Милая Сталь

      Ночь началась с неправильной тишины. Она не была пустой — в ней щурились дистанционные камеры, мерцали по периметру галогенные «солнца», шелестели кроны пальм и далекие шины на шоссе. Но все это вдруг стало незначительным, как если бы кто-то повернул ручку громкости большого мира против часовой стрелки. Запахи мешались, сливались в нестройную какофонию: соль, асфальт, пыль, жир, бытовая химия. Все такое синтетическое, весьма типичное для людишек. Шумит без смысла, без драйва...       Ничего, Сталь-Жало здесь, чтобы встряхнуть эту убогую действительность.       Он оглядывал дом Бесшерстного (так он про себя называл авторитета, что тут обитал), удобно разместившись между двумя близко растущими пальмовыми столбами. Снайперов заметил сразу — один на крыше, другой на вышке. Работать следовало быстро и чисто; когда с ними будет покончено, устранить остальных не составит труда, по всей видимости, у них при себе только малокалиберные пушки. Жало также рассмотрел несколько растяжек, установленных вокруг бассейна и между колоннами на входе. Смешные они, эти уманы! Можно подумать, охотник будет идти по земле.       Яутжа зажег экран наручного модуля, заученно поклацал, определил силу импульса — и нажал. Первым умер прожектор, ни хлопка, ни треска — он просто потух и больше не зажегся. Тень поползла по газону, как пролитая нефть: скамейка исчезла, белая кромка бордюра стала прозрачной, и только психованная голубизна бассейна держала оборону.       — Свет! — крикнул кто-то за забором. — Что со светом, мать вашу?!       Уманы, дежурящие перед домом, забежали внутрь. На веранде остался лишь один, но и он был достаточно далеко. Жало ослабил хватку, чуть съехал по пальме вниз — и перемахнул через забор, приземлившись на крыше небольшого сооружения перед бассейном, а оттуда поспешил к вышке. Слышно было, как наверху скребется подошва, как клацает в зубах зубочистка, как перекладывается с плеча на плечо винтовка и щелкает затвор.       Он двигался по основанию вверх тихо и текуче, как ртутная капля. Металлические перекладины едва слышно кряхтели, когти вставали в зазубрины, хватаясь за ржавые сварочные швы; в последний момент его все же засекли.       — Колян, ты? — хрипло спросили в темноту. — Давай без приколов, а…       Жало вспрыгнул рывком, тряхнув смотровую кабину под своим весом. Уман не успел навести дуло — рука-коготь ударила без промедления, точно в гортань. Тело сникло тоже сразу: воздух вышел из легких с мерзким бульканьем, винтовка глухо брякнула об стену. Кровь поползла по панелям, оставляя на пластике абстрактный узор.       С вышки участок просматривался, как на ладони — прямоугольный двор, окруженный бетонным забором, вылизанный до блеска — но с вкраплениями угловатых форм, чуждых охотничьей логике. Переходящий в полукруг прямоугольник бассейна, сквозная геометрия галерей, шевелящиеся пятна охраны, каждый из которых дышал, потел, моргал — и потому был уязвим. Жало отметил троих: один в беседке за гаражом, двое патрулируют периметр. Второй снайпер разложился наверху, почти на самом краю крыши. Стальной оскал карабина выдал его позицию, несмотря на сползающую темноту.       Яутжа просчитал траекторию — и, не теряя ни секунды, шагнул с вышки в пустоту. Гравитация была союзником: ветер рванул за дреды, тень размазалась над кустами, он мягко приземлился на крышу, оттолкнулся и взлетел еще выше. В этот раз снайпер заметил его почти сразу, чертова скрипучая черепица выдала с потрохами. Едва взобравшись на нужную платформу, Жало был вынужден откатиться в сторону, избегая выстрелов; метнувшись вправо полуползком, он тут же кинулся влево, сбив умана с толку, затем вскинул руку и выпустил коготь. Клинок пробил грудную клетку, как бумагу — почти мгновенная смерть. Внизу пальбу без внимания не оставили, засуетились, как муравьи в разворошенном гнезде. Сквозь темень прострелили фонарики, кто-то хлопнул дверью, кто-то встревоженно заорал. «Он на крыше, — обрывисто передал транслитер, — врубай генератор, оглушим сукиного сына!»       Жало увидел одного из уманов, спешащего к небольшому сооружению навроде трансформаторной будки. Он среагировал не сразу, и через несколько секунд об этом пожалел: откинув щиток да прожав несколько кнопок, уман активировал сильнейший ультрозвуковой залп. Яутжа повалился на землю, хватаясь за слуховые отверстия, и оглушительно взревел — ощущения были такие, словно двигатели корабля взорвались прямо внутри его черепной коробки. Ударом по панели он зарядил плазменную пушку, кое-как поднялся и навелся на будку, накрыв щиток инфракрасной мишенью; сгусток пылающей энергии рассек воздух и разнес устройство на куски, отрубив шумовую атаку.       Жало качнулся назад, рассеянно коснулся рукой ушного отверстия — на пальцах осталась кровь. Что ни говори, а такого сопротивления он не ожидал. Конечно, Бесшерстный в некотором смысле интересен, ведь он уже сталкивался с сородичем и остался жив. Но все же он был дичью, притом довольно старой… проиграть такой было бы немыслимым позором. Сложность в том, что перед смертью его желательно допросить — ведь он единственный из этих недалеких существ знает, где оно спрятано.       Не дожидаясь, пока уманы двинут ему навстречу, Жало скользнул по скату крыши, подбираясь к ближайшему распахнутому окну. Органза трепетала, как парус, за ней — мягкая полутьма человеческой спальни.       Внутри пахло земными цветами и чем-то сладким, неприятным яутжескому нюху. Многоярусная хрустальная люстра, пухлая мебель, какие-то статуэтки, гладкие поверхности — все хрупкое и бессмысленное, как хрупки и бессмысленны сами люди. Охотясь в Лос-Анджелесе, Жало успел насмотреться на человеческий быт, но чаще всего относился к нему с презрением. Шутка ли, уманы не пользовались большинством вещей, которыми владели; возможно, у них было чисто декоративное назначение, как у черепов Жесткача, висящих над столом в логове самого Жала на Острозубой. Но в чем же тут смысл? Они ведь никого не убивали ради этих побрякушек, не бросали себе вызов, не охотились. Стало быть, все это не ценности, а мусор.       Жало бегло оглядывается, сканируя помещение на предмет маячка (мало ли), и вдруг замечает пылающее пятно на безжизненно-синем поле — гораздо меньшего размера, чем туши уманов, бегающих внизу. Женская особь?       Пятно вяло зашевелилось, затем сбросило с себя покрывало, превратившись в тонкую фигурку, характерную для уманских женщин. Яутжа на всякий случай переключился на цветовой спектр, чтобы убедиться, что она не представляет угрозы. Особь оказалась еще тоньше, чем он ожидал — судя по широко распахнутым глазам, она тоже его рассматривала. Сталь-Жало запоздало догадался, что камуфляжный слой как-то слетел во время шумовой атаки, и теперь уманка могла наблюдать его во всей красе. Внешность ее была весьма типична для уманки средних широт — белокожая, с прямым и светлым волосяным покровом, визуально мелкая и хрупкая. Больше всего внимания приковывали глаза — непомерно большие и круглые, даже для уманов нетипичные, среднестатистический яутжа так и вовсе счел бы их уродливыми; других характерных примет не наблюдалось.       Жало быстро потерял интерес. Собирался двигать дальше, как вдруг уманка свесила ноги с кровати, встала и бесстрашно шагнула в его сторону, что-то болтая на человеческом. Транслитер затрещал, переваривая сказанное.       — Ты здесь, — рот ее двигался в рассинхроне с яутжевской речью. — Я так мечтала встретиться с тобой!       Вот это номер. Видать, транслитер все-таки сломался. Давно барахлил…       Он постучал пальцем по боковине шлема, пытаясь привести аппаратуру в чувство, потом махнул рукой — не все равно ли, в сущности, что она там болтает. Непонятно, откуда в логове Бесшерстного взялась самка, особенно такая юная — на вид почти детеныш, — но Жало слыхал, что предпочтения у уманов бывают самые разные, чаще противоположные яутжевским. Будучи мягкими и слабыми, партнерш они выбирали еще более мягких и слабых, чтобы хоть где-то чувствовать власть. Не брезговали и детенышами, и едва вышедшими из добрачного возраста. Впрочем, это все не его забота.       Девка между тем окончательно осмелела — сделала еще несколько шагов, взволнованно пропищав:       — Постой! Пожалуйста, постой…       Жало в растерянности обернулся. Значит, транслитер все-таки работает. Больная она какая-то, что ли, или умственно неполноценная? Опыт охоты в городской среде у него был не столь велик, но судя по рассказам старших, человеческие женщины смелостью не отличались и контакта с охотниками старались избегать.       А эта… таращит свои глазищи и лезет, как одержимая. Неправильная какая-то самка.       — Ты пришел убить его, да? — самка задышала чаще. — Так я и знала.       Она все еще приближалась. Примитивная, хрупкая — и почему-то совершенно спокойная. Только запредельный, неподобающий ее виду интерес. Вот ее крохотная лапка протянулась, как будто намереваясь коснуться его. Что за хрень?       Жало отступил на полшага, принюхался. Пахло непривычно — не потом, не слезами, не страхом. Запах сухой, ровный, почти безликий. Тело не выделяло феромонов тревоги. Либо уманка действительно дефектная, либо уже сталкивалась с подобными ему… или верила, что сталкивалась. Иногда их культура плодоносила странными мифами, в которых охотник становился почти богом. Впрочем, больная она или просто фанатичная, разницы нет.       — Миленький, — проворковала особь. — Хочу потрогать…       Он отшатнулся с брезгливостью, но девка этого не заметила: ее губы продолжали шевелиться, издавая какой-то полумечтательный лепет. Жало протанцевал вдоль стены, обходя ее на расстоянии руки. Он убеждал себя, что не хочет запятнать честь, позволив низшему существу себя коснуться, но в действительности самка выглядела пугающе. Не как соперник, а как животное, несущее в себе какую-то заразу. Нет уж, избави Жесткач от такой радости!       Ткань ночной сорочки дрогнула в воздухе — самка снова тянула лапку. Когти Жала нервно дрогнули, но в ход не пошли: он рванул вперед, избегая прикосновения, вывалился в коридор и захлопнул дверь. Затем цапанул стоящий у стены стул и воткнул его спинкой под ручку, фиксируя затвор. Так-то, теперь не сбежит.       Он вновь сфокусировался на охоте. На этаже было три комнаты, но ни одна не подавала признаков жизни. Активировал инфраскан, глянул с лестницы вниз: тепловые сигнатуры плясали по стенам, стелились жаркими следами по коврам. Две фигуры маячили за углом лестницы, и одна — совсем рядом, вероятно, за тонкой стенкой или в смежной комнате.       Накинув камуфляж, яутжа сбежал вниз и выбил перегородку плечом — она поддалась легко, взорвалась осколками гипса и дерева. Примат, сидевший там с сигаретой в зубах, не успел взяться за оружие, лезвие вошло ему в мягкую часть под ребрами и тут же вышло, выпустив наружу комок сизых кишок. Снаружи затопали две пары уманских ног, затем открылась автоматная очередь; яутжа ловко увернулся и метнул плазменный диск. Оружие скрежетнуло в воздухе, полоснуло по груди одного из стрелков и отскочило к хозяину, описав идеальную дугу. Второй уже бежал прочь, но беглецов Жало не жаловал. Прицельный выстрел плечевой пушки — и тело разлетелось в мясо и кровь.       На первом этаже поднялась паника, кто-то гулко забегал туда-сюда. Всего четверо: один выбежал наружу, двое притаились в центральной комнате, последний, судя по всему, на нижнем этаже. Осталось понять, где прячется Бесшерстный.       Жало вскинул голову. На втором этаже, прямо под ним — тепловой след, мощный, как у медведя. Двигается. Значит, все еще дома — это хорошо, что не сбежал. Но где же маска? Где передатчик?       Сунув циркуляр обратно в держатель, он устремился вниз. Главный зал оказался пустым, уманы из него резво перебежали в коридоры. Где-то завыла сигнализация; именно в этот момент Жало увидел слабую красную пульсацию, исходящую из глубин дома, аккурат между шкафом и статуей голой уманки без рук. Шлем автоматически нацелился, приближая картинку…       Вот оно. Устройство слежения — старое, едва-едва мигающее, но живое. Тот самый сигнал, что на Острозубой поймали год назад. На протяжении месяцев он постоянно перемещался, то теряясь в ретивом море радиочастот, то появляясь вновь, но Жало все-таки нашел его! Трофей, что он увезет с этой охоты — не очередной уманский череп, а маска Металлического, утерянная тридцать восемь лет назад. Она принадлежит ему по праву, но тем лучше, что выпал еще один шанс это право доказать.       В проеме мелькнул знакомый тепловой след, массивный, слегка сутулый. Бесшерстный тоже тут, охраняет бесчестно присвоенную реликвию. Внутри Сталь-Жала неистово клокочет: только уманы способны на такую низость, просто подобрать с земли и присвоить себе, словно это в порядке вещей. Нет, Бесшерстного он убьет, притом убьет медленно и обстоятельно, в лучших традициях Старой Охоты, когда собирали не только черепа, но и сердца, и фаланги, и трахею, и все это вырезали наживую и просушивали над полувзведенными двигателями...       Но сперва, конечно, потолкует. Основательно потолкует.       Он пересек холл, заполненный уманскими тряпками, и вышел к кабинету, ощущая во всем теле зудящее предвкушение. Стальной коготь с готовностью выдвинулся из гнезда, готовый вкусить кровь. Отвлек уже знакомый самочий запах — странно-безликий, без примеси ужаса. Справа послышался звук быстрых шагов — голые пятки, легко скользящие по стеклу, — затем судорожный вздох.       Жало повернул голову: уманка, которую он оставил наверху, какого-то Жесткого стояла на лестнице.       — А ну пошла вон, — рыкнул он.       Не хватало еще замарать честь, ненароком прибив ее в пылу схватки. Он сделал шаг, махнул вооруженной рукой в ее сторону, как будто сгоняя надоедливое насекомое, и тут из коридора справа выскочил еще один уман — здоровенный самец с густой черной шерстью на лице, — схватил девку и затолкал себе за спину.       — Нина, назад, — перевел транслитер с легкой задержкой. — Назад, ну!       Защищает ее, что ли? Да насрать, пусть уходят оба.       Жало собирался отступить назад, но уман зачем-то достал блестящий длинноствольный пистолет и принялся палить, выкрикивая проклятья — пришлось вновь перейти в режим невидимости. Волосатый увел самку по лестнице вниз, стреляя поверх плеча. Пули оставляли глубокие дыры и борозды в стенах, одна срикошетила и ударила по люстре, но не достигла цели.       Когда парочка скрылась за уровнем пола, Жало повернулся, чтобы проследовать на зов датчика… и тут люстра, подбитая дурной пулей, сорвалась с петли и рухнула, пробивая застекленный участок пола. Под ногами раскинулась пустота, яутжа пролетел вниз в водопаде битого стекла и врезался боком в асфальт. Пронзительная боль в правом бедре вынудила оглушительно завыть: шпиль, торчащий из дрянного осветительного прибора, пробил броню и вошел насквозь, брызнув во все стороны кровью.       Блядские уманы!       Он кое-как отряхнулся и поднялся, снимая свое дрожащее бедро с металлического наконечника. Кажется, пронесло — артерию не задело. Оглядевшись по сторонам, яутжа понял, что находится под первым этажом, кажется, в гараже. Тут же обнаружился и волосатый с девкой: они притулились к боку одной из машин, уман-самец двумя руками сжимал свой пистолет — по всей видимости, уже перезаряженный.       Утробно зарычав, Жало двинулся вперед.       — Прячься, быстро! — скомандовал уман, пихая самку в бок. — Я его задержу!       Задержит он, ага, как же. Будь воля Жала, эта неуемная самка давно бы была мертва…       Внезапно транслитер засек еще один голос — более низкий, нахрапный.       — Эй, сволочь.       Жало полуповернулся, не выпуская из поля зрения умана с девкой, и увидел Бесшерстного. Тот стоял, широко расставив ноги, и держал между ними большущую металлическую махину, что-то вроде автоматического оружия. Его пухлая красная морда выражала крайнюю степень озлобленности — Жало готов был поспорить, что в жизни не видел более уродливого умана.       — Знаешь меня? — проскрипел Бесшерстный. — Мы как-то встречались с твоим братцем. Пятьдесят девятый, Холатчахль, зима. Волков, мой капитан, выбил из него все дерьмо.       Жало стинул покрепче кулак, но промолчал. Пульс Бесшерстного отбивал прямо-таки бешено — в таком взвинченном состоянии он может выдать что-нибудь полезное. Ситуация сложилась не лучшим образом, неизвестно, получится ли взять его в плен.       Компьютер бегло просканировал оружие и тут же нашел его в каталоге: многоствольный пулемет с бронебойными, судя по форме патронных лент, пулями. При прямом попадании такие могут причинить серьезный урон. Впрочем, он вряд ли откроет огонь, пока на одной траектории находятся его дружок и самка — для них это почти гарантированная смерть.       — Я догадываюсь, зачем ты здесь, — он искривил свой рот в кривоватой усмешке, демонстрируя золотые вставки на зубах. — Хрена с два ты ее получишь, уродец.       В повисшей тишине секунды текли ужасающе медленно. Пальцы тянулись к экрану, готовясь врубить невидимость.       — Ну давай, маскарадник, — рявкнул Бесшерстный, укладывая руку на рычаг предохранителя. — Ты клоун в сетке или кто?       Плохо!       Жало метнулся прочь в самый последний момент, череда непрерывных зарядов проследовала за ним по пятам; она накрыла волосатого с девчонкой, изрешетила боковину внедорожника. Камуфляж накрыл яутжу с опозданием, очередь настигла его между колоннами, обожгла нижнюю часть живота и правую руку. В другой части гаража тело волосатого, изодранное десятком пуль, хлюпнуло в лужу собственной крови.       От очередного выстрела, пробившего панцирь, система маскировки жалобно шикнула и отключилась, оставив яутжу без визуальной защиты. Сориентировавшись, он сиганул за припаркованную тут же машину — она тут же задрожала под градом пуль.       — Получи, мразь! Получи! — визжал Бесшерстный. — Что, нравится?       Хлопки гремели в воздухе, ленты стремительно разряжались. С ума сошел этот уман, что ли? Жало с приглушенным стоном схватился за бок, чувствуя, как теплая жидкость течет между пальцами. Кажется, одна пуля осталась где-то внутри, но сейчас с этим ничего не поделаешь. Сперва надо пришить ублюдка и забрать маску.       Пальба вдруг прекратилась, оставив в воздух тяжелое дыхание да сернистый дым. Жало глянул над капотом, что убедиться, что патроны все. Бесшерстный с яростью отбросил бесполезный пулемет и достал из-за пояса большой охотничий нож.       — Ты и я, мразь. Никого больше.       Жало поднялся на ноги, вышел из-за машины и сделал несколько тяжелых шагов. Дело плохо, но пока не смертельно — сил как раз хватит, чтобы порешить ублюдка и уйти через заросли вниз, в город. Бесшерстный выглядел неуравновешенным, такого спровоцировать и убить — плевое дело.       — Давай же, — надрывался он. — Помоги мне покончить с этим!       За его спиной вдруг мелькнула белесая фигурка — молоденькая самка, несколько помятая, но вполне живая, зашла к нему за спину с длинноствольным пистолетом. Жало предостерегающе заклокотал, однако она и бровью не повела.       — Папа, — ровно позвала она. — Папа, посмотри на меня.       «Папа»? Так значит, она его детеныш. Мда уж, чудная у уманов природа. Папаша вон какой здоровенный, а эта мелкая и бледная, как будто недокормыш…       Бесшерстный на зов не реагировал, не слышал или не хотел слышать — он смотрел только на Жало. Когда девчонка позвала в третий раз — почти закричала, — его харя неприглядно искривилась, он развернулся, замахиваясь ножом.       — Чего тебе, блядь?!       Бахнул выстрел. Пуля угодила точно в сердце, отдача повела умана назад; он отступил на несколько шагов, отчаянно сжимая нож — будто отказывался верить, что ему больше не придется им пользоваться. Затем качнулся в воздухе подбитым зверем и рухнул, распластывая рожу по полу.       Самочка опустила пистолет, глядя не на мертвеца перед собой, а как будто сквозь него, и тихонько сказала:       — Помогла...

***

      В ушах стучало так, что можно было оглохнуть только от этого звука. Ниночка смотрела на Долохова — мертвого, по-настоящему мертвого, скрючившегося на земле с глазами, в которых застыла злая пустота. Он больше не был угрозой, не был чьим-то хозяином, был просто куском мяса, остывающим на асфальте. На него приятно было смотреть.       Нина вообще-то полагала, что он умрет не сразу. Что успеет взглянуть на нее и удивиться, мол, вон она какое вытворила… но если подумать, так даже лучше. Смотреть ему в глаза, слушать, что он думает по поводу своего убийства — все это было бы не слишком интересно. Долохов давно утратил ту значимость, которой обладал, когда она была ребенком, его следовало перевернуть и забыть, как страницу не очень хорошей книги.       Хищник вдруг взмахнул руками, издал утробное рычание. Нина почему-то сразу поняла, что его беспокоит.       — Это — мой папа, — пояснила она. — Я не хотела, чтобы он тебе навредил.       Рычание перешло в вой, зверь в шлеме метнулся вправо, саданул торчащим из наруча лезвием по стене. Трубы звякнули, зашипели, на асфальт под напором хлынула вода. Нина молча наблюдала за тем, как он беснуется — по косвенным признакам она уже поняла, что он не собирается ее убивать. По крайней мере, не сейчас.       — Злишься?       — Кр-р-р-р…       Он вздохнул, подавляя очередную порцию рыка, затем в два шага уничтожил разделяющее их расстояние и навис, пронзая черными пустотами в прорезях свей маски. Тень его, обрамленная светом ультрафиолетовых ламп, накрыла ее с головой. Ниночка запрокинула голову, чтобы не разрывать зрительный контакт — он же видит ее, да?       Хищник коснулся своего шлема под челюстью, как будто на что-то нажал.       — Моя дичь, — протрещал механический голос, рука взметнулась, указывая когтистым пальцем на Долохова. — Моя дичь!       — Извини, — пристыженно брякнула Нина. — Я не хотела…       Враки. Конечно, она очень хотела.       — Женская особь должна сидеть наверху, — не унимался пришелец.       — Я боялась, что ты уйдешь, — Нина закусила губу. — Ты ведь только пришел.       Здоровенный палец замер в воздухе, как будто его обладатель вдруг потерял дар речи. Хищник покачал головой, вновь зарычал, но уже тише и как-то беззлобно, что ли. Ниночка догадывалась, что он понимает ее слова благодаря некому автоматическому устройству, переводящему с человеческого языка, и от души надеялась, что оно переводит правильно, но в то же время — боялась ляпнуть лишнего, непереводимого.       — Женская особь все испортила. Плохо.       — Разве ты не собирался его убить?       — Легкая смерть, — он дернул плечом. — Плохо.       Нину вдруг охватило любопытство.       — А как ты собирался его убить?       Хищник лишь покачал громадной головой, вопрос оставил без ответа. Молча обогнул Нину и направился к лестнице, хрустя лапами по битому стеклу. Она, конечно же, увязалась следом, щипая себя за руку — все пыталась убедиться, что это не сон.       В мозгу свербела одна-единственная мысль: его нужно задержать! Но вместе с тем нельзя навязываться, никак нельзя... Ей до одури хотелось побыть с ним рядом, пообщаться, расспросить. Откуда он прибыл, правда ли порешил всех на перевале Дятлова, что ищет в Лос-Анджелесе, скольких убил и как этому научился — и много, много чего еще. В своих фантазиях Ниночка представляла эту встречу не раз и даже не десять, но теперь, когда все воплотилось в жизнь, понятия не имела, как себя вести.       Они шли друг за дружкой, пока не добрались до гостиной, а там он внезапно снова на нее взъелся.       — Особь, прочь!       — Но мне…       — ПРОЧЬ.       Хищник оглушительно взревел и замахнулся, двойной клинок блеснул в свете выживших люстр. Нина даже не шелохнулась, лишь поток воздуха взметнул белесые прядки. Она даже немножко покраснела: очень уж красиво напрягся бицепс в разрезе брони под сеткой, когда рука пришла в движение.       — Особь совсем больная, — мрачно заключил он, разворачиваясь.       Ниночка вприпрыжку побежала за ним, внутренне радуясь, что он оставил попытки ее прогнать. Скоро она поняла, что путь Хищника лежит в кабинет — одну из немногих комнат, сохранившихся в практически идеальном состоянии, если не считать развороченного кресла, в которое Долохов стрелял на прошлой неделе. На входе гость остановился и покрутил головой, как будто сканируя помещение; Ниночка внимательно наблюдала за его поведением, подмечая про себя, как одновременно с движениями головы он стучит пальцами по экрану на своей перчатке.       Словно получив незримое подтверждение, он прошел к шкафу, придирчиво его осмотрел. Его интересовала деревянная панель — или же сейф, который она скрывала. Ниночка тут же подскочила, услужливо сдвинула.       — Не это ищешь?       Он дернул головой в ее сторону, как будто смерил взглядом (из-за маски нельзя было понять наверняка, но сложилось такое впечатление). Затем снял с пояса какой-то круглый металлический предмет, похожий на лезвие циркулярной пилы; она закрутилась с тихим-тихим жужжанием — похожие звуки издает стоматологическое сверло. Нина помнила, как Долохов хвалился надежностью своего швейцарского сейфа, но почему-то совсем не удивилась тому, что под напором циркуляра он не продержался и минуты. Дверца, буквально вырезанная из корпуса, пораженчески звякнула об пол. Хищник с раздражением смел наружу пачки банкнот, какие-то бумаги, грохнул на пол один за другим увесистые золотые слитки, словно они были мусором.       Наконец, его рука вынырнула наружу, сжимая между большим и указательным пальцем небольшой продолговатый предмет — материал был похож на стекло с матовым напылением. Нина вытянула шею, пытаясь рассмотреть находку поближе.       — Что это такое?       Хищник зарычал так громко, что зазвенел расставленный на полках фарфор, с яростью отшвырнул от себя стеклышко. Лезвие вновь вылезло из его наруча, мощным ударом рассекло пополам папенькин дубовый стол, словно он был сделан из пенопласта; далее зверь принялся метаться по кабинету, обрушивая и ломая все на своем пути.       — Р-р-р-рак! Х-х-х-х-к-к-ча! Кр-р-р-т-ту-у-ур-р-р…       Нина предпочла не вмешиваться. Она хорошо понимала, когда кого-то не стоит злить, была научена этой мудрости с раннего детства — а потому позволила бравому убийце побеситься в свое удовольствие, выпуская пар. Через минуты две трескучей ярости и переломанной к чертям мебели Хищник вдруг остановился, тяжело дыша, его могучие руки безвольно опустились. На мгновение Нине показалось, что его одолела печаль… но тут неоново-зеленая жидкость, сочащаяся из пулевых отверстий в его броне, потекла с новой силой. Как она могла забыть, ведь он же ранен!       Могучее тело зашаталось и осело на колени. Нина подалась вперед в порыве поддержать его, но едва не схлопотала удар с локтя. Хищник повернулся, обдавая ее ревом из-под маски — если бы не она, Ниночка заимела бы все шансы оглохнуть.       — Да что с тобой делать! Тебе нужна помощь...       — Нет, — прошипел по-английски искусственный голос. — От особи ничего не нужно!       — Ты кровью истекаешь. Это же твоя кровь?       Она хотела добавить что-то еще, но вдруг встрепенулась, как животное, почуявшее опасность. В опустевшие окна залетал пронзительный, очень знакомый звук. Полицейские сирены! По всей видимости, сигнализацию было некому отключить. Долохов с полицией сотрудничал и покупал ее на всех возможных уровнях, а потому неожиданных визитов стражей правопорядка не страшился; у них был неписанный уговор — если тревога срабатывает один раз, никто не приезжает, но если десять минут спустя она все еще активна, все окружные патрули двигают сюда, в Западный Голливуд, Корделл-Драйв.       Нина уже безо всякого страха поднырнула под руку Хищника, уперлась в него крепко, как могла. Последующий за этим рык она остановила негромко, но очень решительно:       — Сюда едет полиция. Нельзя, чтобы они тебя увидели, понимаешь? — судя по тому, как Хищник притих, о полиции он имел по крайней мере общее представление. — Внизу, под гаражом, есть бункер. Я отведу тебя туда.       Она готова была протащить пострадавшего на своем плече, если понадобится — на душевном подъеме сил в ее теле как будто прибавилось. Но Хищник не позволил: коротко фыркнул, пихнул ее в сторону своей лапищей и ею же махнул, мол, веди.       И Ниночка повела.

***

      Самка то и дело оглядывалась, проверяя, верно, идет ли он следом. Жало тащился медленно, держался одной рукой за живот, другой за стену, и мысленно проклинал себя за просчет. Тут и там на штукатурке оставались характерные зеленоватые разводы — уманам не следовало их видеть, но если верить девчонке, времени заметать следы уже нет.       В гараже самка сняла с потолка переключатель на длинном кабеле, прожала несколько кнопок. Стена разомкнулась по шву, внушительная ее часть поехала в сторону, открывая ход в бункер — большую залу, отделанную деревом и бордовым бархатом на мебели. Когда они вошли, самка засуетилась и забегала, распахивая створки ящиков.       — Тут есть лекарства. Не знаю, что из этого тебе подойдет...       Он сделал несколько шагов, утопая лапами в мягком ворсе, и обрушился в кресло, отдав себя на волю гравитации. Все тело горело огнем, в лунках ран нестерпимо пульсировало. Каменные своды бункера давили, но все же тут было тихо и уединенно — насколько он мог судить, убежище замаскировано довольно неплохо, можно расслабиться и переждать.       Рука потянулась к основанию шлема, надавила. Маска отделилась с глухим щелчком, он снял ее и положил на столик рядом с собой, позволив прохладному воздуху обдать вспотевшую морду. Краем уха он услышал, как резко замерли мелкие девчоночьи шаги, как кое-кто потрясенно ахнул. Наконец-то подобающая реакция.       Вероятно, его лицо казалось ей чем-то вроде мясной химеры, скрещенной с боевым чудовищем: широкий плоский лоб с рельефными костяными гребнями, узкие и глубоко посаженные янтарные глаза с хищной отрешенностью, мощные утолщенные челюсти; парные мандибулы под ними — что раскованные клинки. В раскрытом виде они обнажали внутренний рот, вогнутый, безгубый, с полыми клыками, скроенными природой не для слов. Вокруг башки Жала спускались жесткие волосовидные отростки, переплетенные металлическими кольцами и костяными бусинами.       Подобное чуждо изнеженному человеческому восприятию. То был лик войны, лик охотника — и мало кто оставался в живых после того, как его созерцал. Жало уставился на застывшую самку, встопорщив клыки: ему нравилось вызывать в своих жертвах ужас, то была самая приятная часть охотничьей работы, а на службе в корпусе такое удовольствие выпадает редко — там чаще приходится иметь дело с другими яутжа. Малявка рассматривала его в упор, свет от аварийной лампы мягко облекал ее лицо, отбрасывая четкие блики на скулы.       — Испугалась, наконец? — насмешливо бросил он. — Дурная особь...       Зрачки ее слегка расширились. Девка улыбнулась по-умански — яркой, почти детской улыбкой. Эту поведенческую особенность Жало имел возможность наблюдать ранее. Досадно, но к страху она не имела никакого отношения.       — Значит, все-таки не демон, — произнесла особь почти ликующе. — Ты инопланетянин!       — Это ты инопланетянин, — невпопад буркнул Жало, поиграв жвалами.       Она издала высокий кашляющий звук, кажется, смех.       — Кое-кто говорил, что ты демон, забирающий души. Мне эта версия не нравилась. Не люблю я все мистическое, если честно. И знаешь, мне... — ее лицо медленно залилось розовинкой. — Мне нравится, как ты выглядишь.       Жало вскочил, чуть не опрокинув кресло.       — Что с тобой не так, особь?!       В этот момент снаружи раздался топот десятков ног — далекий, но отчетливо приближающийся. Визгливые переговоры по рации да крики, эхом отдающиеся в бетонном коридоре. Полицаи, как водится, громко оповещали о своем прибытии.       Уманка решительно выпрямилась.       — Я поговорю с ними. Никуда не уходи, хорошо?       Сказала так — и выпорхнула прежде, чем Сталь-Жало успел возразить. Массивная дверь вернулась в родное углубление с глухим звуком, заточая его внутри этой обитой железом коробки. Он раздраженно саданул кулаком по стене, да и уселся обратно в кресло, рассматривая свои раны.       Да уж, вся охота пошла наперекосяк.