Жар Крови

Оставшийся час кинопоказа тянулся вязко и бесконечно. Бесплотные тени на экране метались в немом ужасе, но настоящая драма разворачивалась здесь, среди спящих могил. Графиня Элизабет ещё пару раз пыталась закинуть невидимый крючок в воды молчания Мортиши, но та оставалась непроницаемой, отвечая сухими, односложными фразами или вовсе игнорируя её, всем видом показывая, что её мысли витают где-то далеко от компании Графини Элизабет. Воздух между ними все густел, наполняясь невысказанными словами и скрытыми намерениями. Тем временем мужчины исчерпали и разговор, и коньяк. Гомес, разгорячённый алкоголем и обществом нового приятеля, сиял, как ребёнок.  Мортиша, уловив момент, мягко коснулась ладонью его плеча. — Mon cher, не пора ли нам в номер? — её шёпот был бархатным, но в нём слышалась стальная нить усталости и желания положить конец этому маскараду. Гомес обернулся к ней, и его лицо озарила пьяная, блаженная улыбка. — Конечно, моя любовь, — он попытался подняться, слегка закачавшись, и её рука тут же легла под его локоть, с лёгкостью поддерживая его вес. Донован поднялся следом. Двое мужчин обменялись крепким, почти братским рукопожатием, а затем Донован с почтительной сдержанностью кивнул Мортише. — Было приятно провести с вами вечер, — произнёс он, в взгляде читалось неподдельное уважение к их семейке.  Супруги Аддамс собрали свои тёмные пледы, и Мортиша, аккуратно сложив свой, двинулась прочь, её тёмный силуэт медленно растворялся в ночи, уводя за собой слегка пошатывающегося, но счастливого мужа. Элизабет проводила их долгим, пристальным взглядом, сконцентрированным на спине уходящей ведьмы. Этот интенсивный, почти гипнотический фокус не ускользнул от ее спутника. — Что стряслось, моя ненасытная? — протянул он с притворной игривостью, развалившись на их пледе и наблюдая за ней с ленивым интересом. Она нехотя перевела на него взгляд, её глаза были безднами, в которых плескалась древняя, неутолённая жажда. — Я испытываю зверский голод, — произнесла она, и в этих словах была лишь констатация пугающего факта. Донован, привыкший к её странностям, перевел взгляд и заметил неподалёку молодую парочку. Те с любопытством и намёком на готовность к приключениям поглядывали на них. Элизабет медленно последовала глазами за взором мужчины. Её движение было подобно повороту головы хищницы, учуявшей добычу. Она расстегнула своё алое пальто — театральный, но двусмысленный жест, одновременно приглашение и вызов, брошенный в первую очередь девушке. Незнакомка перевела взгляд на своего парня, в её глазах читалось безмолвное согласие и вопрос. Тот в ответ кивнул, его лицо выражало возбуждение и наивную готовность окунуться в запретную зону. Все четверо поднялись, собирая свои вещи. Элизабет и Донован пошли впереди, обменявшись быстрым, понимающим взглядом, полным тёмного предвкушения. Молодая пара следовала за ними, их лица светились глуповатым восторгом от предстоящего «необычного» опыта. Они и представить не могли истинную природу этого приглашения. Путь до отеля, проделанный неспешным шагом, занял около пятнадцати минут. Группа молча миновала пустынное лобби и направилась к лифту. Никто из них не поднял глаз, чтобы заметить тёмную, недвижимую фигуру, затаившуюся на балконе бара на втором этаже. А Мортиша Аддамс была именно там. Вернувшись с кладбища, она понимала, что надо с утра заказать завтрак в номер, и, не застав Лиз на посту, решила подождать. Стоя в тени, она услышала знакомые шаги и голоса внизу. Любопытство, всегда бывшее её и слабостью, и оружием, взяло верх. Она беззвучно подошла к ажурной ограде балкона и стала невидимой свидетельницей всей сцены: от немого диалога взглядов до того, как все четверо скрылись в кабине лифта. Её пальцы сжали холодные прутья перил. На её губах, обычно столь бесстрастных, застыла гримаса глубочайшего, почти физиологического отвращения. — Мерзость, — прошептала она в гробовую тишину опустевшего лобби. Тишина в опустевшем баре была абсолютной, пока её не разрезали отчётливые, размеренные шаги, отдававшиеся эхом по тёмному паркету. Мортиша плавно оторвалась от пустоты и обернулась. К барной стойке приближалась Лиз Тейлор, в её изящных пальцах покачивалась бутылка из тёмного, почти чёрного стекла, чьё содержимое казалось густым и непрозрачным. — Наслаждаешься уединением, дорогая? — голос Лиз прозвучал бархатно, нарушая безмолвие. Она поставила свою ношу на стойку с тихим стуком, влив её в стройные ряды других, не менее загадочных сосудов. Развернувшись с театральной небрежностью, она облокотилась о полированную поверхность, её взгляд, полный скрытого любопытства и вызова, устремился на Мортишу. — Как провели вечер? — Мортиша ответила медленным выдохом, а на её устах расцвела улыбка — безупречная, вежливая. — Делить свое время с Графиней Элизабет — испытание для нервной системы, — парировала она, делая лёгкую паузу и приближаясь к стойке. Её голос сохранял ровность. — А вы все..Еще и работаете на нее. У меня бы уже.. не хватило выдержки.  — Уголки губ Лиз дрогнули в загадочной усмешке, она уже собралась ответить, но Аддамс, опередив её, продолжила. Голос понизился, став тише, но приобрёл новую, давящую интенсивность, заставляя прислушиваться к каждому слову. — Скажи мне… — ведьма наклонилась через стойку, сокращая дистанцию до интимно-опасной, — почему она так молода, если её супруг покоится в прахе уже больше столетия? — Лиз опешила. Лёгкая, привычная маска иронии сползла с её лица, обнажив на мгновение растерянность и глухое нежелание касаться этой темы. Её пальцы инстинктивно потянулись к складкам платья, откуда она извлекла плоскую серебряную пачку и зажигалку. — Я полагала, что ты, Мортиша Аддамс, чуете таких, как она, инстинктивно, — прошипела она, пытаясь вернуть себе утраченное самообладание. В ответ Мортиша лишь изящно приподняла бровь. Её рука, бледная и утончённая, бесшумно легла на стойку, открытой ладонью вверх — немой, но неоспоримый жест требования. Лиз застыла, её взгляд на секунду затуманился, а затем губы вновь растянулись в ухмылке, на сей раз более осмысленной и оценивающей. Она взяла одну сигарету себе в рот и вторую, такую же длинную и тонкую, протянула женщине. Та принялa её: её пальцы сомкнулись на белом цилиндре с непривычной, но отточенной грацией. Мортиша наклонилась, и Лиз, сначала ей, затем себе, чиркнула колесиком зажигалки. Две женщины, столь разные в своей сущности, синхронно вдохнули, и едкий дым смешал их дыхания.  — Не думала, что ты… балуешься таким, — прокомментировала Лиз, наблюдая, как Мортиша держит сигарету с непринуждённостью давней привычки. Та выдохнула струйку дыма, её взгляд стал отстранённым, уносясь вглубь себя. — Напряжение, что должно нести отдых, порой вынуждает искать утешения в самых неожиданных способах, — заметила она, отстукивая пепел изящным, отточенным движением указательного пальца. Лиз выдержала паузу. Вся её игривость испарилась, уступив место холодной серьёзности. — Она вампир, Мортиша, — произнесла она сухо, отчеканивая каждое слово.  Мортиша замерла. Её рука с тлеющей сигаретой остановилась на полпути ко рту. Она медленно повернула голову и уставилась на Лиз. В её всегда таких уверенных, насмешливых глазах бушевала буря — стремительное, болезненное переосмысление каждого намёка, каждого взгляда, каждого слова, услышанного за этот бесконечный вечер. *** Гомес Аддамс, оставив жену в баре, брел по погружённому в полумрак коридору. Сознание его было затуманено коньяком и усталостью, а ноги заплетались, цепляясь за узоры роскошного ковра. В очередной раз пошатнувшись, он почувствовал, как мир плывёт у него перед глазами, и приготовился к падению. Однако сильная, уверенная рука внезапно поддержала его под локоть, не дав грохнуться на пол. — Осторожнее на поворотах, дружище, — прозвучал спокойный, бархатный голос, будто доносящийся из самой глубины коридора. Гомес с трудом сфокусировал взгляд. Перед ним стоял элегантный мужчина в безупречном синем смокинге, с ослепительно белым платочком в нагрудном кармане. Его лицо, обрамлённое аккуратными усами, вызывало смутное, тревожное ощущение дежавю. Гомес застыл, пытаясь пробиться сквозь алкогольную пелену к памяти.  — Не смотри так, словно узрел призрака, — продолжил незнакомец, легко направляя Гомеса вперёд, под руку, как старого товарища. — Мы уже виделись. Ты просто забыл. — О чём Вы? — Аддамс попытался высвободить руку, но его движения были вялыми и неуклюжими. — Я Вас впервые вижу. — Мужчина лишь усмехнулся в ответ, и в уголках его глаз заплясали весёлые искорки. — Разумеется, первая, — согласился он с лёгкой, почти отеческой снисходительностью и продолжил вести Гомеса, чьи ноги наконец обрели твёрдую почву. — Кто Вы? — настойчиво, сквозь хмель, пробормотал Гомес. Они остановились у двери номера. Незнакомец обернулся. Его улыбка стала шире, обнажив идеально ровные зубы. Ловким, отработанным движением он вынул ключ из ослабевших пальцев Аддамса, вставил его в замочную скважину и распахнул дверь. Но вместо уютной гостиной с разбросанными чемоданами и знакомой мебелью перед Гомесом разверзлось иное пространство. Он стоял на пороге просторной, мрачной столовой, освещённой тусклым светом массивной люстры. Длинный дубовый стол ломился от яств и бутылок с тёмным содержимым. А вокруг него, застывшие в неестественных позах, сидели существа — их лица он знал по пожелтевшим газетным вырезкам и криминальным энциклопедиям, которые коллекционировал с детства. Серийные маньяки, чьи биографии он изучал со смесью ужаса и болезненного восхищения. Гомес инстинктивно отпрянул, пытаясь захлопнуть дверь. Но рука незнакомца мягко, но с железной силой удержала его.  — Входи же, дружище! Мы заждались тебя, — произнёс мужчина в смокинге, и теперь Гомес с ужасом узнал его. Джеймс Патрик Марч. Создатель этого проклятого места. Первый хозяин. Первый убийца. Патрик прошёл вперёд и занял место во главе стола, жестом приглашая Гомеса присоединиться к пиршеству. Ошеломлённый Аддамс медленно пересёк порог. Его взгляд, полный неверия, скользил по сидящим: Эйлин Уорнос, Ричард Рамирес, Джон Уэйн Гейси..Джон Лоу… Он механически направился к единственному свободному стулу и опустился на него, ощущая, как тело немеет от нарастающего ужаса. — Что… что происходит? — его голос прозвучал хрипло и потерянно. — Ох, ничего такого, — игриво протянула Эйлин, подмигивая ему через стол. — Просто расслабься и получай удовольствие. — Мы не хотели начинать празднество без тебя, — добавил Ричард, его пальцы, украшенные перстнями-черепами, нервно барабанили по столешнице. Джон Лоу, сидевший рядом, подбодряя, постучал по спине мужчины. — Мой первый раз тоже был волнительным. — Джон Уэйн Гейси, в своём жутком клоунском гриме, внезапно поднялся и скрылся в тени, чтобы через мгновение вернуться, ведя за собой на привязи молодого парнишку. Юноша был того же возраста, что и Уэнсдей, дочь Гомеса. Глаза Аддамса, широко раскрытые от ужаса, были пусты и беспомощны. Вид этого испуганного, юного существа всколыхнул в Гомесе что-то глубокое, первобытное, отцовское. Он резко вскочил, с силой упёршись ладонями в стол. — Что, чёрт вас побери, здесь творится?! — его голос грохнул, как выстрел, но в нём слышалась предательская пьяная дрожь. Джеймс Марч, восседавший во главе стола, резко поднял руку. Мгновенная тишина повисла в воздухе, тяжёлая и зловещая. — Полагаю, пора начинать наше скромное собрание, джентльмены и наша очаровательная дама! — провозгласил он, и его голос прозвучал как обледеневший приговор, не оставляющий места для возражений. *** Донован, чья осанка выдавала в нём скорее теневое воплощение воли своей повелительницы, нежели самостоятельную фигуру, первым шагнул в полумрак апартаментлв. Его спутники — юноша со взглядом оленя и хрупкая девушка с большими, полными наивного любопытства глазами — нерешительно последовали за ним, их взоры скользили по интерьеру.  Сама виновница торжества возникла на пороге беззвучно, как материализовавшаяся из самого мрака. Её пальцы с длинными бесшумно повернули ключ, совершив символический акт заточения. Затем, не удостоив гостей взглядом, она проследовала за Донованом, который жестом, полным скрытой власти, приглашал пару подняться по невысоким ступеням на подиум, где покоилась круглая кровать, застеленная белоснежной тканью. Повинуясь невысказанному приказу, опьянённые атмосферой запретной роскоши, молодые люди взошли на возвышение. Донован с лёгким шуршанием притворил дверь. Его пальцы принялись расстёгивать пряжки и пуговицы с ритуальной медлительностью. Одежда, чёрный шелк и тонкая шерсть, спала на ковёр, обнажая кожу и рельефы мускулов. Очарованные его уверенностью, гости, смущённо переглянувшись, последовали его примеру, их простая одежда стала немым свидетельством их уязвимости. Вскоре все трое возлежали на ослепительной белизне простыней. В комнате висело звенящее ожидание, сладкий и тревожный предвестник. И тогда явилась Она. Графиня Элизабет замерла в арочном проёме. Её почти обнажённая фигура была гимном соблазну и пороку. Лишь исчезающе узкая полоска чёрного кружева прикрывала лоно, а на высокой, гордой груди мерцали две  звёзды. Голову покрывала струящаяся дымчатая фата, скрывающая черты лица, но не тяжёлые волны светлых волос, уложенных в сложную причёску. Совершив паузу она плавным жестом откинула покрывало. Лицо, явившееся взорам, было прекрасно и неподвижно. Но истинный ужас, прекрасный и неизбежный, скрывался на её правой руке — серебряная перчатка, облегавшая кисть, на указательном пальце которой таился неестественно удлинённый и отточенный ноготь-стилет. Такое же изящное оружие красовалось и на левой руке Донована.  Скользя по воздуху, Графиня приблизилась к ложу и нависла над юношей. В унисон Донован переместился к девушке. Их взгляды встретились над телами жертв — мгновенный, насыщенный молчаливым согласием и знанием. Графиня склонилась к парню. Её губы коснулись его в поцелуе, что был сначала нежен,  но с каждой секундой становился всё более властным и поглощающим. Её язык, умелый и настойчивый, вторгся в его уста, вырывая приглушённый стон. Тем временем её левая рука пустилась в путешествие по его телу, скользя по груди, животу и ниже, лаская и возбуждая. Правая же рука, увенчанная стальным перстом, легла на его грудь, и остриё едва касалось кожи.  На другом краю Донован повторял ритуал с девушкой. Его поцелуй был глубоким и животворящим, лишающим дыхания. Свободная рука исследовала её гибкое тело, отыскивая потаённые источники наслаждения, в то время как его левая рука с серебряным когтем покоилась на её бедре, и прикосновение холодного металла заставляло её вздрагивать, смешивая сладкий ужас с волнами накатывающего экстаза. Графиня опустила голову ниже. Её горячее дыхание и влажные губы скользили по шее и груди юноши, оставляя на коже следы. Достигнув низа живота, она, не сводя с него тяжёлого, полуприкрытого взора, принялась ублажать его. Донован же, повернув девушку лицом к Графине, вновь приник к её губам, а его пальцы, будто знающие каждую тайну её плоти, доводили её. Воздух сгустился, наполнившись сдавленными стонами. Кровь гостей пылала в жилах, разум их мутился от нахлынувших ощущений, тела были отданы на волю двух тварей в облике людей.  *** Сознание Гомеса отказалось не просто воспринимать — оно порвалась, не в силах вместить чудовищность происходящего. Он застыл в леденящем оцепенении, будто ему вкололи в позвоночник парализующий яд, оставив лишь функцию беспомощного наблюдения. Джеймс Марч, с лицом, искажённым не просто экстазом, а блаженной гримасой священника, приносящего жертву, взметнул рукой. Хрустальные бокалы с тонкими ножками— взорвались о пол миллиардом осколков, слившихся с дребезжащим лязгом серебряных подносов. Этот грохот стал адским увертюром к приглушённому, пузырящемуся хрипу жертвы. Джон Уэйн Гейси, его клоунская улыбка теперь была просто растянутым до неестественных пределов ртом, откуда сочилась слюна, всей своей тушой вдавил юношу в столешницу. Костлявым коленом он придавил его спину, а пальцами, впившимися в волосы, прижал голову жертвы к холодному, заляпанному воском дереву. Из теней, с обеих сторон материализовались Ричард Рамирес и Джон Лоу. Но самым оскверняющим душу жестом было появление Эйлин Уорнос. Она подкралась к голове мальчишки, как падальщик, чья ласка хуже удара. Её губы, липкие и влажные, прикоснулись к его уху, и шепот, что потек оттуда, был сладким и гнилостным.  — Всё хорошо, милый, всё скоро закончится… — бормотала она, её пальцы с мерзкой, симуляцией материнской нежности впивались в его взмокшие от ужаса волосы, приглаживая их, успокаивая перед неминуемым концом. От этого прикосновения хотелось выскрести кожу до кости. Джеймс Марч подошёл к комоду. Открыв его, из глубин он извлёк инструмент. Длинную, двуручную пилу. Металл, покрытый черными, запекшимися сгустками, от которых тянуло сладковатым, металлическим душком тления. Шаги Марча по полу отдавались в висках Гомеса глухими толчками.  Джеймс, не говоря ни слова,  протянул пилу Рамиресу и Лоу. Те взяли её. Зазубренные зубья, тусклые и забитые частичками прошлой жертвы, с легким скрежетом впились в кожу на шее юноши. И тогда они начали. Не с яростью, а с ужасающей, механической неторопливостью. Вперёд-назад. Звук был уже не хрустом. Это был сырой, влажный скрежет — звук распиливаемой плоти, ломающихся хрящей и скоблящей кости. В воздух брызнула алая струйка крови, потом хлынул поток, горячий и густой. Запах ударил в ноздри едкой волной. Влажный хлюп сопровождал каждый взмах, а тихий, обреченный стон жертвы висел в пространстве, пока его не перерезали окончательно. Гомеc Аддамс, выросший в объятиях тьмы и находивший красоту в жестокости, ощутил, как лёд в его жилах не просто тает — он вскипает, превращаясь в кислоту, разъедающую его изнутри. Его собственное сердцебиение заглушило все звуки, а потом из горла вырвался не крик, а надрывный, животный вопль агонии, звук рвущихся связок и ломающейся психики. *** В извращённом действии, что разворачивалось на простынях, наступила едва уловимая пауза. Внимание Графини, сменившей цель, плавно сместилось с юноши на его спутницу. Её ласки, прежде исполненные холодного любопытства, обрели новую, тревожную интенсивность. В каждом движении её губ, в каждом прикосновении рук к трепетной коже девушки, сквозила не просто страсть, но глубокая, неутолимая жажда. Она впивалась в её плоть с отчаянием страждущего, пытаясь утолить голод, пронзавший её изнутри. На мгновение Элизабет позволила векам сомкнуться. Реальность отступила, и под ней, прекрасная в своём предсмертном экстазе, была уже не простая смертная. Силуэт, изгиб брови, тень упрямства в сжатых губах — всё сложилось в образ, который сжигает её душу весь день. Мортиша. Имя пронеслось в сознании, как удар кинжала. Теперь она представляла, как ласкает не просто девушку, а плоть и кровь могущественной ведьмы Аддамс, чья холодная, отстранённая мощь будоражит и разражает её. Ритм, задаваемый Донованом и юношей, не прерывался. Их руки, их губы продолжали стимуляции, загоняя сознание хрупкой девушки всё дальше от рассудка. Она металась в сладостном безумии, её тело, взмытое до предела, стало идеальным сосудом для агонии, абсолютно открытым и беззащитным. Именно в этот миг наивысшего напряжения Донован, встретив взгляд Графини, бросил ей безмолвный, но красноречивый вопрос — предложение вновь обменяться партнёрами. Ответом ему стало едва заметное движение головы. По его чертам скользнула тень, не столько обиды, сколько ревнивой досады, но она была мгновенно сметена железной волей. Он покорился, склонив голову.  С отточенностью, отработанной до автоматизма, они заняли финальные позиции. Графиня вознеслась над девушкой, пригвоздив её к матрасу всей тяжестью своего тела. Донован, как её верный страж, сделал то же с юношей. Их взгляды встретились над бьющимися в последних судорогах наслаждения телами — взгляд, полный древнего согласия и предвкушения. Затем, с церемониальной медлительностью, они соединили руки в серебряных перчатках. Пальцы, увенчанные смертоносными стилетами, сплелись в извращённом подобии нежного рукопожатия влюблённых. В воздухе повисла звенящая тишина, которую нарушали лишь хриплые, прерывистые вздохи и учащённый стук сердца, готового разорваться. И последовало одно движение. Лезвие на руке Графини рассекло горло девушки с чистой точностью. В унисон ей, Донован перерезал глотку юноше. Не было грубой силы, лишь безупречный, тихий разрез.  Сначала на шеях проступили лишь тонкие алые черты. Но в следующий миг плоть расступилась, и из открывшихся ран хлынули сокрушительные водопады тёплой, алой влаги. Струи ударили вверх, заливая белоснежный атлас багровыми узорами, окрашивая бледные тела и лица убийц в цвет свежей жизни, покидающей тела. Графиня не моргнув глазом приняла это. Её язык скользнул по губам, смакуя капли, что запачкали лицо. И тогда, с низким, похотливым стоном, она склонилась к ране на шее девушки и приникла к ней устами. И снова перед её внутренним взором возник тот же образ. Мортиша. Теперь она пила не просто кровь смертной. Она  представляла, что вкушает жизненную силу самой ведьмы — тёмную, густую, насыщенную многовековой магией. Каждый глоток был триумфом, актом метафизического насилия. Её тело содрогалось в спазмах невыразимого наслаждения, когда чужая кровь наполняла её, суля временное забвение вечного голода. Донован, видя транс Граыини, с дикой яростью впился в шею юноши. Комната наполнилась булькающими хрипами, прерывистыми глотками и тяжёлым, медным запахом крови, который теперь навсегда впитался в стены. *** Мортиша замерла, будто её окатили ледяной водой. Её тело, лишь мгновение назад расслабленное и полное томной грации, вдруг окаменело. В её глазах бушевала буря — стремительная, болезненная переоценка всего.  Паззл сложился, и картина, проявившаяся из хаоса, была одновременно ужасающей и ослепительной. Затем её движения вновь обрели резкую, отточенную чёткость. Она с силой, несвойственной её натуре, вдавила сигарету в пепельницу, превратив её в смятый, безжизненный окурок. Мысль о завтраке, который она собиралась заказать на утро, бесследно испарилась, сметённая вихрем нового знания. Её тёмные, глубокие глаза, обычно неподвижные и всевидящие, забегали, выхватывая из полумрака детали, которые теперь виделись ей в ином свете.  И внутри, в самых тёмных, первобытных глубинах её души, что-то шевельнулось. Не страх и не отвращение, но нечто куда более опасное и порочное — животное, магнетическое влечение к этой открывшейся бездне. Её желает вампир. Тот пронизывающий взгляд Графини, что она чувствовала на себе весь день, — это была не светская игра. Это была жажда. Ненасытная, первозданная, прошедшая сквозь века. И, чёрт возьми, от этого осознания у неё перехватило дыхание, а по телу разлился огонь запретного возбуждения. В её жилах, где текла кровь колдуньи, пробежал разряд, сплавив воедино ужас и сладострастие в один опьяняющий коктейль. Резко, не проронив ни слова, она развернулась и направилась к лифту. Её походка, обычно плавная и величавая, стала порывистой, сбивчивой, почти беглой. Она не оглядывалась, чувствуя на своей спине жгучий след чужого взгляда. Лиз наблюдала за её отступлением, её собственный взгляд был тяжёлым и анализирующим. Она не произнесла ни звука, лишь сделала последнюю, глубокую затяжку, после чего с окончательным жестом затушила сигарету. — Что-то мне подсказывает, — голос, низкий и задумчивый, вновь нарушил гнетущую тишину опустевшего зала. Она обращалась в пустоту, глядя куда-то через плечо. — Что наша уважаемая гостья восприняла новость… весьма неоднозначно. — На её губах заиграла лёгкая, знающая усмешка. Она медленно обернулась в ту сторону, где только что скрылась Мортиша, будто пытаясь разглядеть отзвуки её смятения. И там, в глубокой тени у массивной колонны, где секунду назад никого не было, стояла Салли. Её хрупкая фигура казалась призрачным видением. Беззвучные слёзы струились по её бледным щекам, сверкая в полумраке. Но на её лице, вопреки потоку слёз, сияла странная, блаженная улыбка, полная нездорового удовольствия от чужой внутренней бури. Лиз встретилась с ней взглядом, и между ними пробежало мгновенное, безмолвное понимание. — Кажется, наша тёмная леди, — прошептала Салли, — питает слабость к опасным играм. *** Отвратительная нега пиршества медленно отступала, оставляя после себя тяжёлую, липкую усталость. Насыщенные, они рухнули на окровавленную кровать, их конечности сплетались с остывающими телами жертв в отвратительной пародии на нежность. Донован попытался поймать её губы в поцелуе — влажном, солёном от крови и усталости, но в нём не было страсти, лишь животная потребность подтвердить свою связь. Именно она разорвала этот контакт. Её дыхание, лишь мгновение назад сбивчивое, теперь стало ровным и холодным. Она отстранилась, и в её потухшем взгляде читалась пресыщенная ясность. Запачканным кровью пальцем она провела по его подбородку, оставив короткую алую черту. — Вот видишь.. — голос звучал хрипло и устало. — А ведь ты изначально не хотел выходить. — Ухмылка, кривая и самодовольная, скривила его рот, но прожила всего мгновение. Напряжение покинуло его плечи, и он обмяк, а во взгляде появилась непривычная, ранящая настойчивость. — Почему ты выбрала её? — выдохнул он, в шёпоте прозвучала почти детская обида. — Ты утолила жажду из женщины. Впервые за всё время. Почему? — Слова, простые и точные повисли в воздухе. Элизабет ощутила, как внутри всё сжимается. Краткий, но ослепительный всполых паники — и тут же подавленный железной волей. Ни одна черта её лица не дрогнула. Ответом стало лишь её движение — плавное, исполненное утомлённого величия, она поднялась с постели. Её тело, измазанное в крови, всё ещё источало опасную, хищную ауру. — Твоё место сегодня — на диване, — прозвучало как приговор, не терпящий возражений. Она скрылась в гардеробной и вернулась, запахнув на себе тяжёлый шёлковый халат, поглощающий свет. Дорогая ткань скрыла следы недавней ситуации, но не смогла унять дрожь раздражения, исходившую от неё почти осязаемыми волнами. — Оставь меня. — Брошенная через плечо фраза прозвучала шепотом. Она вышла, не удостоив его больше ни взглядом, ни словом, и направилась в ванную. Дверь закрылась с тихим, но безжалостно финальным щелчком. Лишь оставшись наедине с собой в подземной тишине, отделанной мрамором, она позволила себе прислониться к холодной стене и с силой выдохнуть. В зеркале на неё смотрело отражение — всё так же прекрасное, бесстрастное, с подтёками у губ. Но в глубине глаз бушевала ярость. «Блядский Донован». Своим нытьём, своей прилипчивой потребностью в объяснениях он заставил её вернуться туда. К тому взгляду, что, казалось, видел её насквозь. Он заставил её снова ощутить тот миг, когда она, упиваясь теплотой, текущей по её горлу, позволила воображению подменить реальность. Представила, что пьёт не простую кровь, а густой, тёмный нектар, насыщенный магией и вековой силой. Нектар, что мог бы струиться по жилам Мортиши Аддамс. И теперь этот навязчивый образ снова был здесь. Отравлял её уединение. Вышибая её из колеи. «Как будто я бы смогла забыть об этой ебучей ведьме», — с горькой усмешкой подумала она, глядя на своё отражение. Забыть? Нет. Но она отчаянно пыталась отогнать её. А он, своим вопросом, вогнал её обратно, прямо под кожу. *** Сознание Гомеса Аддамса, и без того трещавшее по швам, окончательно разлетелось на осколки. Его взгляд, застывший в безмолвном крике, был прикован к отрубленной голове юноши, чьи глаза, остекленевшие и полные последнего ужаса, смотрели в никуда. В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который прорвался хриплый, сдавленный шепот, сорвавшийся с его губ. — Вы… бляди… — он схватил тяжелый дубовый стул, его пальцы впились в резную спинку до побеления костяшек. — Я вас… я вас искромсаю. Замучу. — Он начал нелепо размахивать им по воздуху, но тело, ослабленное шоком и выпитым ранее коньяком, отказывалось повиноваться. Стул описывал в воздухе неуклюжие, беспомощные дуги, больше угрожая потолочной люстре, чем кому-либо из присутствующих. Джеймс Марч, не моргнув глазом, наблюдал за этой жалкой пантомимой, и на его утончённых чертах расцвела почти отеческая улыбка. — Мой дорогой, неуравновешенный друг… — протянул он с лёгким, благосклонным укором, словно обращаясь к капризному ребёнку. И в этот миг позади Гомеса, будто материализовавшись, возник Джон Уэйн Гейси. Его движение было стремительным и неестественно точным. Одна его рука молниеносно выхватила стул из ослабевших пальцев Гомеса, а вторая легла ему на плечо, пригвоздив к месту с непререкаемой силой. — Ты обязательно всё поймёшь, — с театральной грустью продолжил Марч, наблюдая, как Гомес беспомощно бьется в железной хватке. — Процесс просветления часто бывает болезненным. Но столь же необходимым. — Гомес, задыхаясь, обвел взглядом собравшихся: Марча, Гейси с его застывшей клоунской ухмылкой, Рамиреса и Лоу, все еще не выпускавших окровавленную пилу, Уорнос, облизывающую губы. И тут, словно гром среди ясного неба, в его разум ударило осознание.  — Но вы… Вы же умерли, — прошептал он, в голосе зазвучала отчаянная надежда, что это галлюцинация. — Некоторые из вас… больше века в могилах. Я… — он с силой вырвался из хватки Гейси и зашагал по комнате, сжимая виски пальцами, будто пытаясь вдавить знание обратно. — Я умер? Это и есть ад? — И тут позади него, в зыбком мареве ужаса, возникла фигура. Джеймса Марч будто переместился. — Успокойся, — тихо произнес он. — Ты не умер. Это я — лишь отголосок. Отпечаток на плёнке реальности. Забыл наш разговор? — И в этот миг в сознании Гомеса, словно прорвав плотину, хлынула вытесненная память. Яркое, детальное, но до этого момента надежно заблокированное чем-то странным, воспоминание:  Гомес сидел в бархатном кресле, нервно постукивая пальцами по резному подлокотнику. Напряжение, тонкой металлической струной, всё ещё сковало его плечи. Тревога за Мортишу, гнетущая, неестественная атмосфера отеля — всё это заставило его пригубить из своей походной фляжки с выдержанным коньяком. Он не сводил глаз с двери в ванную, откуда доносилось успокаивающее шумение воды, и ждал. И вдруг кресло напротив, бывшее секунду назад пустым, заняла фигура. Элегантный мужчина в безупречном костюме викторианской эпохи, с холёными усами и пронзительным, всевидящим взглядом, в котором плескалась бездна векового знания. — Напряжённый вечер, не правда ли, мистер Аддамс? — произнёс Джеймс Марч, голос был бархатистым и глубоким.  Гомес вздрогнул, но врождённая эксцентричность и столетние традиции странностей не позволили ему вскрикнуть. Он лишь изящно приподнял одну бровь, выдавая лёгкое удивление. — Вы могли бы предварить свой визит стуком. Или, на худой конец, материализоваться с букетом чёрных роз. Это придало бы ситуации столь необходимый штрих элегантности. — Прошу прощения за бестактность, — Марч склонил голову, в его глазах мелькнула тёплая усмешка. — Но время, увы, ресурс невосполнимый, даже для таких, как я. Вы, несомненно, задаётесь вопросом о подлинной сущности этого места. — Вопросов у меня, всегда больше, чем разумных ответов, — парировал Гомес, делая небольшой глоток из фляжки. — Но ваш вид, должен признать, куда интереснее большинства здешних… проявлений. — О, я — сама сущность этого времени, мистер Аддамс. Я, как и многие другие… постоянные обитатели, являюсь частью его фундамента. Его вечного, неизменного состава.— Гомес наклонился вперёд, его любопытство окончательно перевесило мимолётную осторожность. — «Постоянные обитатели»? Вы хотите сказать, что все те, кто нашёл свой конец в этих стенах… — …Навечно остаются в плену его своеобразного очарования, — мягко, но неумолимо закончил Марч. — Мы — тени былых трагедий, неупокоенные души, что обрели здесь свой вечный, хоть и беспокойный приют. Отель, видите ли, обладает ненасытным аппетитом. Он не отпускает тех, кого принял в свой последний час.— В этот момент дверь в ванную открылась, и вышла Мортиша. Она остановилась на пороге, её проницательный взгляд скользнул с бледного, взволнованного лица мужа по комнате. Призрак уже растворился в воздухе так же бесшумно, как и появился.  ——— Память отступила так же резко, как и нахлынула. Гомес стоял, тяжело дыша, и смотрел на Джеймса Марча, а затем на компанию вечных маньяков, собравшихся в этом проклятом месте. Призрачные фигуры начали подходить к нему, смыкаясь тихим, неумолимым кольцом. Их глаза — пустые, голодные, лишённые всего человеческого — были прикованы к нему. Волна первобытного, всесокрушающего страха поднялась из глубин его существа, сдавив горло и превратив ноги в свинец. Он попытался вырваться, сделать шаг, отшатнуться, но его тело не слушалось. Вместо этого мир вокруг закачался, закрутился в водовороте. Чьи-то руки схватили его за плечи, начали трясти с неистовой, почти яростной силой. Тени смешались в адскую карусель, и его собственный крик застрял где-то в груди. — Гомес! Mon cher… Ты не смог даже дойти до кровати? — Голос был знакомым, твёрдым и реальным. Он пробился сквозь хаос кошмара. Гомес с усилием разлепил веки. Перед ним, в полумраке их номера, склонилось обеспокоенное лицо Мортиши. В её тёмных глазах читалась не тревога, но скорее усталая нежность, смешанная с лёгким укором. Облегчение, сладкое и всепоглощающее, волной накатило на него. Он лежал на холодном паркете у дивана, в одежде, сбившейся и помятой. Никакой бойни, никаких призраков-убийц. Только их номер, тишина и её взгляд. — Cara mia… — прошептал он, голос сорвался, пересохший и хриплый. Он ухватился за эту реальность. — Это… всё это был сон… — Мортиша мягко покачала головой, её губы сложились в тонкую, усталую черту. Без лишних слов она помогла ему подняться, её рука была твёрдой и надёжной опорой. Он, почти не чувствуя ног, позволил ей отвести себя к кровати. Голова гудела, тело ныло. Едва он коснулся прохладной подушки, как тьма снова нахлынула на него — на этот раз не кошмарная, а густая, тёплая и безмятежная, уносящая прочь остатки ужаса. Он вырубился почти мгновенно. Мортиша поправила на нём одеяло, её пальцы на мгновение задержались на его щеке. Затем она выпрямилась. Тишина номера, лишь недавно нарушаемая его бормотанием, снова стала абсолютной. Но вместо покоя её наполняла иная, тревожная энергия. Она прошла в ванную комнату, захватив по пути свой шёлковый пеньюар. Дверь закрылась с тихим щелчком. Оказавшись в уединении, она на мгновение застыла перед зеркалом. В его глубине на неё смотрело отражение — прекрасное, но измождённое. Никаких сил, лишь пустота после пережитого дня.  Но из этой пустоты проросло одно-единственное, жгучее и неотступное желание. Блядское, жгучее желание. Оно пульсировало в её крови, смутное и властное. Её руки, будто движимые собственной волей, поднялись. Пальцы скользнули по застёжкам, и платье, шелестя, упало к её ногам бесформенным тёмным облаком. Она осталась стоять перед зеркалом в одном лишь нижнем белье — кружевном и чёрном, подчёркивающем бледность её кожи. Правая рука медленно опустилась. Ажурная ткань нижнего белья отодвинулась. Кончики её пальцев коснулись клитора. Она замерла, глядя в своё отражение, но видя уже не себя. И тогда она начала. Мягко, сначала едва заметно, её пальцы заскользили, вызывая к жизни давно забытые искры. Она выгнула спину, её бёдра непроизвольно двинулись навстречу прикосновению. Она расставила ноги чуть шире, обретая более устойчивую, более раскрытую позу. Глаза закрылись. И она представила. Что это её рука. Рука с длинными, острыми ногтями, пальцы, которые должны были быть холодными, но сейчас ощущались обжигающе горячими. Она представляла, что это пальцы Графини Элизабет, движутся вместо её собственных — с уверенной силой, с знанием, от которого закипала кровь. Она слышала её низкий, насмешливый шёпот у самого уха, чувствовала на своей коже её властное дыхание. Это была попытка выжечь внутренний огонь..огнём ещё более сильным. Это была попытка приручить демона, что поселился в её сознании, позволив ему на миг войти в самое сокровенное. Тихий, прерывистый стон сорвался с её губ, но он был немедленно подавлен, задушен в горле, сдавленном напряжением. Имя — чужое, запретное, — рвалось наружу, но она с силой втолкнула его обратно, закусив нижнюю губу до боли. Это была её тайна. Её грех. Её битва, которую она проигрывала с наслаждением. Её пальцы, уже не просто ласкающие, а требующие, стали движутся с новой, грубой властностью. Это была уже не нежность, а взятие. Она удовлетворяла себя — резко, безжалостно, с отчаянием и яростью. Её бёдра встречно двигались в такт этим отчётливым круговым движениям, тело было охвачено огнём, струящимся по жилам.  Ноги дрожали, мышцы на внутренней стороне бёдер напряглись до предела, судорожно вздрагивая с каждым касанием. Она выгнулась так сильно, что её спина образовала идеальную, напряжённую дугу. Голова была запрокинута, обнажая уязвимую линию горла, на котором пульсировала жилка. И тогда её рука скользнула ниже. Один палец без малейшего промедления, с влажным, податливым звуком вошёл в неё. Это было так внезапно и так глубоко, что её колени подкосились. Она рухнула на холодную мраморную столешницу. Лёд поверхности обжёг горячую кожу её груди, но это лишь подлило масла в огонь, усилило контраст между внешним холодом и внутренним пеклом. Она не остановилась. Не могла остановиться. Второй палец присоединился к первому, и она вошла в себя снова, уже двумя. Влажность была обильной, слышной, её тело принимало её с готовностью, которая была почти унизительной. Она входила в себя, грубо трахая, пальцы сгибались внутри, находя ту чувствительную, набухшую точку, что заставляла её глаза закатываться под веки. Это был парадокс — её же плоть становилась орудием её же наказания и наслаждения. Она чувствовала, как её внутренности сжимаются вокруг её же пальцев, плотные, горячие, влажные, пытающиеся поглотить их. Дыхание её стало частым, поверхностным, свистящим сквозь стиснутые зубы. Она была абсолютно раскрыта, абсолютно утратила контроль, и в этом падении была своя, извращённая свобода. Всё её существо концентрировалось на одном этом месте, на этом отчаянном ритме, который вёл её к краю.  Воздух в ванной стал густым и тяжёлым, наполненным влажным теплом её тела и едва слышным, сдавленным дыханием, которое она более не могла полностью контролировать. Каждый нерв в её существе был натянут до предела, превратив её из холодной аристократки в воплощение чистой, необузданной чувственности. Её пальцы уже не просто исследовали — они владели, они требовали полного подчинения. Это было движение, грубое и лишённое всякой нежности, но исполненное такой отчаянной страсти, что она граничила с болью. Её бёдра встречно двигались в такт этим резким, отчётливым толчкам, её тело было охвачено огнём, который раскалял кровь и затуманивал разум. Её живот напрягался с каждым новым, более глубоким проникновением. Она сжала свободнкю руку в кулак с такой силой, что костяшки побелели, будто пытаясь удержать хоть крупицу контроля в этом водовороте, но это лишь подстёгивало её, заставляя двигаться быстрее, жёстче, глубже. Всё её сознание сузилось до одной точки — до того места, что заставляло её глаза закатываться, а в горле рождаться новым, подавленным стонам. Она была на грани, её тело трепетало. Волны наслаждения накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей, смывая остатки усталости, страха и самой реальности. Мир перестал существовать, остались лишь этот влажный жар, этот неумолимый ритм и образ, пылающий в её мозгу — образ бледного лица, алых губ и глаз, полных обещания вечной тьмы. И когда финальная, сокрушительная волна накрыла её, заставив всё её тело содрогнуться в мощной, продолжительной судороге, её челюсти разжались. Из её груди, вместе с последним, срывающимся выдохом, вырвался не стон, а шёпот — тихий, хриплый, полный мучительного освобождения и признания в том грехе, что привёл её к этому пику.  — Графиня…