Милая Сталь

      Феррари выскользнула из гаража стремительно, гладко, с хищным присвистом выхлопной трубы. Ворота за ней опустились, отрезая от волнений недавнего прошлого: от бункера, от крови на бетоне, от призрака Долохова, как пить дать караулящего в углах своего разгромленного логова.       Ниночка цеплялась за руль обеими руками. Педали казались непривычно тугими, а передачи переключались с резким щелчком, от которого машина дергалась, как необъезженная кобыла. Она не солгала, когда сказала, что умеет водить, но ведь вождение вождению рознь. На пустой парковке, где Гегам время от времени давал ей покататься на своей Хонда Аккорд, все казалось простым, но теперь, в потоке огней и встречных автомобилей, Нина в полной мере осознала разницу между "покататься" и "ездить".       Жало сидел на пассажирском, скрючившись под брезентом, и походил не то на груду строительного мусора, не то на какое-то крупное животное. Время от времени из-под края материи раздавалось глухое ворчание.       — Перестань дергать, — в очередной раз проскрипел транслитер.       — Я стараюсь!       — Старайся лучше.       Нина закусила губу, переключилась на третью. Машину тряхнуло, Жало рыкнул. Ладно, ладно, она разберется. Газ, сцепление, тормоз, руль... Ничего сверхъестественного, если не считать двухметрового инопланетного пассажира.       Дорога нырнула под эстакаду и вынесла их на Сансет-бульвар — широкий, залитый электрическим светом. Лос-Анджелес в сумерках сбрасывал маски, обнажая свою воспаленную физиономию: неоновые вывески мигали, граффити вились по стенам как змеи, у обочин дремали бездомные, укутанные в спальники и картон. Он все еще зализывал раны после бунтов, то и дело вспыхивавших в южных кварталах; почти на каждом перекрестке — заколоченные витрины, обгорелые каркасы, стены, испещренные пулевыми оспинами. Город раз за разом отказывался умирать, хотя и жить нормально не умел.       Феррари несла их по этому ландшафту, как красная комета. Нина чувствовала на себе взгляды из проезжающих мимо тачек, из-за опущенных жалюзи, с тротуаров. Они притягивали внимание прохожих, как кровь притягивает акулу.       — Куда дальше? — спросила она, притормаживая на перекрестке.       Жало высунул руку из-под брезента, ткнул когтистым пальцем в воздух.       — Прямо. Потом левее. Потом вниз.       — Вниз — это как?       — Вниз, — повторил он таким тоном, будто это не нуждалось в пояснениях.       Нина свернула на Голливуд-бульвар. Мимо проплыл старый кинотеатр «Эль Капитан» с афишей какого-то нового диснеевского мультика, потянулась сияющая россыпь именных звезд на тротуаре, выстроились в ряд сувенирные лавки с пластмассовыми Оскарами и футболками «I <3 LA». Днем здесь было бы не протолкнуться от туристов с фотоаппаратами, однако ночью бульвар принадлежал людям другого сорта — уличной мафии, девицам в сетчатых колготках да неприкаянным ночным бродягам.       Ниночка поймала себя на мысли, что впервые видит город вот так, из-за руля. Долохов не пускал ее одну дальше подъездной аллеи, но теперь он мертв, люди его мертвы, и единственный, кто составляет ей компанию — инопланетный убийца, укрывшийся под брезентом. Свобода пахла бензином и ночным воздухом, и она была прекрасна.       — Здесь налево, — скомандовал Жало.       Они свернули с бульвара и нырнули в путаницу узких улочек, тянущихся к фривею. Здания стали ниже, фонари реже, рекламные щиты сменились бетонными заборами с колючей проволокой, витрины — зарешеченными окнами; где-то вдалеке прогремел одинокий выстрел. Феррари остановилась у съезда на фривей, когда светофор загорелся красным. Нина нетерпеливо постукивала пальцами по рулю.       Слева, на соседней полосе, мягко подкатил автомобиль — низко посаженный, сверкающий хромом, с гидравлической подвеской; казалось, что машина припадает к земле, как зверь перед прыжком. Шевроле Импала шестьдесят четвертого, перламутрово-синяя, с идеально отполированными дисками. Внутри сидели четверо типов: коренастый в белой майке на месте водителя, рядом — бритоголовый с татуировкой на шее, на заднем уместились еще двое, чьих лиц было не рассмотреть.       Когда Импала поравнялась с Феррари, четыре головы повернулись, как по команде.       — Эй! — крикнул водитель, опуская стекло. — Bonita! Чья тачка?       Нина не повернула головы. Смотрела прямо перед собой, на светофор, на его красный глаз, моргающий в темноте.       — Ты потерялась, детка? — подал голос бритый. — Не лучший район для прогулок.       — Может, тебя проводить? — это уже с заднего сиденья, с растянутой улыбкой. — Мы тут все знаем, каждый переулок!       Нина молчала. Под брезентом справа что-то шевельнулось, и она на автомате положила ладонь на выпуклость, которая, предположительно, была коленкой Сталь-Жала. Многозначительно придавила — спокойно, мол, не сейчас.       — Дай прокатиться, а? — бандюк высунулся из окна, демонстрируя золотой зуб. — Сколько стоит? Тачка, я имею в виду.       — А может, не тачка, — загоготали сзади.       Светофор упрямо горел красным. Нина скосила глаза на перекресток: с правой стороны подъехала длиннющая фура с бело-красной эмблемой «Coca-Cola» на боку. Махина ползла медленно, как беременная гусеница, проехать было невозможно — узкая щель между фурой и бордюром не пропустила бы и велосипед.       — Кто твой папочка? — не унимался латинос. — Наверно, большая шишка, раз дочурка катает на такой красотке!       Ниночка упрямо смотрела вперед. Левая рука незаметно скользнула под сиденье, нащупывая холодную рукоять длинноствольного пистолета — того самого, которым она уложила Долохова. Она сунула его туда, когда садилась за руль, так, на всякий случай.       — Слышь, я с тобой разговариваю! — голос водителя стал грубее. — Ты глухая, что ли?       Дверца Импалы распахнулась, иИз машины вылез один из задних, с красной банданой на голове и маленькой сережкой в левом ухе, блеснувшей в свете фонаря. В руке — складной нож, который он раскрыл небрежным движением, как будто щелкнул пальцами.       — Que honda, давай обратно! — крикнул водитель.       — Уймись, Мигель, — отмахнулся тот, не оборачиваясь.       — Хорнадо, не тупи, вернись в машину!       — Хорнадо, — поддержал бритый, — не лезь, вон копы на той стороне.       Но Хорнадо не слушал. Он подошел к Феррари со стороны Ниночки, оперся локтями на дверцу и наклонился, просовывая голову в салон. От него пахло дешевым одеколоном и марихуаной. Нож висел в правой руке, покачивался его между пальцами, как маятник.       — Ты меня не услышала, сучка? — произнес он негромко, почти ласково. Черные глаза ползали по ее лицу и шее, затем ниже — к груди. — Я тебе вопрос задал.       Нина медленно повернула голову. Типчик немногим старшее нее, почти мальчишка. Играет в большого и страшного, потому что за спиной банда, сам по себе бы даже не вякнул. Она навидалась таких в папенькином кабинете — приходили, раздуваясь от важности, а потом под взглядом Долохова сдувались и лебезили.       — Извини, — ровно ответила Нина. — Не расслышала. Повторишь в мой микрофон?       И неуловимо уперла ствол в основание его челюсти — туда, где нижняя челюсть встречается с горлом, где пульсирует жилка. Хорнадо окаменел, кадык судорожно заходил вверх-вниз. Костяшки на руке, сжимающей дверцу, побелели от напряжения.       — Ты че, loca…       — Тише, — Нина вдавила ствол посильнее, и парень поперхнулся собственными словами. — Сейчас ты уберешь руки с моей машины, вернешься к своим и уедешь. Ножичек оставишь здесь, на память. Понял?       Хорнадо медленно разжал пальцы, нож звякнул об асфальт.       — Loca, — повторил он сквозь зубы. — Estás loca de mierda…       Он отлепился от дверцы и попятился, не сводя глаз с дула. Потом развернулся и зашагал к Импале, уже не вразвалочку, а быстро и нервно, сунув руки в карманы.       — Chingada madre, — долетело оттуда. — Vámonos, давай сваливаем!       Двери хлопнули, Импала сорвалась с места, визжа покрышками и оставляя на асфальте густые черные дуги. Через три секунды она нырнула за поворот и растворилась в ночи. Светофор мигнул зеленым. Ощутив небывалый прилив уверенности, Нина убрала пистолет обратно под сиденье, перехватила руль и вдавила газ. Феррари рванула, проносясь позади уже проехавшей фуры.       Из-под брезента донеслось ворчание, но не такое, как обычно. Нина покосилась и увидела, что Жало чуть сдвинул ткань, глядя на нее одним глазом — желтым и немигающим, словно фонарь. И как будто оценивающим.       — Что?       — Хорошо, — проскрипел транслитер.       — Что хорошо?       — Самка показала зубы.       Нина почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке.       — Может, еще кое-что покажу.       Жало коротко фыркнул и снова затих.       Ночной фривей разматывался перед ними бесконечной серой лентой, расчерченной пунктиром разметки. Город за бетонными отбойниками проваливался вниз, в мешанину крыш, антенн и рекламных щитов, подсвеченных снизу натриевым оранжем. Где-то в районе Сильвер-Лейка Нина наконец приноровилась к передачам, Феррари пошла ровнее и мягче, как зверь, признавший нового хозяина.       Хищник молчал уже минут десять — Ниночка думала, что задремал. Потом он вдруг вздернулся одним движением, отбросил брезент. Голова повернулась вправо, влево, снова вправо, и мандибулы зашевелились, перебирая воздух.       Нина покосилась, не выпуская дорогу из виду.       — Что такое?       Жало таращился в темноту между зданиями. Нина заметила, как напряглись мышцы на его шее — каждый тяж, каждое сухожилие обозначилось под чешуйчатой кожей. Так зверь вскидывает голову, почуяв запах другого зверя.       — Жало, — шикнула она, заметив на другой стороне улицы приближающиеся фигуры. — Быстро прикройся, ты нас выдашь!       Хищник не двигался еще секунды две, потом медленно лег обратно, натянув брезент до самой морды.       — Что-то увидел?       — Нет, — коротко бросил он. — Езжай.       Жало лежал под брезентом и думал. Он увидел не «что-то», а вполне конкретное дрожание воздуха между пожарной лестницей и водонапорной трубой, едва заметное глазу, похожее на марево над раскаленной землей. Камуфляж яутжа. Силуэт находился слишком далеко, чтобы определить клан или звание, но характерное мерцание Сталь-Жало узнал бы из тысячи. Стандартный маскировочный модуль серии тку-рат, последнего поколения. Такими снабжали охотничьи группы.       Кто-то из его народа был в городе, охотился. Жало знал, разумеется, что примерно в эту пору проводятся традиционные вылазки — молодняк, прошедший ритуал крови, отправлялся на планеты-угодья за первыми трофеями. Но Лос-Анджелес? Мегаполис, кишащий уманами, напичканный камерами и оружием? Странный выбор, очень странный. Обычно молодых гоняли по джунглям или пустыням, подальше от скоплений, где можно охотиться чисто, не привлекая лишнего внимания. Город — совсем другой уровень. Это либо опытный одиночка, решивший поразвлечься, либо…       Либо что-то нештатное.       Жало решил отложить мысль до лучших времен и сосредоточиться на поисках. В конце концов, у него своя охота. Ферроплазма важнее всего остального. Присутствие собрата он запомнит, и если их пути пересекутся — тогда и разберется.       Феррари тем временем свернула с фривея, нырнув под эстакаду. Хилл-стрит была темная, узкая, зажатая между обшарпанными зданиями, как ущелье между скал. Бывший деловой квартал, давно утративший деловитость: заколоченные конторы, пустые склады, полуразрушенный отель с вывеской, от которой остались только буквы «H» и «L». Район, куда приличные люди не совались после заката, да и до заката не особо стремились.       — Тут? — спросила Нина, притормаживая.       Жало высунул руку из-под брезента, ткнул когтем вперед и левее.       — Дальше. Проезд за этим зданием.       Нина свернула в узкий проулок между двумя кирпичными громадинами. Фары высветили ржавую решетку ворот, за которой угадывался старый служебный двор — бетонная площадка, растрескавшаяся и проросшая чахлыми сорняками.       Феррари остановилась, Нина заглушила мотор.       — Дальше пешком, — сказал Жало, скидывая брезент.       Он выбрался из салона с такой скоростью и облегчением, словно его из клетки выпустили — расправил плечи, хрустнул шеей, несколько раз сжал и разжал кулаки, вытянулся весь, демонстрируя свою чудовищность: голый торс в сетке, массивные мышцы, подобие дред, свисающее до лопаток. Нина тоже вылезла, не забыв сунуть пистолет за пояс.       Жало взвалил на плечо узелок со своим снаряжением, подошел к решетке, дернул замок свободной рукой — и цепь, которую он замыкал, лопнула с коротким металлическим всхлипом, осыпавшись звеньями на бетон.       Они пересекли двор. У дальней стены обнаружилась металлическая дверь, ведущая на подземные уровни здания — тяжелая, обитая листовым железом, с надписью «AUTHORIZED PERSONNEL ONLY». Сталь-Жало дернул за ручку, но она не поддалась.       — Заперто, — констатировала Нина.       — Нет, — рубанул Жало.       Он надавил сильнее. Дверь вмялась, как фольга, петли скрипнули и вылетели из рамы. Хищник невозмутимо отставил покореженную створку в сторону и шагнул внутрь.       Далее тянулся бетонный коридор, узкий и низкий. Жалу пришлось согнуться почти вдвое, но даже так дреды чиркали по потолку. Нина достала карманный фонарик, что носила при себе. Луч выхватил из темноты трубы, кабели, свисающие с потолка, как лианы, и техническую дверь в конце коридора — стальную с круглым штурвальным запором, как на подводной лодке.       — Папенькин дизайнер был бы в восторге, — пробормотала она себе под нос.       Хищник крутанул штурвал одним движением. Дверь отворилась, выпустив облако затхлого воздуха, и они очутились в большом гулком пространстве, судя по ржавым рубильникам и шкафам с проводкой — бывшем техническом помещении. Потолок там был высокий, и Жало наконец смог выпрямиться во весь рост.       Они прошли через зал, свернули в боковой проход — и оказались на краю подземного тоннеля, окунающего концы во мрак. Под ногами хрустело битое стекло, воздух смердел сыростью и крысиным дерьмом. Рельсы на полу, покрытые ржавчиной и пылью, бетонные стены, сводчатый потолок — все это было огромным и невероятно красивым в том особом смысле, в каком бывают красивы заброшки.       — Что это за место?       — Подземная железная дорога, — очевидно ответил Жало, спрыгивая на рельсы. — Ваши уманы построили и бросили. Удобно.       Нина догадывалась, о чем он говорит. Рэд Кар — заброшенная сеть подземных трамвайных путей, построенных в двадцатых-тридцатых и закрытых в шестидесятых, когда город окончательно пересел на автомобили. Про них ходили легенды: дескать, под Лос-Анджелесом целый лабиринт, километры путей, станций, ответвлений, о которых городские власти давно забыли. Не такая уж городская байка, выходит. Нина семенила за Жалом, подсвечивая пути — луч фонаря метался по стенам, вырывая из темноты обрывки старых плакатов, полустертые надписи, ржавые вентили. В какой-то момент в луче мелькнула крыса — жирная, не меньше кошки размером. Мерзость.       Тоннель вскоре изогнулся, уходя вниз. Воздух постепенно становился теплее и суше, запах сырости сменился чем-то металлическим и едким, с примесью озона. Похожим образом пахло в мастерской, когда Жало паял свою броню.       — Близко, — сказал Жало, вторя ее мыслям.       Проход расширился, переходя в подземную камеру — бывший распределительный узел. Потолок поднялся, стены разошлись, и тут-то Нина увидела.       Челнок стоял на рельсах, как влитой, но было совершенно очевидно, что ни миру этому, ни месту он не принадлежит. Матово-черный и клиновидный, он напоминал скорее наконечник гигантского копья, нежели летательный аппарат — метров восемь-девять в длину, четыре в ширину, приземистый и вдавленный в пол, как хищная рыба, притаившаяся на дне. Ни окон, ни очевидных дверей, лишь гладкие панели корпуса, стыки между которыми были почти невидимы.       — Ну ничегошеньки себе, — вырвалось у нее на русском.       Жало подошел к борту, провел ладонью по обшивке — и корпус отозвался. Пластины дрогнули, сместились, разошлись, как чешуя огромного зверя, обнажая входной люк. Изнутри пахнуло тяжелым теплом с примесью электрического запаха.       Хищник шагнул первым, пригнув голову, Нина следом. Внутри все было плавное, органическое, как внутренность раковины или утробы какого-нибудь зверя. Ламп или других видимых источников света не наблюдалось, янтарный свет исходил, казалось, от самих стен. Пол под ногами ребристый, с рельефными пластинами — вероятно, его сделали таким, чтобы когтистые стопы не скользили. Оружейная стена бросилась Ниночке в глаза сразу: копья, лезвия, диски, какие-то трубки и крюки — все отполировано до матового блеска и натыкано в ряды, как зубы огромного зверя. Чуть дальше располагалась зона управления — углубление в полу с двумя опорами для ног, боковые фиксаторы, панель на уровне груди, а на ней — рельефные символы, мерцающие тусклым светом.       Нина потянулась было, но Жало решительно перехватил ее руку.       — Не трогай.       — Это компьютер, что ли?       — Система навигации.       Нина двигалась за Жалом, озираясь, как ребенок в музее. Справа открылся отсек, смутно напоминающий медицинский кабинет в Союзе: узкая металлическая плита с желобами по краям, инструменты, ампулы, какие-то щипцы и зажимы. Нина тут же вспомнила, как Жало обрабатывал свои раны в бункере — в отрешенном молчании. Видимо, здесь он занимался тем же самым тысячу раз.       На дальней стене красовались трофеи. До того они были разнообразные и странные, что Ниночка сама бы не догадалась, что это такое. Жало пояснил, не дожидаясь вопроса — гордился, видать, своей коллекцией. Тут были и человеческие черепа, отполированные до цвета слоновой кости, и нечеловеческие: вытянутые, сплющенные, клыкастые, плоскозубые, самых разных размеров и форм. Крепление на самом верху пустовало — два разведенных в стороны зажима, терпеливо дожидающиеся нового подношения.       Нина смотрела думала: здесь мог висеть череп Долохова, если бы она не выстрелила тогда первой. Папенькина башка поселилась бы рядом с черепами инопланетных зверей, в Жало рассматривал бы ее перед сном, как другие разглядывают фотографии на стене.       — Красиво, — сказала она вслух.       Жало, рывшийся в одном из ящиков, обернулся.       — Красиво?       — Ну… по-своему, — Нина пожала плечами. — У папы тоже были трофеи. Уши там, пальцы. Хранил в формалине. Но у тебя… аккуратнее.       Жало несколько секунд смотрел на нее, затем издал тот самый клокочущий звук, который она уже научилась распознавать как эквивалент раздраженной усталости.       — Самка странная, — пробурчал он.       Нина подошла ближе, заглянула ему через плечо. Жало как раз открыл узкий контейнер в стене и извлекал оттуда колбу — такую же, как та, треснувшая, что он показывал в мастерской, только целую. Внутри переливалась густая пурпурная жидкость, в свете янтарных ламп отдающая золотом.       — Синфазный раствор? — догадалась она.       — Да, — Жало поднял колбу на свет, проверяя целостность. — Починю камуфляж.       — А потом?       Жало вновь повернулся к ней. Полный рост, полный разворот плеч, янтарный свет, обтекающий чудовищную фигуру. Он был почти что дома, среди своего оружия и трофеев — не гость, не беглец, а полноправный хозяин.       — Начнем искать. Маска где-то там, в городе. Бесшерстный прятал хорошо, но я найду. — Он помолчал, затем нехотя добавил: — Ты поможешь.       Нина закивала с готовностью.       — Конечно, я тебе помогу.       Жало фыркнул и направился куда-то в недра челнока, гремя контейнерами. Через некоторое время от вернулся к столу с новой деталью, присел на корточки у стены, разложил перед собой части брони и принялся за работу. Нина тоже села, скрестив ноги. Ребристые пластины неприятно впивались в ягодицы сквозь ткань юбки, но увы, поблизости не наблюдалось ничего, что можно было бы под них подложить.       — А сколько тебе лет?       Жало не поднял головы.       — Много.       — Это не ответ.       — Это ответ. Ты не поймешь наших единиц.       — Ну переведи в земные.       Жало помолчал, постучал когтем по краю колбы.       — По вашему счету… — он прикинул что-то, шевеля мандибулами, — больше четырехсот.       Нина моргнула.       — Тебе столько лет, и ты выглядишь вот так?       — А как я должен выглядеть?       Нина ответила нервным смешком. Четыреста лет! Ее папаше было пятьдесят восемь, и он уже рассыпался, как трухлявый пень… А этот — четыреста, и ни одной дряблой мышцы.       — У вас все столько живут?       — Живут и дольше, если не убьют, — Жало аккуратно извлек из панели треснувшую колбу и заменил целой. Пурпурная жидкость внутри колыхнулась, поймав свет. — Большинство не доживают.       — Из-за охоты?       — Из-за жизни.       Он защелкнул панель, проверил крепление.       — Ты сказал, что у Напролома было несколько учеников. Ты и… братья?       Жало замер. Совсем ненадолго, но Нина заметила — пальцы остановились, спина окаменела.       — Не братья, — сказал он после паузы. — Мы не были одной крови.       — А кем были?       — Приемышами. Напролом забрал нас мелкими. Растил всех троих.       — И все трое должны были бороться за право убить его?       — Нет. Мы договорились пробовать по очереди.       Жало отложил инструмент, повернул косматую морду, и в янтарных глазах блеснуло нечто такое, что Нина поняла — дальше наседать не стоит, он и так много сказал. Покуда яут возился с броней, она рассматривала потолок челнока, покрытый тонкими линиями, похожими на прожилки листа.       Потом он вдруг заговорил сам.       — Твой отец. Он жил в том доме всегда?       — Нет. Мы переехали из другой страны, когда мне было… лет семь или восемь. Папаша сначала снимал квартиру в Пасадене, потом купил этот особняк. Он быстро поднялся.       — Маска была с ним с самого начала?       — Да, — уверенно ответила она. — Он привез ее сюда, как и меня. Я точно знаю, потому что однажды, когда мне было лет десять, нашла маску у него в шкафу. Он тогда так взбесился, что неделю со мной не разговаривал. Потом перепрятал.       — Куда?       — Не знаю. Он постоянно перемещал ценности. Параноик был страшный, никому не доверял. Даже Гегаму, а тот был ему ближе, чем кто угодно.       Жало повернулся к ней, скрестив руки на груди.       — Думай. Куда Бесшерстный мог спрятать самое ценное? Если не в дом — то куда?       Нина напряженно размышляла. Долохов прятал вещи по всему городу, это она хорошо знала. Тайники в стенах ресторанов, в подвалах магазинов, в квартирах подставных лиц… Но маска — не пачка долларов, не пакет кокаина. Маской папенька дорожил больше всего. Он выбрал бы место, где она будет в абсолютной безопасности, где ее не достанут ни враги, ни полиция, ни его собственные люди.       — Банк, — воскликнула Нина.       Жало наклонил голову.       — Что?       — Банковская ячейка. Ну, знаешь, сейф. Папенька арендовал несколько, я знаю точно, потому что однажды подслушала, как он обсуждал это с Гегамом. Там он хранил самое важное — документы, золото, все такое. Если маска где-то — она там.       Жало несколько секунд молчал, переваривая сказанное.       — Банк, — повторил он. — Объясни.       — Ну… — Нина подбирала слова, памятуя, как переводчик перевирает некоторые понятия. — Это место, где уманы хранят ценное. Большое здание с толстыми стенами, тяжелыми дверями. Внутри — много металлических коробок с замками, и каждая принадлежит кому-то одному. Открыть может только хозяин — или тот, кому он дал разрешение.       — Уманы хранят свои ценности у чужих?       — Некоторые хранят. Там безопаснее, чем дома.       — Безопаснее? — повторил он с насмешкой. — Безопаснее доверять свое имущество… чужакам?       — Это не совсем чужаки. Больше как… система. Институция. Они за это отвечают, это их работа.       Жало медленно покачал головой.       — Яутжа, отдавший свои трофеи чужаку, был бы опозорен до конца своих дней.       — Ну, у нас это не считается позором. Наоборот, все так делают.       Хищник издал тяжелый выдох, как будто физически страдал от того, что узнал.       — Ваш вид, — сказал он, наконец, — удивляет меня все больше. Не знаю, как вы все до сих пор еще не вымерли.       — Вот и я не знаю, — согласилась Нина.       Сталь-Жало смерил ее долгим взглядом.       — Допустим, Бесшерстный спрятал маску в этом вашем… хранилище. Как туда попасть?       — Сложный вопрос, у папы было несколько ячеек в разных банках. И даже если узнаю, какой именно нам нужен — ячейка оформлена на него, а он ведь мертв. Значит, нужно либо подделать документы, либо…       — Взломать.       — Было бы неплохо, конечно. Только это не папашин сейф. Там сигнализация, охрана, бронированные двери, камеры. Нас быстро застукают, да и твоей циркулярной пилой за минуту не обойдешься.       — Я обойдусь, — заявил Жало.       Нина посмотрела на него — на эту спокойную, абсолютную уверенность в собственных силах, на могучие руки, скрещенные на груди, на тусклый блеск когтей. Вспомнила, как он вырезал дверцу швейцарского сейфа за сорок секунд, как поднял Флитвуд одной рукой. Как разорвал цепь на воротах, словно бумажную гирлянду.       Может, и обойдется.       — Хорошо, — решительно сказала она, поднимаясь. — Вот что я скажу. У папаши был адвокат, скользкий такой тип по фамилии Вайнштейн. Он вел все финансовые дела, думаю, ему известно, в каком банке что лежит. Мне нужно… — она запнулась, прикидывая предпочтительный способ связи, — позвонить ему. Действовать будем пока аккуратно, без убийств.       — Скучно, — резюмировал Жало.       — Зато эффективно.       Он хмыкнул.       — Ладно, самка. Начнем с хранилища, — он поднялся, и тень его накрыла Нину целиком. — Но если что-то пойдет не так, я сделаю по-своему.       — Договорились, — кивнула Нина. — Сталь-Жало.       — Что?       — Спасибо, что привел меня сюда.       Косматая морда насупилась, мандибулы плотно сжались.       — Я не хотел приводить. Ты сама…       Он запнулся, махнул рукой в воздухе — странно-беспомощный жест. Нина наблюдала за этой внутренней борьбой с нежным любопытством. Она начинала интуитивно понимать, как работает его гордость: сказать «ты сама напросилась» означало признать, что крохотная уманская самка в пять раз меньше весом сумела его продавить. Что она навязала ему свое присутствие, а он — уступил.       — Ты не настаивала, — наконец выдавил он — будто он выплюнул кость, застрявшую в горле. — И я не приводил. Так… вышло.       — Так вышло, — покорно отозвалась Нина, стараясь сохранить серьезное лицо.       — Не надумывай лишнего, уман, — рыкнул Жало, ткнув в ее сторону когтистым пальцем. — Ты здесь потому, что мне нужен проводник. Ясно?       — Ясно.       — Вот и все.       — Угу.       Жало издал звук, похожий на рычание, развернулся и зашагал прочь, в дальнюю часть челнока, откуда доносился слабый гул работающих систем. Его массивная спина, перечеркнутая старыми шрамами, скрылась за изгибом перегородки.