Энциклопедия ненависти

***

Сегодняшним утром что-то было не так. Икс это явно ощущал, как ощущал напряжение в воздухе и в собственном теле. Началось это с того, что Джеймс впервые за пять лет переночевал в этой квартире, а не уехал в другую. А закончилось звонком в дверь. Впервые за столько времени дверной звонок, настолько старый, что к нему будет впору обращаться на «Вы», зашёлся приступом рваного симфонического кашля и, переживая болезненный шок, утих. 1х1х1х1 спросонья попытался вскочить, но тут же грохнулся на паркет, униженно отдёрнутый цепью. Он тихо матернулся и затих, услышав шаги. Шаги двух пар ног. Мучитель и… Том. Да, кажется, это и вправду он. Икс встревоженно теребил краешек майки, вслушиваясь в разговор на кухне. — … — Зачем ты меня позвал? — Ты знаешь зачем. — Я уже сказал — нет. Нет. — Послушай… — Нет, это ты послушай! У меня — годовалая дочь, которая, в отличие от нас, ещё не запятнана этим грязным миром. И я хочу дать ей сполна ощутить детство! Дочь? Он отказывается забрать меня? Отмазываясь дочерью? Эксперимент подавленно уставился в пол. Наверное, он себя никогда ещё не чувствовал так. Погано, мерзко и… Грустно? Нет, это всего лишь ненависть, что глухим эхом откликающаяся в пустой груди. Разговор за стенкой перешёл на повышенные тона, заставив Икса снова вгрызаться в колкий диалог. — …Да мне есть нечего, понимаешь?! Как ты можешь так с отцом! А я ведь… — Ты? Мне отец?! Ты воспитывал меня почти наравне с этим отродьем! Отродьем. Икс обессиленно повалился на пол. Ребёнок во сне не врал. Мозг отказывался воспринимать происходящее: неужели я правда для него ничто? Неужели после стольких лет?.. В голове промелькнула безумная мысль о том, что Том, должно быть, шутит, но нет; ситуация явно не предполагала к шуткам… Вся надежда, теплившаяся внутри долгие годы, вынашиваемая так нежно в таком разбитом создании, сейчас одномоментно норовит угаснуть, как свеча, задутая резким порывом лёгкого ветра. Икс сломан. Он сворачивается клубком на холодном полу, поджимая колени к грудной клетке и тихо всхлипывает. Жалобно, хрипло, впервые за свою реальную жизнь, Икс плачет. Самому воплощению ненависти открылось то, что не открывается порой самому чувствительному человеку — слёзы. Настоящие, глубокие слёзы, капающие на паркет, разъедающие глаза… Слёзы невысказанной скорби и гнева, такие тихие, но значимые, незнакомые… Икс размазывает солоноватые капли по лицу, поджимает губы. Дверь приоткрывается, оба Шедлетских заходят в комнату. У обоих непроницаемые лица, оба молча пожирают глазами «товар». Икс устало пялится на их обувь. Затем «Мучитель» яростно начинает рыться в карманах одежды, а после — чертыхается, когда маленький, слегка ржавый ключ, так долго и старательно выуживаемый толстыми, короткими пальцами, с тихим звоном бесцеремонно падает на пол. Шедлетский старший, кряхтя, нагибается к паркету, потом освобождает подопытного. 1х1х1х1 зашуганно жмётся в прикроватный угол, всё ещё не поднимая взгляда. Томас скептически смотрит на жалкого бывшего брата у его ног, а затем лишь спрашивает: — Тц. Можно я его…? — Конечно, делай чё хочешь. Младший Шед тянет Икса за белоснежные волосы, приказывая встать. С отвращением тыкает пальцем в его торс, осматривает его руки. Оценивает создание. Грубо лезет в рот, трогает острые клыки, морщится. Затем вздыхает. — Ладно. Только сделай ему это, намордник, вот. И чтобы сам не снял. — Сделаю, сделаю. Тогда приезжай завтра уже, думаю. — Ммм. Не могу обещать, но постараюсь. Старик довольно лыбится, удовлетворённый избавлением от обузы, потирает руки, заковывает своё создание обратно. Том уходит. Шаги гулким эхом раздаются по паркету, затем звякают ключи — наверное, от квартиры или от машины. Дверь-ловушка захлопнулась. Джеймс роется в бардачке в шкафу, а после, с гордым сопением, достаёт из хлама собачий намордник, с ухмылкой трясёт находкой перед носом эксперимента; Икс скалится. Но внезапно взгляд деда меняется, словно потонув в бездонном омуте; глаза наполняются несвойственной для него эмоцией, в выражении лица его сквозит… нежность? Икс настороженно всматривается, пытаясь угадать, к чему бы это. — Знаешь, а у меня была собака до тебя. — … — Хорошенькая такая, немецкая овчарка. Дааа… Молодая, игривая, жизнерадостная… Соседи её не очень любили, правда, приходилось всячески ухищряться, чтобы её это… ну, не забрали у меня, что ли. — И? — Так вот, этот намордник — её. Эх, Аннабель, как же я по тебе скучаю… — … — Её сбила машина. Пожилой мужчина со вздохом садится за стол и начинает кропотливую работу, Икс подавленно молчит. Тут подрезать, тут пришить ещё один ремешок, вот это запаять… Провозившись с новым «творением» до ночи, Шедлетский старший победно позволяет себе разогнуть затёкшую спину, а также хлебнуть алкоголя. Так, для храбрости. А может, для горечи. Неважно.

***

Я ненавижу, когда он пьян. В отличие от остальных людей, Джеймс не становится особо громким, развязным, грубым; нет, он — безжалостный и непробиваемый в повседневности, в подвыпившем состоянии становится… другим. Тоже противным, тоже не обаятельным, но… мягким. Добрым, до неприличия странным, отзывчивым. И вот, с кухни несёт алкоголем, кажется, коньяком. Он пил нечасто, но в какой-то мере именно поэтому моменты, когда он пил, становились особенно неприятными. Из другой комнаты доносится тихий храп, ещё, кажется, стук капель: кажется, этот старый хрыч задремал и опрокинул чашку. Я обречённо вздыхаю и погружаюсь в собственные мысли. Этой ночью, кажется, я не усну. Форточка приоткрыта, старое окно жалобно раскачивается на ветру, недовольно постанывая, бьётся пластиковой рамой о косяк. С улицы доносится фоновый шум машин, вот отчаянно завывая проносится скорая, сигналит какой-то нетерпеливый водила. Ветер, врывающийся в спальню, обдувает моё лицо, лениво перебирает волосы, небрежно проходится по книге на рабочем столе, заговорчески шепчет её страницами… Я впервые за долгое время расслабляюсь. Да, Том оказался ещё той скотиной, но наконец-то в моей жизни появилась точка, может, даже многоточие. Определённый пункт, начало отсчёта нового периода, в котором есть уже маленькая надежда на тепло и свет в конце тоннеля. По крайней мере, вероятность того, что Том меня через некоторое время просто выпнет на улицу, гораздо больше, чем того, что подобное соизволит сделать Джеймс. Не было похоже, что мой бывший брат наслаждался моим приниженным положением, казалось, что ему просто фиолетово. Не отрицаю, может, это всё очередной спектакль в этом Большом театре, но тут у меня может появиться хотя бы шанс на жизнь. Я вздохнул и перевернулся. Моё образование остановилось на уровне примерно седьмого класса. Интересно, смогу ли я адаптироваться в новом мире? Хотя, всё ещё неизвестно, будет ли он мне незнаком. Но всё же… Меня так завораживала мысль о том, что я смогу быть почти нормальным человеком, может, даже меня смогут обратно сделать… мной? Обратно преобразовать меня в человеческий облик. Да, было бы прелестно… Ощущать мир, быть чувствительным. Я с облегчением вдохнул морозного воздуха. Эх, Икс, вот ты же всё тот же: не собака, не дикий. Ты ручной, почти человек, ты и сам это знаешь. Я сильно изголодался по теплу, мне нравилось успокаивать, обнимать самого же себя, иногда шептать всякие приятные мелочи… Наверное, это и значит быть человеком? Наверное, я — всё ещё человек? Может, хотя бы внутренне, где-то там, глубоко, моё сердце всё ещё существует не просто для галочки? Этой ночью я не спал. Я перепробовал всё, что раньше мне помогало: я считал овец, придумывал новые средневековые пытки, пытался вспомнить отрывки из учебников — всё безуспешно. Тело, странным образом расслабленное, но наполненное адреналином до краёв, хотело двигаться. Мне было неудобно: кололи волосы, попадавшие на щёку, затекала поясница, рука, подложенная под голову, неприятно колола, так что меня, как на зло, отрубило только к утру.

***

Эксперимент разбудили излюбленным пинком, как обычно, но сегодня повели завтракать. Да, под столом, но обычными обрезками от утренних бутербродов и молоком, что не могло не радовать изголодавшегося Икса. Потом «отец» вышел на балкон покурить, даже не запирая своё творение, рассеянно сидевшее на полу в прихожей. Икс ждал. Долго и мучительно он просто ждал Тома; порой ему даже чудились шаги, голоса, обращения… Как же он надеялся, что Томас его заберёт, заберёт именно сегодня, в течение часа, а может, и десяти минут. И в этом желании он полностью совпадал с «Мучителем», желавшим ровно того же: желавшим продать эту проклятую двушку, провонявшую гнилой скорбью; желавшим сплавить своего ребёнка. И, к облегчению эксперимента, интуиция и желание его не подвели. Раздался звонок в дверь.