Энциклопедия ненависти

Я просыпаюсь от голосов в ванной. Истошный детский смех, гулко разносящийся по квартире, заставляет меня продрать глаза. За окном уже смеркается, хотя наверняка ещё нет даже восьми вечера; всё-таки осень, темнеет в это время года уж слишком рано. Я недовольно фыркаю и сажусь, поджав окоченевшие ноги. Спина неприятно ноет из-за того, что я спал на блокнотах; от пружин, скрепляющих листки, на пояснице остались красноватые полоски. Смех за закрытой дверью сменяется истеричным плачем, а затем обычной тихой икотой. Интересно, что вообще там происходит? Я пялюсь на закрытый больнично-белый прямоугольник, за которым, судя по звукам, кипит жизнь. Внезапно со мной что-то происходит. Я ясно ощущаю, что приходит какое-то новое чувство, но не понимаю какое. Пальцы невольно теребят край футболки, я неосознанно закусываю губу… Тоска. Давно забытое, но всё ещё до боли знакомое, охватывает меня с новой силой. Я разглядываю свои пальцы, перебираю ворсинки на ковре… Кто бы мог подумать, что я буду тосковать по тому, чего нет. Раньше это всё было примитивным, но сейчас… Сейчас всё иначе. Это не просто желание вернуться в детство, это желание подарить кому-то тепло, надежду. А ведь у меня тоже могла быть дочь. Дитя, ребёнок — то бесценное сокровище, которого меня безжалостно лишили, как лишили и детства. Я поджал губы. Горечь во рту медленной кислотой выползала на искусанные губы красноватыми каплями крови. Блять! Я же пол изгажу! Меня могут наказать… Я подставил вспотевшие ладони под подбородок; несколько алых клякс сразу же освоили новые просторы. Я подношу к губам майку, на ней сразу же замысловатыми розами расцветают алые пятна. Тихо матерясь, я запрокидываю голову, чтобы кровотечение остановилось. Посидев минут пять, я внезапно понимаю, что мне опять хочется спать. Я устало вздыхаю и впадаю в полусон, параллельно погружаясь в свои мысли.

***

Икса будит всё тот же детский голос. Сейчас, правда, он кажется гораздо громче, чётче… ближе? 1х1х1х1 подрывается со своего места, цепь передавливает глотку. Маленькая девочка перед ним с удивлением чуть отходит назад, а затем снова тянется к белым прядям, спадающим на чужое заспанное лицо, на котором в это кратчайшее мгновение отобразилось около десяти эмоций. Эксперимент застыл, рассматривая хрупкого ребёнка перед собой. Тот, кстати, уже дотянулся до белоснежных волос и теперь завязывал небрежно обрезанную чёлку истошно розовой резинкой, высунув язык от усердия. 1х1х1х1 был в смятении. Тот самый, казалось бы, невозможный случай, когда чистая первобытная боль и ненависть встречает нежность, сейчас невинно хлопающую пушистыми ресницами. Во сне — почти такую же встречу хотелось задушить, забыть о ней; но сейчас… всё ощущалось иначе. Кажется, весь мир касается бывшего подопытного детскими пальчиками, успокаивая и руша одновременно тот непробиваемый гнев, что недавно ещё желал поработить каждую обнажённую душу. Ребёнок тыкает пухлой ручкой эксперимент в щёку, тот слегка морщится, что вызывает у первого заливистый смех, который гулом отдаётся по паркету. Тёплый купол, построенный этими двумя, трескается в мгновение ока, отражаясь бликами-осколками в напуганных глазах бывшего подопытного. Если бы его кожа была обычного цвета, то сейчас бы он побелел. Ведь сейчас, если их поймают, то влетит явно не годовалой девочке. Икс сжимается, отцепляя детские ручки от себя. Ребёнок вопросительно и обиженно смотрит на него, в его взгляде — непонимание и обида. — Ээь! Ты слискам плахои для лобота тяти Севена, я поплосу ево добавить типе в код пабольсе длузелюбности… Икс опешил. Какой, бляха, робот? Что за дядя Севен? С этим ребёнком тоже связана всякая незаконщина? Вопросов было уйма, но 1х1х1х1 молчал, боясь спугнуть создание, стоящее перед ним, своим голосом. Голос — чёртова вечная слабость бессмертного, наверное, самое уязвимое место. Тихий, достаточно хриплый баритон, накрывающий собеседника густой волной какого-то странного дежавю. — Эй! Я — Эмили. А ты вапсе кто? 1х1х1х1 вздыхает, но всё же отвечает на вопрос. Голос выходит сдавленным и тихим, но эксперименту это даже на руку. — Я?… Я не робот, ааа… домовой, вот. — Ого! А мне папа пло них не говолил!… Эмили чешет розоватый носик. — Поиглай со мной! — Нет, солнышко, мне нельзя. — Поцему? — Я должен охранять одну очень важную вещь. — Её может постолозыть мой миска! — Нет, пуговка. Я не могу её оставить. Отчасти это правда, ведь Икс сейчас сидит на тех самых упавших блокнотах, прикованный к полу; а от другой части — ребёнку рановато знать такие подробности чужой биографии. Девочка выпячивает губу и отворачивается. Смешной, но слишком правдоподобный жест, как будто проникает в сознание, не позволив 1х1х1х1 отпустить это трогательное создание. — Подожди! Ладно. Я поиграю с тобой, только тут. И кстати… где твой папа? — Глупенький! На лаботе, конецно! — Хорошо, — Икс облегчённо выдыхает. — Ну, беги за игрушками? Лицо Эмили озаряется наивной детской улыбкой, а затем она, заливисто хохоча и радостно подпрыгивая, уносится в комнату за вещами. Девочка приносит планшет, несколько пластмассовых чашек и… набор косметики. — Мы будем иглать в салон! 1х1х1х1 поджимает губы, но выдавливает из себя кривую улыбку, что маленькая озорница расценивает как призыв начать. Она расставляет розовую посуду на полу, затем раскладывает по кругу ложечки и хлопает в ладоши. — Дядя Домовой, смотли! Икс кивает и внимательно наблюдает за происходящим. Затем в ход идут кисточки и расчёски, аккуратно выложенные в ровный ряд. — Нацинаем! Мистел Домовой, вы присли на миакияз? Эксперимент некоторое время смотрит на девочку, а потом отвечает: — Да, мастер Эмили. Я хотел бы, чтобы вы меня накрасили. Лицо «мастера» озаряется лыбой, а после он приступает к работе с самым серьёзным видом. Девочка старательно выводит на чужом лице, словно на раскраске, сначала контур теней, затем тщательно тушует получившуюся линию… Через некоторое время в ход идёт «подводка», а если точнее — маркер; на удивление, даже от простых случайных прикосновений 1х1х1х1 тает, плавясь от тактильного голода. — Сними эту штуку! — Эмили тычет пальчиком в жёсткий намордник, грубо стянутый где-то сзади. — Я не могу, солнышко. — Поцему эта? — Нельзя, пуговка. Девочка возмущённо и недовольно шмыгает носом, но в этот раз даже такие манёвры оказываются бесполезными. Вскоре на Иксе красуется алая румяна, а также ядовито-зелёные тени: «… пьямо, как твой зивот». Эмили предлагает нанести ещё и блёсток, но «посетитель» вежливо отказывается, осматривая свой макияж через пластиковое зеркальце. Внезапно в голову эксперимента приходит восхитительная идея, от которой он не может отказаться. — Эмили, солнышко. — Да, дядя Домовой? — Можешь мне чуть-чуть помочь? — Конесно! — Будь добра, пожалуйста, положи эти блокнотики вон туда, на стол. — Холосо. Девочка быстро выполняет чужую просьбу и снова возвращается к 1х1х1х1. — Мультики! — Окей, пуговка, окей. Икс достаточно быстро устаёт — тот, кто жил пол своей жизни на цепи, в полной тишине и отсутствии каких-либо развлечений, не может тягаться с ходячим маленьким двигателем. Хотя тот самый «двигатель» тоже чуть выдохся и заснул. Эти двое засыпают за просмотром мультиков, а точнее, Эмили укладывается на коленях у эксперимента. Через пару минут дыхание становится уже гораздо ровнее, а сама девочка перестаёт ёрзать и переворачиваться. Нахмуренные бровки невинно разглаживаются, детское личико становится совсем безмятежным… Икс хочет разбудить дочь Томаса, чтобы всё-таки послать спать на кровать, в другую, «не запретную» комнату… но передумывает, когда длинные ресницы цвета молочного шоколада слегка дёргаются во сне, а затем озорница что-то тихо неразборчиво бормочет. 1х1х1х1 неосознанно прижимается к худощавому тельцу, вслушивается в размеренное дыхание такого… слишком живого существа. Непонятно эмоционального, чувствительного. Эксперимент ощущает блаженную тяжесть в теле, готовом вновь утонуть во сне, он не сопротивляется порыву, полностью отдаваясь своим полу фантазиям — нет смысла, всё равно ты не просидишь с ребёнком на руках три часа совсем неподвижно. Икс чуть меняет положение и тоже медленно расслабляется, позволяя плотной неге сна уютно окутать два спокойных существа, плотно прижавшихся друг к другу. За окном уже плавно темнеет, город нежится в чуть тепловатом розовом закате, растекаясь в кисельно-густом воздухе. Комната размывается в приятном нефтяном мраке, заполняющем всё пространство. Но через время что-то меняется. Икс жмурится, белоснежные пряди спадают на глаза. Его сон, в отличие от девочки, — беспокойный, странно будоражащий. Такое ощущение, что Сам «Мучитель» издевается над своим творением, не позволяя забыть его тяжкое прошлое. Сон…