Жар Крови

Подвал прачечной тонул в гробовой темноте, которую пронзал лишь одинокий луч тусклой лампочки под потолком. Она раскачивалась от сквозняка из-за открытой двери, отбрасывая на бетонные стены искажённые тени. На одной из тележек для белья, из-под простыни, насквозь пропитанной ржавыми подтёками, выглядывали очертания двух человеческих фигур. Лиз Тейлор и Айрис застыли перед этим зрелищем, их молчание было тяжелее нахождения в этом помещении. Взгляд Лиз, обычно наполненный циничным равновесием, был прикован к краю белья, под которым скрывалось лицо девушки. В воздухе стоял сладковатый запах крови и смерти, который не мог перебить даже едкий аромат хлора. Тишину разорвал едва слышный шелест шёлка. Лиз медленно извлекла из складок своего платья плоскую серебряную пачку. Её пальцы на сей раз едва заметно дрожали, выдавая скрытое беспокойство. Она достала одну тонкую сигарету, прикусила перламутровый мундштук. В этот миг Айрис, словно ведомая ситуацией, так же плавно достала из кармана зажигалку. Огонёк чиркнул, на мгновение осветив две пары глаз — одну с затаённой тревогой, другую — с бездной материнского страдания. Тейлор глубоко затянулась, и дым, словно приняв в себя часть её напряжения, медленно выплыл обратно. Лишь тогда она молча протянула сигарету женщине рядом. Та взяла её без тени сомнения. Она не курила никогда — это было против её принципов, её строгого порядка. Но сейчас это был не просто табак, а попытка разделить тяжесть, что висела в воздухе. Айрис сделала первую, неумелую затяжку, и её тут же вырвал короткий, судорожный кашель. Однако она не отступила. Вдохнула снова, глубже, уже не обращая внимания на жжение в лёгких, и вернула сигарету обратно. Та приняла её, снова впустив в себя облако дыма, и её взгляд, отягощённый знанием, вернулся к скрытому простынёй телу. — За все эти годы… я ни разу такого не видела, — голос прозвучал приглушённо. Старушка медленно, с трудом отвела глаза от тележки и посмотрела на Лиз. В её взгляде плескалась мука, смешанная с отчаянной надеждой. — Неужели это мой мальчик… способен на такое? — выдохнула она, шёпот был похож на предсмертный хрип. Тейлор бросила на тело короткий, испепеляющий взгляд, полный холодного анализа, а затем снова повернулась к Айрис. — Я не думаю, — твердо произнесла она, но без привычной язвительности. Она сделала шаг к тележкек. — Ты посмотри на неё… — Её рука с длинными ногтями резким движением вцепилась в край грубой простыни и с силой дёрнула её на себя. Тусклый свет лампы обрушился на открывшуюся картину, и даже видавшей виды Лиз на мгновение перехватило дыхание. Тело девушки было не просто мёртвым — оно было опустошённым, разорённым с почти ритуальной жестокостью. Бледная кожа, испещрённая синяками и ссадинами, была усеяна глубокими, рваными ранами, больше похожими на укусы дикого зверя, чем на следы лезвия. Но самое ужасное — это была неестественная худоба, а будто из тела выпили не только кровь, но и саму жизненную силу, оставив лишь оболочку, обтянувшую кости. Глаза, широко раскрытые, застыли в выражении невыразимого ужаса, который не мог быть порождён простой смертью. Лиз снова затянулась, и пепел с кончика сигареты упал на пол крошечным серым снежком. — На ней живого места нет, — прошептала она, вголосе впервые прозвучало нечто, похожее на понимание созревающего кошмара. — Это не страсть. Не игра. — Она выпрямилась во весь свой рост, её силуэт в полумраке казался трагичным. Повернувшись к женщине, она посмотрела на нее прямым, не скрывающим тяжести истины, взглядом. — Это голод, Айрис. Зверский. Древний. Тот, что пожирает не плоть, а самую суть. *** Утренний свет, бледный и безразличный, едва просачивался в полумрак бара. За столиком в углу сидели Мортиша и Гомес Аддамс. Мужчина, откинувшись на спинку стула, зажмурившись, прижимал к виску самодельный мешочек со льдом, завёрнутый в салфетку. Его лицо было бледным, черты — наполненные похмельной усталостью. Мортиша, сидя напротив, механически помешивала маленькой ложечкой остывающий кофе. Её взгляд был устремлён на стол, но сознание витало где-то в глубинах, в лабиринтах тревожных мыслей и смутных воспоминаний о прошлой ночи. Тишину внезапно разорвали голоса, донёсшиеся снизу, с первого этажа. Мортиша мгновенно выпрямила спину, её пальцы замерли на ручке чашки. Она наклонилась, стараясь уловить слова, но могла разобрать лишь общий гул, из которого выхватывались обрывки фраз и деловой, озабоченный тон. Она медленно повернулась к мужу. — Mon cher, я отойду на минуту. — Гомес с трудом приоткрыл один глаз, в котором читалась целая вселенная страдания. — Конечно, Cara Mia, — простонал он, перекладывая мешочек на другой висок. — Будь… аккуратнее. — Мортиша плавно поднялась и направилась в сторону, обозначенную табличкой с дамским силуэтом. Однако её путь был не прямым. Проходя мимо ажурной решётки балкончика, ограждавшего лестничный пролёт, она замедлила шаг, бросив быстрый, но пристальный взгляд вниз, в холл. Напротив Айрис, у которой на лице читалась лишь тревога, стоял высокий, стройный незнакомец. Его осанка выдавала властность и привычку командовать. Около него — женщина, чуть старше, что-то объясняющая. И маленький мальчик, лет десяти, одетый с той же неестественной формальностью. Что-то странное шевельнулось в груди Мортиши. Она сжала губы в тонкую, неодобрительную черту, сделала вид, что просто проходит мимо, и скрылась в коридоре, ведущем к туалетам. Дверь в дамскую комнату закрылась за ней. Здесь царила неестественная, кафельная чистота и тишина, нарушаемая лишь тихим гудением вентиляции. Женщина подошла к большому зеркалу в золочёной раме. В его глубине на неё смотрело её собственное отражение — безупречное, холодное, с тёмными глазами, в которых плескалась не усталость, а нечто более острое — стыд и отвращение. — Блять, — тихо выдохнула она, не в силах сдержать наплыва эмоций. Она облокотилась на холодную столешницу, опустив голову. Плечи слегка подрагивали. — Чертова тварь… — прошептала она в пол, и в этих словах был и самоосуждение, и горечь, и смутная ярость на саму себя, на свою слабость, на ту тёмную искру, что тлела внутри. И тут позади, из самого угла, раздался тихий, но отчётливый смешок. Звук был насмешливым и до жути знакомым. Мортиша резко обернулась.  Там тояла Салли. По её бледным щекам, как и всегда, беззвучно скатывались капли слёз, но уста были искажены вызывающей, пронзительной ухмылкой, в которой читалась вся горечь и безумие вечного заточения. Она бесшумно оттолкнулась от стены и приблизилась к женщине, нарушая невидимую границу личного пространства. Наклонившись так близко, что Мортиша ощутила холодный вихрь, исходящий от её сущности, Салли прошептала. — Ты надеялась увидеть её внизу… и теперь в твоей душе пустота, ведь это был не тот силуэт. — Её взгляд, пронзительный и всевидящий, скользнул к сжатым губам Мортиши, задержался на миг, изучая их напряжённую линию, а затем вновь устремился в самые глубины её глаз, словно пытаясь прочесть тайные отголоски разума, сокрытые в уголках души. — Прямо, как в дешевой подростковой мелодраме, не находишь? — голос Салли звучал сладко, с ноткой насмешки.  Аддамс ощутила, как пальцы сами по сеюе сжимаются в кулаки, а челюсти смыкаются с такой силой, что в висках застучало. Она впилась в Маккенну взглядом, в котором мешались и ярость, и унижение, и неприязнь. Та выпрямилась, но не отступил, сохраняя дистанцию, нарушающую все нормы приличия. — Что же воспламенило Вашу кровь прошлой ночью, Миссис Аддамс? — её усмешка была тонкой, а в глазах плясали колкие искры. — Сокровенная мечта быть растерзанной? Разрубленной на части? — Ведьма отпрянула, её бёдра с силой наткнулись на холодный мрамор столешницы, и она инстинктивно вцепилась в него пальцами. Во взгляде застыло чистейшее изумление, смешанное с страхом. — Откуда ты… — начала она, но Салли тут же прервала её, в голосе зазвучали лёгкие, язвительные нотки. — Это мазохизм в чистейшем его проявлении. Заурядная… слабость человеческой психики. — Она небрежным жестом, полным неестественной грации, поправили прядь своих волос. — Будь у тебя истинное намерение покинуть это место… тебя уже давно бы здесь не было. — В груди Аддамс что-то взорвалось. Гнев, стремительный и всепоглощающий, затмил собой трезвый разум и волю. — Ты… блять, смеешься надо мной? — голос, обычно столь ровный и властный, сорвался на низкий, хриплый шёпот. Она с силой оттолкнулась от столешницы. — Ты следила за мной? — Ярость ослепила её. Рука сама потянулась вперёд, чтобы вцепиться в эту насмешливую шлюху. Но в тот миг, когда её пальцы должны были сомкнуться на платье Салли, та попросту растворилась в воздухе. Не последовало ни звука, ни вспышки — лишь лёгкое колыхание пространства, и там, где только что стояла её фигура, осталась лишь пустота. — Блядский призрак, — выдохнула Мортиша, рука бессильно опустилась. Она медленно повернулась обратно к зеркалу, к своему собственному бледному, искажённому гримасой смятения, отражению. «Она права». *** В спальне Донована царила гробовая тишина. Он лежал на диване, его обнажённое тело — бледное, с рельефом старых шрамов — было похоже на статую, забытую в полумраке. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом дорогого виски, табака и чего-то неуловимого — затхлого, как в склепе. Без малейшего предупреждения — ни стука, ни скрипа поворачиваемого ключа — дверь распахнулась. В проёме чётко вырисовывались три силуэта, нарушившие уединённую атмосферу: мужчина в строгом пальто, женщина с безупречной причёской, чьи черты лица выдавали холодную деловую хватку, и мальчик, чьи широко распахнутые глаза с безразличием впитывали каждую деталь незнакомой обстановки. Не утруждая себя церемониями, они уверенным шагом миновала порог. Подойдя к окну, затянутому плотным бархатом, женщина с резким движением раздвинула тяжёлые портьеры. В комнату хлынул ослепительный поток утреннего света.  Донован, ослеплённый внезапным вторжением дня, резко дёрнулся. Из его горла вырвалось шипение. Он инстинктивно поднял руку, прикрывая веки, и зажмурился.  — Кажется, окончательно распогодилось, — прозвучал ровный, лишённый всяких эмоций, голос женщины. Она стояла, глядя в окно. — Вид до самого океана. — Донован медленно, с подчёркнутой напряжённостью в каждом движении, приподнялся и сел на краю. Его пальцы впились в шёлковую обивку. — Закройте, —  голос был низким, едва слышным, но от этого не менее угрожающим. — Уберите этот свет. — Мужчина, стоявший около женщины, молниеносно среагировал. Он сначала прикрыл ладонью глаза мальчика, а затем, ловко достав из внутреннего кармана своего пальто аккуратно сложенную кепку, натянул её на голову ребёнка, намеренно сдвинув козырёк так, чтобы полностью скрыть его взор. Женщина, всё ещё стоявшая у окна, застыла в лучах солнца. Её безупречная маска профессиональной холодности на мгновение дрогнула, сменяясь лёгким, но отчётливым замешательством. Донован медленно провёл по ним взглядом — тяжёлым, пронизывающим, полным безразличного презрения и сдерживаемого гнева. — Вы кто вообще такие? — прошипел он.  Мужчина и женщина переглянулись.  Вампир поднялся  во весь свой рост. — И что вы забыли в моём номере? — вопрос повис в воздухе, требуя ответа, который, как он чувствовал всем своим существом, принесёт с собой лишь новые тревоги. Он с силой натянул первые попавшиеся под руку боксёрки на полу и накинул на плечи шёлковый халат, не утруждая себя тем, чтобы завязать его. Не удостоив непрошеных гостей ни единым словом, он стремительно вышел в коридор, его босые пятки гулко стучали по деревянному полу. Дверь в апартаменты Графини с грохотом распахнулась, нарушив утреннюю тишину. — Нас захватили, — выдохнул вампир, его грудь тяжело вздымалась. — Взяли на абордаж. — Графиня Элизабет стояла спиной к входу у столика, служившего ей баром. В её длинных, бледных пальцах мерцал хрустальный стакан, куда она с наливала струйку выдержанного виски. Она не обернулась, не проявила ни малейшего признака беспокойства. Донован, не в силах сдержать порыв, стремительно пересек комнату.  — Какой-то нью-йоркский позёр. — голос, сдавленный яростью, сорвался на хриплый шёпот. — Мой номер оценивает. — он указывал на выход. — А ты сегодня рано, малыш, — прозвучал ее спокойный голос.   И только тогда, когда за её спиной, в дверном проёме, возникли тени и раздался новый, чужой голос, она заострила взгляд. Это была та самая блондинка-риелтор. Она вошла в апартаменты с бесцеремонной уверенностью, словно не замечая ни Донована, ни самой хозяйки. Уилл Дрейк с деловым видом окидывал взглядом интерьер, его глаза выхватывали детали.  — Конечно, вид из предыдущего номера мог вам приглянуться, — продолжала женщина, обращаясь к Дрейку, — но не стоит забывать и о второй половине апартаментов. — Уилл Дрейк уставился на спину Графини Элизабет. — С освещением здесь придётся помучиться, — продолжала риелтор. — Вряд-ли здесь помогут неоновые лампы. — Именно в этот момент Элизабет медленно, с той утончённой театральностью, что была её второй натурой, повернулась к ним. В её руках, словно в ритуале приветствия, застыли два стакана с тёмно-золотистой жидкостью. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по лицам непрошеных гостей, прежде чем остановиться на мужчине. — Уилл Дрейк, — произнесла она,  голос, низкий и бархатный, заставил воздух замереть. Она сделала искусную паузу, позволяя имени раствориться в тишине. — Очень рада встрече. — Мужчина ответил учтивой, слегка отстранённой улыбкой. Донован же стоял в ступоре, его мозг отказывался складывать разрозненные куски паззла в целостную картину. Вампирша плавно, словно скользя по воздуху, направилась к Уиллу. Тот, в свою очередь, сделал несколько встречных шагов, демонстрируя готовность к диалогу. — Я была просто в восторге, — начала Графиня, и в её интонации зазвучали ноты сладкой, почти хищной любезности, — от того платья, что вы сшили для миссис Обамы. Для того торжественного обеда...— С испанцами, — продолжил Дрейк, сокращая дистанцию. — Мило с вашей стороны. — Элизабет протянула ему один из стаканов. Он вежливо покачал головой, его улыбка не дрогнула. — Очищающая диета. — Графиня, ни на выражение не меняясь в лице, парировала.  — Уже закончилась. — Дрейк рассмеялся — коротко, одобрительно — и, взяв стакан, опрокинул его содержимое одним точным, выверенным движением. В это время его сын, с неудержимым любопытством юности подошёл к огромному зеркалу в серебристой раме и уже протянул руку, чтобы прикоснуться к холодной, мерцающей поверхности. Дрейк обернулся на лёгкий шорох. — Лаклан, — голос прозвучал мягко, но с отчётливым намёком на упрёк, — мы же договорились. Следы от пальцев на антиквариате — вещь непростительная. — Элизабет, молча наблюдавшая за этой маленькой сценой, позволила себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Бардак, — произнесла она, и её взгляд встретился с взглядом Уилла, — это та мелочь, что всегда можно простить... — Тот смотрел на неё с нескрываемым, почти профессиональным восхищением. Графиня, оторвав взгляд, повернулась к мальчишке.  — На первый раз, конечно. — Уилл снова улыбнулся и перевёл взгляд на стену, где  покоилась изысканная фигура. — Это... — начал он с притворным любопытством. — Да, — парировала Элизабет, — он не идет в комплекте со зданием. Я надеюсь, — продолжила она,  голос приобрёл лёгкие стальные нотки, — вы так же волнуетесь за сохранение стиля «Кортез», как и мы.  *** …За полчаса до… Воздух в холле застыл, словно пропитанный тяжёлыми испарениями невысказанных слов и тревожных предчувствий. Последние отголоски недавнего разговора — деловитые интонации, чёткие шаги — медленно растворялись в гулкой тишине, оседая на коврах. Айрис стояла неподвижно, её лицо отливало мертвенной бледностью, а в широко распахнутых глазах читалось отчаяние. Из сумрака, словно материализовавшись из самой тревожной атмосферы, к ней приблизилась Лиз Тейлор. Их встретились взгляды — мгновенный, безмолвный диалог, полный общей растерянности и немого вопроса: «Что теперь?» На площадке второго этажа, в ажурной тени от перил, застыла Мортиша Аддамс. Покинув дамскую комнату, она стала невольной свидетельницей финала этой сцены. Её пронзительный взгляд, скользнув по фигуре удаляющегося незнакомца с ребёнком и его деловитой спутницы, уловил нечто большее, чем простой осмотр помещений — в самой позе Айрис и Лиз читалась катастрофа. Бесшумно, как тень, Мортиша начала своё нисхождение по лестнице: лишь лёгкий шелест шёлка её платья нарушал звенящую тишину. Лиз и Айрис, застигнутые её появлением, вновь переглянулись — на сей раз с нескрываемым напряжением. Ведьма приблизилась к ним с хищной грацией, её тяжёлый, аналитический взгляд изучал их по очереди, вычитывая мельчайшие признаки смятения в дрожании ресниц Айрис и в слишком тугой складке на лбу Лиз. — Вы нервничаете, — констатировала Мортиша. Её голос, ровный и низкий, прозвучал как удар в натянутой тишине. В нём не было вопроса, лишь безжалостная констатация факта. — Что-то произошло? — Айрис бросила на неё испуганный, почти умоляющий взгляд, прежде чем её глаза снова устремились к Лиз, ища спасения или одобрения. Тейлор же, напротив, встретила взгляд Мортиши в полной готовности, и её губы искривила защитная, почти оскаленная усмешка. — Ничего, что могло бы взволновать такую утончённую особу, как ты, — парировала Лиз, сделав небрежный, отмахивающийся жест. — Просто наша многоуважаемая владелица осмелилась выставить отель на продажу. Всего лишь очередная сделка. — Мортиша замерла. Лёгкая, но отчётливая тень потрясения скользнула по её безупречным чертам, на мгновение разрушив привычную маску невозмутимости. — Что? — её голос сохранил ровность, но в нём проскользнул лёгкий, хриплый диссонанс. — С какой стати? — Айрис, не в силах более сдерживать нахлынувшую горькую волну, сдавленно выдохнула. — Решила вышвырнуть нас всех на улицу, вот с какой. — Резкое, гневное цоканье её языка отрезало фразу. Она резко развернулась и скрылась в тени своей подсобки за стойкой.  Лиз и Мортиша молча проводили её взглядом. Тишина, воцарившаяся в холле, стала ещё более гнетущей, насыщенной отзвуками невысказанной паники. Лиз нарушила её,  голос прозвучал приглушённо, но с той весомостью, что свойственна приговору. — Она разорена, — отчеканила Тейлор, скрестив руки на груди в классическом жесте самообороны. Бархат её платья поглотил звук. — Деньги, долги… кто возьмётся распутать этот клубок. — Она сделала театральную паузу, позволяя словам сделать свою работу, а затем её губы исказила всё та же язвительная, многословная ухмылка. — Но не терзай свою чёрную душу излишними волнениями, дорогая. Графиня… она не из тех, кто без боя сдаёт свои крепости. Особенно такие старые, пропитанные грехами и памятью. — С этими словами, повисшими в воздухе зловещим пророчеством, Лиз Тейлор плавно развернулась и направилась к лестнице, её силуэт медленно растворился в сумраке второго этажа. Она оставила Мортишу Аддамс в полном одиночестве посреди огромного, безмолвного вестибюля, где витал лишь призрак надвигающегося хаоса и горький привкус неизбежности. *** Пока взрослые были поглощены своим напряжённым диалогом, внимание юного Лаклана привлекла скромная стопка виниловых пластинок, притаившаяся в тени под столиком с ретро-проигрывателем. Оставив безопасную близость отца, мальчик бесшумно скользнул к ним, привлечённый ценностью чёрных дисков с их загадочными этикетками. Уилл Дрейк в это время механически кивнул, его взгляд, затуманенный воспоминаниями, блуждал по причудливым линиям интерьера. — Здесь чувствуется... особая энергия, — произнёс он, делая многозначительную паузу и вновь обращаясь к статуе, словно ища в её холодных чертах подтверждения своим мыслям. — Я хожу по улицам Нью-Йорка и больше не слышу музыки. Всё стало слишком стерильным, слишком предсказуемым. — Графиня Элизабет продолжала наблюдать за ним с тем же непроницаемым выражением, позволяя ему раскрывать свои мысли.  — Ничто больше не напоминает о том, кем я был, — продолжил Дрейк, и в его бархатном тоне зазвучали ноты ностальгической горечи. — История стёрта, подлинность заменена, а безумцы, творящие её, — изгнаны. А это место... — он вновь сделал паузу, — оно так далеко от новой суеты. — Донован всё это время оставался в тени, молчаливым свидетелем разворачивающейся драмы. Его поза, напряжённая и неестественная, выдавала сдерживаемое негодование, а пальцы судорожно сжимали складки шёлкового халата. — Оно начинает со мной говорить, — добавил Дрейк, и его слова, тихие и весомые, повисли в воздухе. — Даже... поёт. — Элизабет отреагировала мгновенно, её голос прозвучал с отточенной, почти колкой любезностью. — Мне не терпится увидеть, во что вы решите его превратить. — Уилл ответил сдержанной, деловой улыбкой, но в его глазах вспыхнул огонёк азарта. И тут в разговор, наконец, вступил вампир, до этого хранивший гневное молчание: — О, да... прекрасные, возвышенные речи, — начал он,  голос, резкий и напряжённый, контрастировал с тогом остальных. Его взгляд, полный открытого вызова, устремился на нового хозяина положения. — И где же, по-вашему, безумцы, вроде нас, должны теперь находить пристанище, когда их законные владения переходят в руки... мечтателей? — Уилл медленно повернулся к нему, встретив его взгляд с холодным, аналитическим интересом. Донован продолжил, и язвительность в его тоне стала отточенной. — Об этом вам кто-нибудь... поёт в вашем новом, лишённом музыки ,мире? — Тут же в диалог вонзилась Графиня. Её голос сохранил прежнюю, гипнотическую мелодичность, но теперь в нём отчётливо зазвенело раздражение.  — Донован, — произнесла она, его имя прозвучало как приказ, — будь так добр, покажи нашему новому соседу еще одну скульптуру. — Донован медленно перевёл на неё взгляд. В его глазах, всего мгновение назад пылающих яростью, промелькнуло мгновенное, безошибочное понимание и — следом — горькая, безысходная покорность судьбе. Графиня ответила ему едва заметной, безжалостной улыбкой, не достигающей глаз. Вампир тяжело, сдавленно вздохнул и, не проронив более ни слова, направился к выходу. Уилл и женщина-риелтор, после мгновенного нерешительного взгляда, брошенного на Элизабет, последовали за ним, их шаги отдались эхом в пустоте коридора. Графиня медленно, с царственной грацией, обошла низкий столик, стоявший посреди комнаты. — Пап, а можно я посмотрю пластинки? — тихо, почти шёпотом, спросил Лаклан уходящую спину отца, его голосок дрогнул от неуверенности. Элизабет ответила ему, прежде чем Уилл, уже скрывшийся из виду, успел что-либо сказать. — Конечно можно. — её голос прозвучал неожиданно мягко, обволакивающе. Она приблизилась к мальчику, который смотрел на неё с смутной, инстинктивной опаски. — В обычных отелях не положено жить постоянно, — заметил он, повторяя, видимо, услышанные когда-то от взрослых слова, и в его глазах читалась потребность в подтверждении правил этого странного мира.  Элизабет скрестила свои бледные, изящные руки за спиной.  — А вдруг этот отель... особенный? — тихо, заговорщически спросила она, и в глубине её глаз вспыхнули и погасли искорки древней тайны. Она плавно, без единого лишнего звука, опустилась перед ним на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.  — Я покажу тебе кое-что поистине замечательное, — пообещала она,  шёпот был полном волшебного соблазна, словно ключ, предлагаемый к потаённой двери. Она бережно, почти с материнской нежностью, взяла его маленькую, тёплую руку в свою холодную ладонь. — Нас не будет всего пару минут.  *** Пока Мортиша отсутствовала, Гомес Аддамс пребывал в состоянии мучительного томления, усугубляемого похмельным недугом. Полулежа в кресле, с закинутой назад головой, он прижимал ко лбу ледяной компресс, уже утративший свою первоначальную целебную силу и оставлявший на коже влажные, неприятные следы. Изредка он приоткрывал веки, и его затуманенный взгляд с трудом фокусировался на маятнике старинных часов, отсчитывавших тягучие секунды вполголоса. Внезапно он ощутил на своём плече прикосновение — лёгкое, но оттого не менее тревожное. Гомес медленно открыл глаза. Перед ним была женщина в чёрном платье. Её волосы, короткие и светлые, были беспорядочно растрёпаны, а по щекам беззвучно скатывались капли слёз, заставляя её макияж расплываться разводами. Мужчина, приведённый в замешательство этим внезапным появлением, выпрямился, отложив в сторону свой растаявший спасительный мешочек. — Я могу быть вам чем-либо полезен? — произнёс он, и в его обычно звучном голосе проскальзывала озадаченная хрипота. Незнакомка ответила улыбкой, в которой странным образом сочетались скорбь и некая отстранённая насмешка, и заняла пустующий стул, где ещё хранилось незримое присутствие Мортиши. — Нет... — Дрожащими пальцами она извлекла из смятой пачки в руках, длинную тонкую сигарету. Вложив её между бледных губ, она устремила на Гомеса взгляд, отмытый слезами и полный немого вопроса. — У вас не найдётся огня? — Не сводя с неё озадаченного взора, Гомес с церемонной медлительностью достал из внутреннего кармана своего пиджака зажигалку из полированного серебра. Склонившись, он чиркнул колесиком, и пламя осветило её лицо, выхватив из полумрака влажные глаза и нервную улыбку. Женщина прикурила, сделав глубокую, жаждную затяжку, и дым скрыл её черты.— Вам известно, что это пристанище выставлено на продажу? — выдохнула она, выпуская струйку дыма.  Гомес нахмурил свои густые брови. — Прошу прощения? — Графиня Элизабет... — она отвела руку с изящным, пренебрежительным жестом. — Все здешние души пребывают в уверенности, что их ждёт участь быть выброшенными на мусорку. — Гомес наклонился ближе, его похмельная апатия мгновенно уступила место живейшему интересу. — Откуда Вы знаете? — спросил он, понизив голос до доверительного шёпота. Она усмехнулась, уголки её губ дрогнули. — Я стояла в тени и все слушала. — И тогда её голос, монотонный и лишённый эмоций, начал своё повествование.  В зыбком полумраке вестибюля, нарушаемом лишь тусклым светом, застыли три силуэта. Мужчина держал за руку мальчика с не по-детски серьёзным взглядом. Их сопровождала женщина с холодными, оценивающими глазами. Сделав несколько беззвучных шагов по ковру, женщина нарушила молчание. — Скажите, Вы рассматриваете это приобретение как для частного проживания или как коммерческий проект? — голос резал тишину. — Насколько я понимаю, первостепенный интерес для вас представляет именно первый этаж. — Айрис, до этого момента казавшаяся неотъемлемой частью стойки администратора, медленно подняла голову. В её потухшем взгляде, за долгие годы научившемся скрывать любые эмоции, читалась лишь вековая, копившаяся усталость. — Это место станет воплощением всей моей жизни, — возвестил мужчина. Его бархатный тон, полный уверенности, контрастировал с давящей атмосферой зала. — Работа, дом… для меня эти понятия неразделимы. — Айрис, движимая древним инстинктом службы, поднялась со своего стула. Мужчина продолжил.  — Верхние этажи я отведу под личные апартаменты, тогда как нижний планирую превратить в ателье. — Айрис сделала шаг вперёд, её голос прозвучал автоматически, вымученно вежливо. — Чем могу быть полезна? — Их взгляды — холодный и деловой — устремились на неё. — Я — агент по недвижимости, курирую данную сделку, — отчеканила блондинка. — Мы здесь для предварительного осмотра. Старушка застыла. — В данный момент нам ничего не требуется, — добавила риелтор, словно оглашая пункт договора. — Сделку? — Голос Айрис сорвался на изумлённый шёпот, в котором смешались недоверие и зарождающийся ужас. В этот миг из-за двери подсобки возникла Лиз Тейлор. Она приблизилась к стойке с показной небрежностью и облокотилась на неё, но в этой расслабленной позе читалась напряжённость. — О чём речь? — спросила Айрис, её взгляд метнулся от риелтора к мужчине, ища ответа. — Соглашение было заключено конфиденциально, — парировала женщина, в тоне прозвучала лёгкая укоризна. — Вас, полагаю, предыдущая владелица должна была поставить в известность. — Мне вообще ни черта не говорят. — вырвалось у Айрис, и в этом возгласе прорвалась многолетняя обида. — Я владелицу в глаза не вижу. — Женщина-риелтор тут же парировала, её слова прозвучали как приговор.  — Что ж, теперь ваше неведение прекращается. Позвольте представить — мистер Уилл Дрейк, новый собственник «Кортез». — Мужчина устремил на Айрис свой пронизывающий взгляд, в котором читалось любопытство и некая отстранённая жалость. — Мы начнём с пентхауса, — произнесла риелтор, направляясь к лифту. — Если потребуется Ваша помощь, мы Вас поставим в известность. — Вся группа двинулась к кабине лифта. Айрис и Лиз остались стоять в холле, их фигуры окаменели. Лиз молча положила ладонь на дрогнувшее плечо Айрис, и старушка, не в силах сдержать нахлынувшую волну отчаяния, прошептала голосом, в котором не осталось ничего, кроме страха.  — Нас же… нас же теперь вышвырнут на улицу… Выслушав рассказ, Гомес был поражён до глубины души. Тревога и изумление заставили его резко подняться с кресла. — Я... — он обернулся к женщине, всё ещё занимавшей место его супруги. Лихорадочно достав из кармана  ручку, он написал на бумажной салфетке: «Cara mia, встретимся в номере…» — он замер, уставившись на женщину. — Простите... не знаете ли Вы, где мне можно отыскать Графиню? — Салли — ибо это была она — молча наблюдала за его метаниями, и на её устах играла загадочная, знающая улыбка. Она отряхнула пепел с изяществом, отточенным вечной печалью. — В пентхаусе. На самом верху.  — он кивнул и вновь уставился на писанину. «…Или ищи в пентхаусе на верхнем этаже.» Он отложил бумажку и склонился в коротком, благодарном поклоне. — Благодарю. — Мужчина устремился к лифту. Салли долго следила за ним взглядом, полным невыразимой тайны, а затем её внимание привлекла оставленная салфетка. Она протянула руку через всю ширину стола, подобрала её, сжала в своей холодной ладони и сокрыла в складках своего платья.  *** Мортиша Аддамс вернулась в бар, но её ожидало лишь пустое кресло, на котором ещё хранился отпечаток присутствия её мужа. Лёгкая, холодная тень досады скользнула по её безупречным чертам. Она приблизилась к столу — ни следов Гомеса, ни его неизменной фляжки, лишь одинокий мешочек, смятый его нервными пальцами. «Недомогание взяло верх, и он пошел в номер», — пронеслось у неё в голове с смесью раздражения и смутной тревоги, всегда сопровождавшей его отсутствие в этом зловещем месте. Она покинула бар и углубилась в лабиринт безмолвных, пропитанных тайной коридоров отеля. Внезапно её собственные шаги, бесшумные на толстом ковре, прервал отчётливый, металлический лязг остановившегося лифта. Инстинктивно, как дикое животное, почувствовавшее опасность, Мортиша прижалась к холодной, шершавой поверхности стены в нише за поворотом. И тогда до неё донеслись голоса. И один из них — низкий, бархатный, с той самой уникальной, ядовитой сладостью, что навсегда врезается в память, — заставил её сердце совершить один-единственный, но оглушительно громкий удар о рёбра. Казалось, эхо от него разнеслось по всему коридору. Это был голос Графини Элизабет. Она шла по коридору в сопровождении кого-то, и её слова долетали до Мортиши чёткими, отточенными фразами.  — Я тоже провела в Нью-Йорке немало лет, — вещала Графиня, и в её интонации сквозила сладостная, театральная ностальгия. — Обожала бродить по его улицам, ощущая под ногами пульс. — Уголок губ Мортиши дёрнулся в едва заметной, скептической улыбке. «Немало лет… Интересно, какую величину это понятие обретает в её личной, вампирской системе отсчёта?» Мысль была едкой, но уже лишённой прежнего жара. — Это заряжает, — продолжала Элизабет, голос на мгновение смягчился, притворно задумчивым. — Я скучаю по этому ощущению. — Мортиша насторожилась, её нервы напряглись, но это было уже иное напряжение — не трепет, а бдительность. «Неужели она продаёт отель, чтобы вернуться туда? Чтобы сбежать?» И тут же, словно ледяная вода, окатила её другая мысль, куда более горькая: разочарование. Следующая реплика заставила Мортишу скептически приподнять одну бровь, но в глубине души она уже начала корить себя за те глупые, почти девичьи мысли, что посмели зародиться в её взрослой душе. — А папа спрашивал твоего мнения, когда решил переехать сюда? — послышалось из-за угла.— Отец велел мне не разговаривать с незнакомыми, — добавил мальчик, в его голосе слышалась заученная осторожность. Короткая, но красноречивая пауза повисла в воздухе, после чего голос Графини прозвучал с обволакивающей, почти гипнотической нежностью, от которой по спине Мортиши пробежали мурашки — но теперь это был холодный ужас, а не сладкий трепет. — Но мы ведь уже знакомы, Лаклан. И я уверена, что очень скоро мы станем самыми близкими друзьями. — Сердце Мортиши совершило непроизвольное, болезненное движение, словно провалившись в пустоту. «Неужели она намерена выйти замуж? Стать мачехой этому ребёнку? Значит, всё это — и взгляд, и намёки — было направлено не на меня, а было частью… моего воображения?» С тяжёлым, почти стонущим выдохом, полным самоедства, она откинулась спиной на прохладную стену, ощущая, как каменная кладка впитывает жар её стыда и замешательства. «Какая же я слепая, наивная дура. Веду себя, как подросток.». — Мы прибыли, — отчеканила Графиня.  Мортиша медленно, с осторожностью выпрямилась и на долю секунды высунулась из-за угла, оставаясь в укрытии глубоких теней. Элизабет стояла к ней спиной, её силуэт, стройный, вырисовывался в сумраке коридора. И тут ею овладело странное, противоречивое желание. Она впилась взглядом в спину, пытаясь с жадностью и ненавистью запечатлеть в памяти каждый изгиб её плеч, линию позвоночника. Она хотела запомнить её такой — лживой и подлой. Или… она хотела просто смотреть на неё, любоваться? Она сама не понимала, чего хочет — стереть этот образ из памяти или вбить его в своё сознание навсегда. Эта внутренняя борьба была мучительной и бессмысленной. — А что особенного в этом коридоре? — с детским, невинным любопытством спросил Лаклан, разрывая её тягостные размышления. В ответ Графиня лишь постучала костяшками пальцев по неприметному участку стены. Раздался тихий, но явственный скрежет, и каменная кладка бесшумно отъехала в сторону, открывая скрытый проход.  «Что это?» — пронеслось в сознании Мортиши.  Женщина и мальчик скрылись в потайном ходе, и стена так же бесшумно вернулась на место, сомкнувшись без единого шва. Коридор вновь погрузился в гробовую тишину, оставив ведьму наедине с открытием, гулким эхом собственных заблуждений и невыносимой, неразрешённой пустотой, терзающей её душу.