могла гулять часами, распознавая изученные по книгам растения. В другое время ловила лягушек: гоняла туда-сюда, тыкала палкой, запирала в банку и проверяла, как долго они продержатся без воздуха. Ей казалось, что в этом есть что-то жутко важное — не садистское, нет, просто правда жизни, как когда папа запирал ее в чулане, потому что «научись не вякать, когда не спрашивают». Она не хотела причинять боль, но должна была узнать, сколько времени нужно, чтобы наступила смерть от удушья. Позднее она проводила такие опыты на мышах и слепых котятах, которых местные кошки оставляли в подпольях.       Ниночка была кроткой. Но не мягкой. В ее худеньком теле жила сила — упругая, гибкая, как проволока, спрятанная под кожей. Она часто видела ревущих девчонок и мальчишек с покоцанными коленками, но когда сама проткнула ногу ржавой арматурой, неаккуратно спрыгнув с дерева — издала лишь короткое пуганое «Ой!», доковыляла до подъезда и сидела там, пока не вернулась мама. Врач в местном медпункте потом говорил, что никогда не видел таких храбрых девочек…       Нет, нет, она не была храброй. Просто боялась другого. Как животные чувствуют стихийные бедствия, так и она чувствовала, что хрупкий мир в доме Долоховых может рухнуть в любой момент.       Когда одним утром мама исчезла, Нина не придала этому значения — просто поняла, что в этом доме теперь двое, и один из них может быть опасен. Кое-какие хитрости она переняла у военных жен: прибиралась, ходила в магазин, варила харчи. Угождать папе было хлопотнее, чем ловить лягушек, но не так сложно, как разобраться в устройстве барометрического высотомера. Не наука, а набор инструкций с погрешностью на его настроение.       Так прошла неделя. О Людмиле не разговаривали, да и Ниночке не особенно важно было, куда она ушла и почему. Но однажды отец так напился, что развязал себе язык.       — Сбежала, сука ебливая, — чистосердечно заявил он, дыхнув Нине в лицо крепким спиртом. — Знаешь, куда?       — В командировку?       Долохов ржет до кашля, до звона стекла в румынском гарнитуре.       — В какую такую командировку, шалавскую, что ли? К Сотникову ушла! Давно, видать, у них это тянулось…       Он роняет голову на грудь и умолкает, а Ниночка раздумывает о том, что это за командировка такая — «шалавская»; потом решает, что это, в сущности, совсем не ее дело, ведь мамы теперь нет, а папа рядом и рука у него тяжелая. Эту самую руку Нина взваливает на плечо, кое-как доволакивает до спальни и уходит спать.       Пробуждение происходит неожиданно. По ощущениям десяти минут не проходит, как ее принимаются лихорадочно трясти за плечи. Ниночка разлепляет глаза, а над ней — встревоженное мамино лицо.       — Нинок, вставай, — шепчет мама. — Вставай же! Нам надо уходить…       — Куда же мы пойдем?       — Кое-куда, солнце мое. Он нас не найдет.       Страх охватывает Нину, сгоняет остатки сна.       — Я не верю тебе.       — Что значит — не верю? Прекрати дурить, Нинок, давай одевайся! На улице ждет машина!       Мать швыряет на постель стопку одежды — штанишки, свитер, колготы, овечий тулуп, а сама принимается метаться по комнате, наполняя разложенный на полу чемодан всяким скрабом. Нина одевается нервно: пальцы трясутся от страха, взгляд то и дело обращается на приоткрытую дверь, из-за которой доносится гулкий храп.       В проеме мелькает какая-то тень — мужская фигура в прямых серых брюках да крупных черных ботинках, очень высокая.       — Свои, — очень серьезно говорит мама. — Если папа проснется, дядя нас защитит.       — Пошли быстрее, — тихонько завывает Ниночка.       Шанс сбежать близок как никогда, но веры ему все еще нет. Внутри все стискивается в приступе дурного страха, словно крича — не быть этому, не быть, не быть. Папа все знает, все видит, все предчувствует. Папа никогда не оставит в покое…       Она кое-как натягивает колготы, засовывает ноги в стоящие тут же сапожки. Мама защелкивает чемоданчик, берет его в одну руку, другой сжимает ладошку Нины — и мягко шагает к двери, стараясь не шуметь.       — Мама, — зовет Нина.       — Что еще?       — Тихо.       — Да, Нинок, надо тихо…       — Нет, стало тихо, — дрожащим голосом поясняет Нина. — Храпа нет!       И тут — бам.       Гремит выстрел, за ним следует звук тяжело упавшего тела.       Мама вскрикивает, хватает Нину и прижимает к груди, щекоча лицо волосами. Слышатся гулкие злые шаги, дверь распахивается с треском. На пороге, сжимая в руке начищенный ПМ, стоит папа. Нина мельком углядывает знакомые-незнакомые ноги, безвольно вытянувшиеся вдоль проема, под ними растекается что-то темное и густое.       — Борис, — всхлипывает мама, и грудь ее под Ниной неровно содрогается. — Боря, миленький, отпусти нас по-хорошему, отпусти, пожалуйста…       Он залетает, вцепляется в Нину, мама оглушительно визжит. Ниночка отчаянно жмется к маминой груди, пока родители борются друг с другом, перетягивая на себя ее тельце. В какой-то момент рукоять пистолета с громким и глухим стуком обрушивается маме на голову, та выпускает дочь и медленно оседает на пол.       — Мама!       Людмила лежит на полу безжизненная и распластанная, носом в ковер. По шее вниз стекают крупные капли крови. Борис между тем поднимает чемодан свободной рукой, а той, что держит пистолет, тянет дочь к выходу.       — Постой, папочка, — вопит она, цепляясь пальцами за косяк. — Маме надо помочь! Пожалуйста, давай ей поможем…       Рука, держащая пистолет, спадает с плеча, ей на смену приходит мощное бедро, вдавившее Нину в стену. Она еще что-то лепечет и упрашивает, когда папа поднимает оружие, направляет в сторону мамы — и спускает курок.       Все происходит как будто не по-настоящему. Так быстро, так легко — кадр, мелькнувший на экране телевизора. Мамина голова взрывается, брызнув во все стороны густой красной кашей, похожей на кабачковую икру, на черепе расцветает глубокая дыра, обрамленная заляпанными в крови белокурыми волосами. Тишина, заполонившая комнату, звенит-отстукивает в ушах, словно всамделишние звуки.       — Ну, — говорит Долохов, опуская руку. — Помог.       

***

      В гараже пахнет сладкой пылью и автомобильной резиной. Нине нравился этот запах. Еще ей нравилось, что Долохов здесь практически не бывал — машины обслуживал и подгонял водитель, сам он не питал к ним особого интереса.       Вдоль стены, поблескивая глянцевыми боками, уместились чернильно-черный Флитворд, лаконичный Мерседес-седан и одна приземистая Феррари кричаще-красного цвета, купленная, вероятно, в качестве инвестиции и благополучно забытая в самом дальнем углу под сеткой. Гараж скромной коллекции Русского Папы не соответствовал — он был прямо-таки непомерно огромен и мог бы вместить целый каталог «Мотор-Тренд»; Ниночка проходит к центру площадки, где уже расстелены спортивные маты.       Из теней выходит фигура Гегама с наброшенным поверх шикарного костюма плащом, в зубах его дымит толстая сигара, отжатая у одного из кубинцев — грузин запугиваний не чурался, а хороший табак очень любил.       Почему он приходил, Нина не задумывалась. Кто-то из подручных Бориса Долохова упоминал, что у Гегама когда-то была дочь, но умерла в раннем возрасте. Может, дело было в этом, а может, в банальной жалости.       — Батька заснул? — спрашивает Гегам по-русски, Нина утвердительно кивает. — Хорошо. Приступай, все как обычно.        Подошвы кед пронзительно взвизгивают, проносясь по бетону. Ниночка подскакивает к верзиле, взметая ногу с прицелом в низ необъятного живота. Не вынимая изо рта сигары, Гегам легко перехватывает ее, раскручивает и отшвыривает в сторону.       Бок ударяется о мат с такой силой, что спирает дыхание.       — Плохо, — Гегам невозмутимо вынимает сигару, выпускает из ноздрей две густые дымные струи. — Предсказуемо двигаешься. Отклоняешься слишком сильно, так легко потерять равновесие. Не суетись.       Нина поднимается, смахивает прядки с лица, снова принимает стойку. Ее учитель возвращает сигару на положенное место и сует руки в карманы, как бы показывая — ну давай, пытайся, я-то отобьюсь и не вспотею. Но как он не вспотеет, так и Ниночка не сдастся — поднимется и продолжит, сколько бы раз не упала.       Это было их общим секретом. Когда дочке Долохова стукнуло пятнадцать, старый бандюга впервые заметил синяки, что он дарил ей во время своих ночных визитов. Он спросил: «Это тебя в школе так?», и Нина ответила безразличным кивком. Гегам таращился на нее долго-долго, потом сказал: «Приходи в гараж после пяти, когда батька будет на массаже — научу защищаться от задир».       Нина подумала-подумала, да и пришла.       И он действительно учил. Не сказать, чтобы Нина подавала большие надежды как боец, да у Гегама не было особенной экспертности — так, уличные драки да перестрелки, — но все-таки она окрепла и заострила реакции. Еще она научилась обращаться с некоторыми видами оружия в целях, которые ее учитель называл «чисто гипотетическими»; он не собирался выращивать из Нины убийцу, да и не верил, что она на такое решится.       И все-таки предупреждал:       — Это не на случай, если попытается ударить. Это на случай, если он попытается тебя убить. Поняла?       Нина молча кивала. Не из желания отомстить она училась драться, и не из соображений самозащиты. Ей хотелось хоть в чем-то быть похожей на него. Стать сильнее, быстрее, проворнее — чтобы не ударить в грязь лицом, если они вдруг встретятся. А она верила, что встретятся, нет, чувствовала душой.       Ведь не было и дня, чтобы Долохов его не вспоминал.              

***

             Нина хорошо помнила тот вечер, когда узнала о нем.       Конечно, она и прежде догадывалась, что он есть — через пересуды взрослых, кричащие заголовки газет и все те призрачные намеки, что он оставлял тут и там на Земле, которую считал своими угодьями. По праву, надо сказать, считал. Долохов от этого приходил в бешенство, а Ниночка удивлялась: ведь кто есть люди, если не скот? Чем человечество, запертое в своих многоэтажных клетках из стекла и бетона, лучше коров, кукующих в специальных боксах на скотобойне? Люди давно перестали охотиться и вообще как-либо отвоевывать свое право на существование. Хищник охотится бесконечно, и никакое превосходство — биологическое, технологическое — ему не мешает.       Мысли эти она оставляла при себе. Молча наблюдала, как Долохов гасит рюмку за рюмкой и курит, стряхивая мимо пепельницы, как в десятый раз пересобирает калаш, доходя в своих потугах почти до медитативного состояния. Он редко смотрел на нее, и она прекрасно знала, почему (он этого не скрывал) — у Нины было лицо матери. Иногда он с видимым удовольствием называл ее шлюхой и толкал прикладом в спину; в другое время его охватывало возбуждение, и он просил накрасить губы карминово-красным или надеть лодочки на каблуке. Угодить ему было невозможно, важнее было демонстрировать готовность угодить.       Как-то из таких побуждений она вытирала пыль в кабинете. Долохов обожал кабинеты и все, что их обычно наполняет — многоярусные секретеры, настольные лампы под абажуром, нетронутые папье-маше; вероятно, тяга ко всему канцелярскому вырастала из любви-ненависти к Союзу. Он сидел за столом, пил водку с тоником и копался в выцветшей папке. Наружу выбивался край канцелярской бумаги, помеченной машинописным шрифтом — «01.28.1959. Холатчахль».       Через минут двадцать прикладываний к стакану Долохова окончательно сморило, он захрапел на столешнице, как проспиртованный морж.       Тогда-то любопытная Нина заглянула в папочку.       Объект: неустановленное боевое существо, предположительно инопланетного происхождения (далее — Объект 17-Ч)       Кодовое имя: «Хищник»       Дата инцидента: 2 февраля 1959       Место: Северный Урал, гора Холатчахль («гора мертвецов»)       Температура: -30…-35°C       Обстановка: плотный снег, сильный ветер, отсутствие радиосвязи, отсутствие внешнего теплового сигнала от объекта…       Долохов всхрапывает, и Ниночка одергивает руку от доклада, словно от огня. Мутные отцовские глаза бегают по столку, рука в бессознательном порыве тянется к бутыли. Заметив высунувшийся наружу листок, он громко хмыкает.       — Эй, Нинка, иди-ка сюда. Сюда, я сказал!       Она несмело подходит. Долохов выуживает основную часть доклада наружу. Глаза его становятся странными, будто он не папку ворошит, а старую могилу. Нину захватывает ощущение важности момента: рапорт, который лежал на столе, был не из обычных, отец хранил его под семью замками в своем сейфе и никому не показывал.       — Знаешь, где я был в пятьдесят девятом? Рассказывала тебе Людка?       — Ну на Урале был…       — А знаешь, что я там делал?       — Ну пропавших искал, — неуверенно ответила Нина. — Походников.       — Пропавших, как же, — Долохов насмешливо фыркнул. — Партия всем нассала в уши! Никто не пропадал, поубивали их. Жестоко поубивали, одного за другим. Я там был, я все видел, хотя они меня и заткнули, а я видел…       Его качнуло, обрушив всем весом на худенькие Ниночкины плечи. Рука Долохова безвольно сползла со стола, стакан грохнулся на пол — не разбился, лишь расплескал кругом тошнотно-пахучую водку.       — Оно не знает жалости. Приходит раз за разом, убивает разными способами. Оно может становиться невидимым, веришь? Чертов сукин сын… Нас было десять, десять крепких парней, особое подразделение. Я так упрашивал, чтобы меня туда определили, но в первой же операции их всех перерезали, как цыплят…       — Как же ты выжил?       Повисло молчание, такое густое, что аж звенящее. Долохов резко поднялся, почти оттолкнулся от нее, подхватил со стола бутылку и потопал в спальню.       — Иди за мной, — бросил он.       Они вошли. Хозяин остановился у дверей, пытаясь нащупать выключатель торшера, покуда она устраивалась на кровати, широко раскинув ноги и подернув подол платьица — заученный ритуал, как осмотр у педиатра.       Лампа вспыхнула, Долохов вразвалку подошел к кровати. Ниночка чувствовала, как матрас под ним мощно продавливается, и слышала, как звенит пряжка, ослабляющая ремень; через мгновение до носа долетел прелый запах кожи и животный — мужской смазки. Она таращилась в потолок, считая хрусталинки на люстре, пока Долохов, чертыхаясь, пытался поднять свой член.       Нина ждала своей участи покорно, как и всегда — потому что, как известно, Долохов вездесущ, а еще потому, что где-то после четвертого раза в сопротивлении уже не было никакого смысла. С минуту внизу мелькали частые движения руки, шумело дыхание, затем все вдруг прекратились.       — Пшла вон, овца!       Долохов согнал ее пинком. Колени царапнули по кроватной раме и приземлились на ковролин, она тут же вскочила и побежала прочь. За спиной громогласно захлопнулась дверь, отрезав ее от необходимости угождать ему дальше.       Ниночка простояла в коридоре с минуту, а услышав по ту сторону сопение — с легким сердцем повернулась к столу. Папка, которую она отчаялась когда-нибудь заполучить, покорно легла в руки, и во рту пересохло от волнения.       Документ повествовал о группе студентов-туристов из девяти человек (руководитель — некто Игорь Дятлов), которая не вышла на связь в установленные сроки. Десять дней спустя начали операцию по поиску пропавших, и к спасательной группе была тайно прикомандирована группа военной разведки — включая и Бориса Долохова, на тот момент младшего лейтенанта. Тела туристов нашли на четвертый день поиска: без одежды, без кожи, без черепов. Все электронные приборы были разряжены. На месте инцидента обнаружили ожоги на деревьях и снегу, не соответствующие ни одной известной технологии — локальный температурный след, предположительно, превышающий три тысячи градусов; осколок лезвия, извлеченный из плоти погибшей студентки Колмогоровой, был выплавлен из металла, который не удалось идентифицировать ни одним известным способом — докладчик предполагал, что он был родом не с Земли.       Долохов Б.Е., младший лейтенант, разведгруппа «Север-2» (стенограмма): «…шли в связке. Я был третьим. Сначала мы услышали свист. Не ветер. Электрический, резкий. Потом — свет, зеленый свет. Сизов упал первым. Просто исчез. Потом всплеск крови. У Медведева… у него сняли череп. Без крови, ну, не сразу. Просто раз… и нет головы. Я стрелял, но ни разу не попал. Он двигался слишком быстро. Почти не видно было, только очертания. Только когда он захотел, я увидел его. Здоровенный урод, маска из металла. Треугольники в воздухе, красные огни. Потом темнота. Потом я — один…»

      Ниночка читала, смакуя каждое слово. Ясно теперь, что было во взгляде Долохова. Страх. Самый настоящий, самый искренний. Прежде ей казалось, что страшнее батеньки никого нет, но внутренности канцелярской папки рассудили иначе. Странное чувство поднималось в груди, такое приятное, такое теплое. В сердце забрезжило нечто вроде надежды, веры в то, что все еще может измениться — с чего вдруг, спрашивается? Но она была.       Есть кто-то, кого Долохов боится. Невообразимо сладкое осознание, аж щемит в груди.       Теплота разбегается вверх и вниз, покусывает кожу игривыми мурашками. Бедра Ниночки сами собой смыкаются, она неловко опирается на стол, испытывая зверское любопытство напополам с ужасом. Что такое, что случилось? Ей незнакомы эти ощущения, незнакомы влажное хлюпанье и пульсация в трусиках. С Долоховым такого не бывало, он обычно входил насухую…       Захлебываясь собственным дыханием, Нина добежала до спальни, юркнула под одеяло и принялась ласкать себя рукой. Никогда прежде она не испытывала подобного, тело двигалось само по себе, требуя разрядки. Она думала о страхе, что преследовал Долохова, и о пришельце в металлической маске, что внушал ему этот страх. Она воображала себе плотное мускулистое тело, массивные руки с когтями, как он растворяется в воздухе и появляется вновь, чтобы рывком вытянуть из батеньки позвоночник. Затем те же руки, перепачканные в теплой крови, сжимают и с силой притягивают ее за бедра.       В какой-то момент удовольствие становится невыносимым. Ниночка мучительно стонет и выгибается, растворяясь в своем первом в жизни сексуальном экстазе; перед глазами — лик Хищника и глаза, сверкающие в прорезях металлического шлема, как на той размытой фотографии из архивов, в сердце — благодатный восторг и любовь, сжигающая за собой все страхи.       Впервые в жизни она чувствует. Чувствует…       Ну, что-то чувствует.