Жар Крови

Гомес Аддамс двинулся в сторону пентхауса, пробираясь по коридорам, которые сегодня казались особенно длинными и безжизненными. Нарастающее чувство тревоги, чуждое его обычно жизнерадостной натуре, сковывало движения. В висках стучало похмелье, но сквозь него пробивалось иное, более гнетущее ощущение — смутное, но настойчивое чувство утраты, будто из его памяти вырвали важнейшую страницу, оставив лишь смутный контур и щемящую пустоту. Он покачал головой, пытаясь отогнать наваждение, и упёрся взглядом в массивные лифтовые двери. Палец Гомеса дрогнул, едва касаясь кнопки вызова, и в ответ по его спине пробежала ледяная волна мурашек. Он резко обернулся, вперившись в пустоту залитого сумраком коридора. Ни души. Лишь пляска пылинок в луче умирающей лампы и гулкое эхо собственного неровного дыхания. С лязгом и скрежетом лифт медленно поднялся на его этаж. Двери разъехались, открыв тесную кабину. Шагнув внутрь, Гомес почувствовал, как его охватывает клаустрофобия. Двери захлопнулись с оглушительным, финальным стуком, отсекая последнюю связь с реальностью. Он ехал, уставившись на мигающий указатель этажей, как вдруг свет лампочки под потолком затрепетал и погас, погрузив всё в абсолютную, давящую темноту. Одновременно лифт с скрежетом замер на месте, и наступила тишина — густая, звенящая. Мужчина застыл, вглядываясь в багровый отсвет аварийной кнопки, который окрашивал стены в цвет запёкшейся крови. И тогда до его слуха донесся звук — мокрый, хлюпающий, похожий на то, как плоть отрывают от камня. Звук шёл прямо из стены за его спиной. Медленно, с трудом преодолевая оцепенение, Аддамс обернулся. Из гладкой, казалось бы, металлической поверхности стены, плавно вылезало нечто. Существо было человекоподобным, но сама его форма была кощунственным искажением человеческого облика. Кожа, бледная и пергаментная, натянутая до хруста на рёбрах и резко очерченных мышцах, испещрённой шрамами и складками. Голова — идеально гладкий, лишённый глаз, носа и рта овал. Руки, неестественно длинные и тонкие, заканчивались пальцами с длинными, синевато-чёрными когтями. На бёдрах — потёртые ремни, а от пояса отходил металлический страпон с ржавым, зазубренным наконечником, напоминающим орудие пыток. Чудовище, с тихим хлюпаньем отделяясь от стены, протянуло свою костлявую лапу к Гомесу. Аддамс инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о холодные двери. Существо с мокрым шлепком рухнуло на пол, и лифт жалобно качнулся, заставив мужчину пошатнуться.— Пиздец... — выдохнул он, и в этом шёпоте был весь его ужас, всё неверие перед лицом абсурдного кошмара. — Какого чёрта? — Безликое создание поднялось с неестественной, механической плавностью. Они замерли в немом поединке взглядов, хотя у одного из них глаз вовсе не было. Гомес, пытаясь вернуть себе рассудок, с силой зажмурился. В ответ существо сделало шаг вперёть. Холодные пальцы с нечеловеческой силой впились в его горло, перехватывая дыхание. Острые когти пронзили кожу, и Гомес почувствовал, как по его шее под рубашкой разливается тёплая влага собственной крови. Он захрипел, бешено пытаясь оторвать стальную хватку, но пальцы сжимались всё туже, вытесняя из лёгких последний глоток воздуха. Сознание поплыло, в ушах поднялся оглушительный шум, уступая место паническому животному инстинкту. Чёрные пятна уже плясали перед глазами. Но в самой глубине, на дне этой темноты, тлела искра. И она вспыхнула.Нечто более древнее и безличное. Холодный, безжалостный вулкан инстинкта, дремавший под маской чудаковатого аристократа. Та самая первобытная сила, что когда-то позволяла его предкам выживать в тени виселиц и склепов. Она проснулась, вырвалась на свободу — и была безразлична к тому, человек перед ней или исчадие ада. Мускулы на его руках вздулись. Пальцы с мясом и хрустом впились в костлявые запястья твари. Он не отрывал — он ломал эту хватку, чувствуя, как под его давлением хрустят суставы. Адреналин ударил в голову, смывая боль, превращая её в далёкий фон. С звериным рыком, которого он сам от себя не ожидал, Гомес с силой, не оставляющей сомнений в его намерениях, заломил конечности существа за спину, скрутив их в неестественный, болезненный узел и зафиксировав одной ладонью. Его вторая рука, привыкшими к нежным ласкам, теперь впилась в гладкий затылок чудовища. Одновременно с этим его нога с размаху ударила по обратной стороне коленных суставов твари. Раздался не хруст, а скорее сухой, тоскливый треск, словно ломали охапку старых, сухих прутьев. Существо, лишённое опоры, беспомощно рухнуло на колени. И тогда Гомес Аддамс, потомок древнего рода, любящий муж и отец, предался чистейшему акту насилия. Он не бил. Он методично, с почти ритуальной жестокостью, начал вбивать эту безликую голову в острый, выступающий угол металлического поручня. Раз. Глухой, костяной стук. Два. Треск ломающихся структур. Три. Он дышал тяжело и хрипло, его лицо было искажено гримасой, в которой не было ни гнева, ни страха — лишь пустое, сосредоточенное отчуждение. Он был не мстителем, а орудием возмездия.   Четыре. Пять. Шесть. Крови не было. Лишь едкая, серая пыль, поднимавшаяся с каждым ударом, да мелкие, тёмные осколки, разлетавшиеся по кабине. Под лопнувшей кожей существа открылась нечто пористое, серое, похожее на спрессованный пепел. Семь. Восемь. Девять. Десять. На десятом ударе что-то внутри него щёлкнуло. Ярость иссякла так же внезапно, как и началась, оставив после себя пустоту. Он с силой, с отвращением, отшвырнул от себя обездвиженное тело. Оно упало, конечности вывернуты, голова — бесформенная, вмятая масса, из которой торчали обломки. Аддамс отступил, прислонившись к стене, и уставился на результат своей работы. Его руки, эти самые руки, что с такой нежностью держали Мортишу, теперь горели огнём и дрожали от перенапряжения. Он смотрел на это месиво и не узнавал себя. Это был не он. Это был зверь, носящий его лицо. И самое ужасное — где-то в глубине души этот зверь ощутил смутное, омерзительное удовлетворение. И тогда, словно в наказание за эту вспышку первобытной жестокости, лифт с оглушительным, пронзительным лязгом сорвался в свободное падение. Гомеса, всё ещё не пришедшего в себя, швырнуло на пол. Он инстинктивно сгруппировался, вцепившись пальцами в собственные волосы, прикрывая голову, ожидая, что вот-вот его тело превратится в кровавое месиво, размазанное по металлическим стенкам. Секунды растянулись в вечность. Падение. Абсолютная тьма за закрытыми веками. И вдруг — оглушительный, разрывающий уши скрежет тормозов. Его тело дёрнулось, ударившись о пол, и всё замерло. Тишина. Абсолютная, давящая. Лишь свист в ушах и прерывистый, хриплый стон, вырывающийся из его собственной груди. Он медленно, с трудом разлепил веки. Свет горел. Яркий, резкий, безразличный. Он освещал чистый, пустой пол кабины. Ни следов борьбы, ни намёка на уничтоженное существо. Лишь он один, сидящий в собственном поту, его дорогая рубашка разорвана в клочья, а на шее зияли несколько глубоких, ровных ран, из которых сочилась алая кровь. Воздух был наполнен запахом его собственного страха и… чего-то едкого, похожего на гарь. С лёгким щелчком двери лифта разъехались. В проёме, залитые светом из коридора, застыли три фигуры.  Уилл Дрейк стоял впереди. Его лицо, обычно выражавшее деловую уверенность, теперь было маской недоумения. Его взгляд скользнул по окровавленному воротнику, по дикому блеску в глазах Гомеса, и в них не было ни страха, ни сочувствия — лишь холодный анализ. Чуть позади замерла риелтор. Её безупречный профессиональный фасад дал трещину: губы были плотно сжаты, а в широких зрачках читался немой шок, смешанный с брезгливостью. И Донован. Вампир стоял поодаль, в тени. Его острый взгляд, казалось, физически ощущалал запах крови, адреналина и этой грубой, животной ярости, что ещё висела в воздухе. В его глазах вспыхнула искра древнего, глубокого презрения — презрения бессмертного хищника не к внезапно пробудившемуся в цивилизованном человеке зверю, а к тому, кто за всем этим стоит. Все они молча, с разной степенью ужаса и осуждения, смотрели на Гомеса Аддамса — на этого мужчину, сидящего на полу в ошмётках, в центре идеально чистого лифта. *** Мортиша Аддамс затаилась в мгле боковой ниши. Её чёрный силуэт слился с тенями, а дыхание замедлилось до почти незаметного ритма. Решение остаться и проникнуть в таинственное помещение после ухода Графини созрело в ней с холодной неизбежностью. Десять томительных минут прошли в напряжённом ожидании. Воздух в коридоре казался неподвижным, наполненным ароматом старого дерева и чего-то сладковатого, тревожного. Наконец, каменная стена с едва слышным скрипом сдвинулась. Мортиша уловила, как Элизабет на мгновение застыла на пороге — изысканный силуэт, внемлющий тишине, — прежде чем шаги зазвучали в сторону лифта. Она дождалась, когда металлический звон кабины окончательно растворится в глубинах отеля, и лишь тогда выплыла из своего укрытия. Её шёлковое платье не издало ни звука. Она приблизилась к стене, и её длинные пальцы с изящной точностью воспроизвели запомнившийся ритм — три отрывистых стука. Камень беззвучно отступил, открывая узкую щель. За ней виднелось ослепительно-белое пространство, слепящее и безвоздушное. Но едва проём начал расширяться, воздух внезапно колыхнулся. На её плечо легла ладонь — обжигающая ледяным холодом, с силой оттолкнувшая её в стену. Мортиша ударившись спиной, выдохнула и, оправившись от внезаности, подняла голову. Перед ней стояла Элизабет. Руки вампирши лежали по обе стороны от её головы, создавая клетку из собственного тела. Ведьма окаменела. Её сознание разрывалось между вспышкой гнева и странным очарованием, пытаясь прочесть в изумрудных глазах Графини сложную смесь эмоций, но на лице женщины застыло только безразличие. Элизабет медленно расплылась в улыбке — томной, многослойной, исполненной тайного знания. Она убрала руки и отступила на шаг, её поза вновь стала воплощением невозмутимой аристократической грации. — Осмелюсь напомнить, моя дорогая, что излишне любопытных ведьм в былые времена сжигали на кострах, — бархатный голос витал в воздухе, пока пальцы поправляли складки чёрно-золотого платья. Аддамс стиснула зубы. Резкое движение — попытка выскользнуть — но вампирша вновь преградила путь. Предплечье с силой прижало ее обратно к стене. Из груди вырвался сдавленный, хриплый вздох. — Вы не удостаиваете меня беседой, но при этом... — Элизабет нежно, почти с благоговением, убрала прядь волос Мортиши за ухо, обнажая бледную линию шеи, — позволяете себе следить за мной. Как это трогательно и... безрассудно. — Она склонилась, её тонкие ноздри расширились, вдыхая аромат кожи. Та инстинктивно запрокинула голову, не в силах разобрать, диктует ли это движение страх или то самое запретное влечение, что пустило корни в её душе. Но внезапный порыв, рожденный из сплава оскорбленной гордости, накопившейся ярости и того тёмного, запретного притяжения, что пульсировало в её жилах, заставил Мортишу действовать. Её рука, до этого сжатая в бессильном кулак, стремительно взметнулась. Пальцы с железной хваткой впились в кожу Элизабет, сомкнувшись на изящном подбородке. В этом прикосновении была не только сила, но и яростное утверждение собственной воли. Единым, порывистым движением, в котором выплеснулись все её сомнения и унижение, она развернула их, с силой прижав спину вампирши к холодной поверхности стены. Звонкий стук её собственного сердца заглушил тихий удар. Теперь их позиции радикально изменились: Мортиша, дыша прерывисто и громко, стала тюремщицей, а Элизабет, всё ещё с той же загадочной улыбкой, — её пленницей. В груди Аддамс бушевала буря — торжество смешивалось с ужасом от собственной дерзости. — Для существа, вкусившего бессмертие, вы удивительно... уязвимы на ощупь, — прошипела она,  голос, обычно ровный и властный, дрожал от нахлынувших эмоций и странного, опьяняющего чувства превосходства. Но ликование было недолгим. Графиня не выразила ни малейшей тревоги. Напротив, её губы, мягкие и прохладные, сильнее изогнулись в улыбке, в которой читалось не сопротивление, а... удовольствие. Её пальцы — быстрые, точные, — сомкнулись на запястье ведьмы. Хватка была не просто сильной; она была абсолютной, парализующей, демонстрирующей силу, которую Элизабет до этого момента скрывала. С непреодолимым давлением она заставила пальцы Мортиши разжаться, оторвав её руку от своего подбородка. — Или, быть может, мне просто нравится, когда меня прижимают к стене руки, несущие в себе аромат могильного холода, — Графиня элегантно пожала плечами, её взгляд пылал глубоким отблеском. — Это придает вечности столь пикантную, мимолётную остроту. Напоминание о той силе, что таится в смертных. — Ведьма, пытаясь подавить дрожь в коленях и вернуть себе хоть каплю самообладания, отступила на шаг. Но Графиня не позволила ей убежать — ни физически, ни эмоционально. Медленными, неспешными шагами, она начала теснить Мортишу. Та, не в силах противостоять этому немому давлению, отступала, пока её плечи вновь не уперлись в поверхность противоположной стены. — Мне безусловно льстит это Ваше навязчивое, упорное внимание, Миссис Аддамс, — Элизабет приблизила своё лицо к её так близко, что ведьма ощутила на своей коже ледяное дыхание. Их взгляды сцепились. — Но позвольте мне внести предельную ясность: я не потерплю, когда кто-то бесцеремонно лезет не в свое дело.  — Она плавно подняла руку. Тыльная сторона её пальцев, плавно провела по щеке женщины. Это прикосновение, одновременно ласковое и властное, заставило ведьму содрогнуться от противоборствующих чувств — омерзения и нежелательного возбуждения. — Эта пленительная, гордая маска отстранённости, сколь бы искусной она ни была, — шёпот был сладким ядом, — не сможет стать вашим щитом. Уверяю вас. — Её указательный палец приподнял подбородок Мортиши, заставляя её смотреть прямо в глаза, полные обещания и угрозы. Чувствуя, как последние остатки самообладания ускользают, затопляемые волной паники, ярости и того жара, что она отчаянно пыталась отрицать, Мортиша с силой чистого отчаяния, ударила ладонью по руке и оттолкнула вампиршу. Не проронив ни слова, чувствуя жгучий стыд и ненависть, она резко повернулась и направилась к лифту, её пальцы дрожащими движениями поправляли складки платья и прядь выбившихся волос. Каждый её шаг по гулкому полу отдавался в ушах оглушительным эхом, а в спину ей, казалось, впивался пристальный, неотступный взгляд Графини Элизабет.  Вампирша оставалась в коридоре, её силуэт растворялся в сумраке. Ни единая складка на её черно-золотом платье не дрогнула, ни один мускул не выдал внутреннего напряжения — лишь глаза были прикованы к отступающей фигуре Мортиши Аддамс. Она впитывала каждую деталь: сдержанную ярость в плечах ведьмы, резкое, почти разрушительное нажатие кнопки лифта, защитный жест, которым та оправляла уже безупречные складки своего черного платья. В этом отступлении читалась не просто досада — читалось глубинное смятение, и Элизабет с холодным, аналитическим интересом изучала эту картину.  Когда Мортиша скрылась в кабине, а бронзовые двери начали свой неторопливый, скрипучий путь навстречу друг другу, казалось, пространство отеля затаило дыхание. Свет в коридоре померк на долю секунды, и в этой внезапной мгле произошло смещение реальности. Не было ни звука, ни вспышки — лишь лёгкое колыхание воздуха.  И вот она уже там. Внутри кабины, за спиной у Мортиши, где секунду назад была лишь пустота, теперь стояла Элизабет. Её появление было настолько мгновенным и противоестественным, что даже воздух, казалось, не успел сомкнуться. Её рука — бледная, — взметнулась вперёд. Пальцы сомкнулись на запястье Мортиши. Это был захват. С такой силой, что кости ведьмы затрещали под этим давлением, а на коже мгновенно проступили багровые следы. Голос Элизабет прозвучал не снаружи, а будто изнутри самого сознания Мортиши, низкий, обволакивающий, вибрирующий скрытой угрозой, как далёкий гул подземного толчка. — Повторюсь, Ваше навязчивое, слепое любопытство, дорогая миссис Аддамс, — прошипела она, губы почти касались мочки уха ведьмы, посылая по коже импульсы, — дало волю моим детям. И теперь они разбежались по углам этого чертового отеля. — Она дёрнула руку Мортиши, не просто притягивая, а скручивая её тело вокруг своей оси. Их позы стали неестественно интимными и агрессивными одновременно: спина Аддамс впилась в холодную грудь вампирши, её рука была болезненно вывернута, а шея обнажена и уязвима для зубов, которые она почти физически ощущала. — И поскольку именно Ваша неуёмная натура стала катализатором этого хаоса, — продолжила Элизабет, вежливость теперь звучала как тончайшая форма презрения, — Вы не просто «поможете». Вы разделите со мной всю тяжесть ответственности. Каждый тёмный угол, каждую скрипящую половицу, каждую шепчущую щель мы пройдём вместе. Вы будетем моими глазами, моими ушами и моей покорной поисковой собакой, пока последний из моих малюток не будет возвращён в лоно нашей… семьи. — В её голосе, когда она произнесла последнее слово, прозвучала странная, извращённая нежность, куда более пугающая, чем прямая угроза. Воздух в кабине лифта стал густым, пахнущим запахом самой сущности Графини. Он заполнял лёгкие, парализуя волю, вплетая Мортишу в паутину ответственности и вины, из которой, она чувствовала, уже не будет простого выхода. *** Пространство лифта повисло в напряжённой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым, хриплым дыханием. Донован застыл, его вампирская невозмутимость, оттачиваемая годами, дала глубокую трещину. Он был свидетелем оргий, ритуальных убийств и вампирского безумия, но эта внезапная, животная ярость, извергнутая из всегда эксцентричного, но контролируемого Гомеса Аддамса, была чем-то иным — непознанным и оттого вдвойне пугающим. — Гомес? Какого черта здесь произошло? — голос, обычно бархатный и полный язвительности, прозвучал резко, с неприкрытой тревогой. Он стремительно сократил расстояние между ними, его холодные, бледные пальцы обхватили плечо Аддамса, с силой помогая тому подняться. Взгляд Донована пристально скользнул по разорванной в клочья рубашке, по алым подтёкам, медленно расползавшимся по тонкой ткани. Запах свежей, крови ударил в ноздри, но сейчас он вызывал лишь тревогу. — Ответь мне. — настаивал он, впиваясь взглядом в затуманенные, невидящие глаза мужчины. Аддамс, словно вынырнув из глубокого транса, резко встряхнул головой. Механическим, почти автоматическим жестом он отряхнул пыль с лацканов своего пиджака и заломленных брюк. Когда он поднял взгляд, в его тёмных глазах вновь горел знакомый огонёк — выразительный, но теперь прикрытый холодной плёнкой. — Всё в полном, абсолютном и, осмелюсь сказать, безупречном порядке, — голос прозвучал ровно, с нарочитой театральной бодростью, которая резала слух после недавней тишины. Он изящно взмахнул рукой, будто представляясь на светском приёме в своём особняке. — Позвольте представиться. Гомес Аддамс. — Он протянул ладонь незнакомому мужчине в проёме двери, который удерживал створки лифта. Тот, Уилл Дрейк, на секунду замер. Его безупречная деловая маска дрогнула, выдав мгновенную внутреннюю борьбу между брезгливостью и холодным любопытством. Однако годы, проведённые в мире высокой моды и безжалостных переговоров, взяли верх. Он коротко, почти невежливо кивнул и пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепким, но предельно быстрым — тактильный контакт с человеком, только что находившимся в состоянии, граничащем с одержимостью, явно был ему неприятен. — Надеюсь, с Вами и впрямь всё в порядке, — произнёс Дрейк, в его бархатном, поставленном голосе прозвучала лёгкая, но отчётливая серьезность — Уилл Дрейк. — Гомес кивнул с той же неестественной, почти пугающей сердечностью. Затем его взгляд переместился на женщину. Он с тем же церемонным жестом протянул ей руку. Женщина-риелтор не сделала ни малейшего движения, чтобы принять рукопожатие. Её поза была жёсткой, а взгляд — оценивающим и холодным.  — Я представляю интересы мистера Дрейка, — отрезала она, голос был лишён всяких эмоций, кроме отстранённого профессионального презрения. Она сделала отводящий, демонстративный жест ладонью в сторону своего клиента. — Нового владельца этого… —  взгляд на мгновение скользнул по интерьеру лифта, выискивая подходящее, нейтральное слово, — …прекрасного отеля, — наконец выдавила она, и в этом вымученном эпитете слышалось всё её личное отвращение и к этому месту, и к его обитателям, и к происходящему. Гомес окинул медленным, аналитическим взглядом Донована, а затем нового «хозяина» положения. Его улыбка не дрогнула, застывшая и непроницаемая. — Отлично! Прямо замечательно. Рад знакомству и, несомненно, скорой встрече в новых обстоятельствах, — он почтительно склонил голову, а затем его взгляд снова впился в приятеля, и в этой внезапной, требовательной фиксации была вся неотложность его миссии. — Где Графиня Элизабет? — Донован ощутимо нахмурился. Вопрос, заданный этим тоном — не любопытствующим, а настойчивым и требовательным, — заставил его внутренне сжаться. В его глазах, поверх маскированного беспокойства, мелькнуло жуткое, интуитивное понимание. Он уловил незримую связь между этим внезапным приступом ярости и пульсирующими токами, что текли по скрытым артериям Кортеза. — Она в пентхаусе, — отрезал он коротко, вкладывая в эти два слова весь свой сдержанный ужас от возможных, непредсказуемых последствий. Улыбка Аддамса стала ещё шире, обнажая ровные белые зубы. — Благодарю! Прошу прощения за столь стремительное отбытие, но меня ждут неотложные дела, и мне крайне необходимо её видеть. — И, не дожидаясь ответа или возражений, он уверенно шагнул вперёд, буквально протиснувшись между застывшими риелтором и Уиллом Дрейком. Его плечо слегка, но ощутимо задело женщину, и она отшатнулась с коротким, сдавленным вдохом, будто от прикосновения чего-то склизкого, нечистого. Дверь лифта с глухим шипением закрылась, оставив троих в гробовой тишине коридора. Они медленно, почти синхронно переглянулись — Уилл с холодным, аналитическим безразличием, риелтор с нескрываемым, физиологическим отвращением, Донован — с тяжёлым предчувствием надвигающейся бури. Воздух, который вырвался из лифта вместе с Гомесом, нёс на себе шлейф меди и того неуловимого, сладковатого душка распада, что теперь висел в коридоре, как незримое предупреждение. *** Глубокий, разорвавший тишину, смех Мортиши, прозвучал подобно скрежету разбитого стекла по мрамору — резко, неожиданно. В нём не было и капли веселья: это был выдох накопившейся ярости, сдавленного унижения и того тёмного, электризующего напряжения, что висело между ними с самого начала. Элизабет, чья уверенность была непоколебима, на мгновение дрогнула. Её бессмертная маска на долю секунды оказалась сброшена, обнажив чистую, сырую неожиданность. И этого мига оказалось достаточно. С ловкостью, отточенной в бесчисленных схватках с невообразимым, Мортиша вывернула запястье. Её кожа скользнула из хватки вампирши, оставив на себе багровые отпечатки её пальцев. — Непременно, моя дорогая, — выдохнула она, с наслаждением потирая онемевшую плоть. Голос струился, но каждый слог был отравлен. Элизабет медленно, с преувеличенным спокойствием, подняла бровь. Её лицо вновь застыло в бесстрастной маске, но глубоко в изумрудных глазах, бушевала тёмная, клокочущая буря. Мортиша, не отводя от неё пронзительного взгляда, протянула руку. Длинный палец с тёмным лаком нажал кнопку пентхауса с такой силой, что казалось — вот-вот раздастся хруст.— Они не могли уйти далеко, — она пожала плечами с показным безразличием, скрестив руки на груди. — А если и ушли, то прямиком к матери, верно? В конце концов, где же ещё им искать утешения? — Она сделала два неспешных, кошачьих шага вперёд, вновь сокращая дистанцию, которую только что отвоевала. Воздух в кабине сгустился, наполнившись запахом её духов. Теперь это её аура доминировала в пространстве. — Так что давайте, проявите свои знаменитые способности, — она выдержала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, прежде чем с ядовитой, сладостной улыбкой изречь. — вампирёнок. — Её руки легли на холодные бронзовые перила лифта по обе стороны от Графини, замыкая её в тесном пространстве, образованном её собственным телом. Аддамс наклонилась так близко, что их губы почти соприкоснулись. Она чувствовала исходящий от вампирши холод, тот самый, что пробирал до костей. — Или Вы умеете только кусаться? — её шёпот был обжигающим, как прикосновение раскалённого металла. — Во всех… смыслах этого слова. — Она видела, как зрачки Элизабет расширились, поглощая радужку, и это зрелище наполнило её чувством мрачного наслаждения. — И если Вы так отчаянно жаждете провести со мной время, — её рука взметнулась с молниеносной скоростью. Пальцы с неожиданной силой впились в горло вампирши, поворачивая её голову с непререкаемой властью. Мортиша прижалась губами к уху, и шёпот был лишённым всякой нежности. — об этом нужно просить вежливо. — Она с силой вернула голову женщины в прежнее положение. Элизабет не дрогнула, не издала ни звука. Её лицо оставалось бесстрастным полотном, но где-то в его глубине, в едва уловимом подрагивании тонких ноздрей и в напряжённости скул, читалось не шокирующее безразличие, а нечто иное — пробуждённый, острый, опасный интерес. Мортиша смотрела на её губы — бледные, идеально очерченные, хранящие молчание веков. — Но со мной, — продолжила она, голос стал тише, низким и интимным, но оттого лишь более пронзительным и опасным, — лучше умолять. — С резким, демонстративным отвращением, которое, однако, не могло скрыть вспыхнувшего в её глазах возбуждения, она разжала пальцы и отступила, повернувшись к дверям спиной. Её поза, прямая и гордая, выражала полное презрение, но каждое волокно её существа, каждая нервное окончание были напряжены, улавливая малейшее движение позади, ожидая ответной реакции, которую она сама же и спровоцировала. Элизабет слегка, почти неуловимо, пошатнулась от резкости её движений. Её пальцы инстинктивно вцепились в холодный металл поручня, словно ища опоры в внезапно пошатнувшейся реальности. Другой рукой она медленно, почти неосознанно, поднялась к своей шее, касаясь того места, где секунду назад горели чужие пальцы. Кожа под её собственным прикосновением странно пылала — это был не физический жар, а нечто иное, глубинное, психологическое, словно ожог от чужой, неукротимой воли. Внутри неё, в том месте, где когда-то билось сердце, бушевал хаос. Глубочайшее, инстинктивное отвращение призрака к дерзкой плоти, к этой смертной, осмелившейся осквернить её неприкосновенность грубым прикосновением, смешивалось с оскорблённой, яростной гордостью аристократки, чью волю только что сломали. Но сквозь эту бурю пробивалось и нечто третье — раздражённое, навязчивое непонимание. Она, чьё существование измерялось веками, кто видел, как рушатся троны и рождаются легенды, не могла постичь, чем именно эта женщина, эта траурная ведьма с глазами, полными тьмы и вызова, цепляла её с такой силой. Почему её ярость, её презрение, её грубая сила вызывали не просто ответную ярость, а нездоровый, гипнотизирующий интерес, заставлявший её, вопреки всему, прислушиваться?Эти вихреобразные, неприятные мысли были резко разрезаны спокойным, голосом, который заставил всё внутри сжаться в комок и замереть, вытеснив всё остальное. — Я жду демонстрации, Графиня Элизабет. — Она даже не удостоила её взглядом, продолжая стоять спиной, её затылок был немым укором, а поза — живым воплощением вызова самому её бессмертному существу. Элизабет с такой силой сжала кулаки, что её острые, идеальные ногти впились в ладони, оставляя на коже маленькие полумесяцы. Лифт, поднимался, казалось, невыносимо медленно, будто сама вселенная насмехалась над ней. Собрав всю свою древнюю, несгибаемую волю, она заставила себя отстраниться от бури эмоций, оттолкнуть их, как ненужный хлам. Она закрыла глаза, отточив слух до сверхъестественной остроты, заставив своё обоняние просеивать мириады запахов отеля — пыль веков, аромат полированного дерева, сладковатый страх пота, затхлость плесени. И тогда она уловила его. Слабый, тонкий, но неоспоримо знакомый и родной. Запах крови. И по мере их подъёма, он усиливался, становился гуще, насыщеннее, слаще, ведя её прямым, неумолимым путём к её логову, к пентхаусу. Её глаза резко открылись. Взгляд, теперь холодный, очищенный от всякой личной вражды и сосредоточенный, как у хищницы, учуявшей добычу, упёрся в затылок Мортиши. Вежливость и ярость в её голосе сплавились в нечто новое — смертоносную определённость, не оставляющую места для возражений. — Вы правы, — отчеканила она, и каждый звук был отточен. — Они у меня. *** Массивная дверь пентхауса бесшумно поддалась под давлением руки Гомеса, впустив его в кромешную тьму. Воздух в помещении был неподвижным, словно в запечатанной гробнице, и пахнет столетиями и чего-то металлического — старой крови или ржавчины. — Графиня? — окликнул он, голос был поглощен гнетущей тишиной, не вызвав ни эха, ни ответа.Сделав несколько осторожных шагов, он услышал резкий щелчок. Дверь позади него с тяжелым, финальным стуком, захлопнулась. Гомес резко обернулся, инстинктивно принимая оборонительную позу. В трех шагах от него, выстроившись в безупречную линию, стояли трое детей. Девочка в центре, два мальчика по бокам. Они не появились — они возникли, застыв в неподвижных позах. Гомес медленно поднял одну бровь, его обычная эксцентричность на мгновение уступила место холодному анализу. — Детишки... — промямлил он, в тоне прозвучала неподдельная растерянность. — Здравствуйте! — Он сделал шаг вперед, его взгляд скользнул по маленьким фигуркам, отмечая неестественные детали. Их волосы были белыми, а кожа — мертвенно-бледной, почти фарфоровой, без единой прожилки или намека на кровообращение. Они не двигались. Совсем. Груди не вздымались в ритме дыхания, веки не моргали. На них были одинаковые, идеально сидящие черные брючные костюмчики, от которых веяло не детской невинностью, а похоронной формальностью. — Кто вы? — голос снизился до доверительного шепота. Гомес плавно опустился на корточки, оказавшись с ними на одном уровне. — Вы потерялись? — Его взгляд задержался на лице левого мальчика. Черты — острый подбородок, слишком правильные скулы — показались до боли знакомыми. В памяти всплыл образ: тот же самый ребенок, неподвижно стоящий в сумраке коридора, когда он стоял у льдогенератора. — Я тебя помню... — выдавил он, в его бархатном баритоне впервые прозвучала нотка подозрения. Он указал на мальчика пальцем, силясь сохранить на лице подобие дружелюбия. — Мы встретились в коридоре, когда я набирал лед. Ты тогда изрядно меня потрепал. — Он попытался издать свой обычный жизнерадостный смех, но получилось лишь короткое, напряженное покашливание. В этот момент все трое детей, с идеальной, жуткой синхронностью, устремили свои стеклянные взгляды на его рубашку. На багровые, уже подсохшие пятна, проступившие сквозь дорогую белую ткань. Гомес посмотрел вниз и медленно выпрямился во весь рост. — А, это? Сущие пустяки! — он махнул рукой, его новая попытка смеха прозвучала неестественно и фальшиво. — Простая царапина, ничего существенного. Не стоит волновать ваши юные головки, — он сделал широкий, успокаивающий жест ладонями, пытаясь оградить их от мнимой опасности. Ответа не последовало. Вернее, он был. Без единого звука, все трое детей сделали резкое, порывистое движение вперед. Их маленькие, бледные рты исказились в беззвучных гримасах, обнажая неестественно острые зубы. Из их пересохших глоток вырвалось не детское верещанье, а низкое, шипящее бульканье. И с этим звуком они набросились на него — не как дети, а как стая голодных, свирепых зверьков, движимых единой, нечеловеческой волей. Первым и самым сильным порывом Гомеса была не ярость, а глубокая, укоренившаяся в его натуре странная галантность. Дети. Пусть их бледность отдаёт надгробием, а взгляды пусты, — они всё же дети. Его руки, способные несколькими минутами ранее крушить кости неведомой твари, теперь лишь беспомощно отмахивались, словно от назойливых, но любимых питомцев. — Милые мои, что за игры такие? — он попытался пошутить, но голос звучал натянуто, а в глазах читалась нарастающая тревога. Фраза оборвалась на полуслове, когда все трое с отлаженной, механической синхронностью обрушились на него всей своей массой. Удар о твёрдый пол отозвался глухим стуком в костях. Прежде чем он успел опомниться, десятки тонких, но невероятно сильных пальцев впились в ткань его рубашки. Сквозь нарастающий гул в ушах он услышал отчётливый звук рвущегося шёлка — это был не детский каприз, а методичное, хищное уничтожение преграды на пути к добыче. — Я, конечно, обожаю бурные семейные игры, но, кажется, вы путаете меня с пиньятой! — воскликнул он, в тоне прозвучали ноты не шутки, а новой волны паники. Он попытался приподняться на локтях, но на него тут же навалилась недетская тяжесть, пригвоздив к полу. Шесть маленьких ладоней давили на его плечи и грудь с силой гидравлического пресса. И тогда пришла боль. Первый укус вонзился в мякоть плеча, чуть ниже ключицы. Это не было похоже ни на что, испытанное им ранее. Острая, жгучая, будто в плоть вонзили два шипа, сменилась странным, пугающим ощущением вакуума. Он физически почувствовал, как жизнь буквально вытягивается из него, словно кровь высасывают через тонкие трубки. Его тело выгнулось в немой судороге, и из груди вырвался сдавленный, хриплый стон. — Ай-ай-ай! Это уже не по-джентльменски! — успел выкрикнуть он, прежде чем второй укус впился ему в запястье. Новая волна жжения, новый приступ слабости. Он дёрнулся, пытаясь сбросить с себя этих маленьких демонов, но их хватка лишь стала железнее. Третий укус был самым кошмарным. Острые, как иглы дикобраза, зубки вонзились в мягкие ткани его шеи. Мгновенная, ослепляющая агония. Он инстинктивно дёрнул головой, пытаясь освободиться, но челюсти сомкнулись лишь плотнее. — Отпустите! Сию же секунду! — его голос, обычно полный бархатного юмора, сорвался на хриплый, отчаянный рёв, в котором смешались боль, гнев и шок от предательства собственных принципов — он так и не смог по-настоящему ударить ребёнка. Его последняя попытка поднять руки и оттолкнуть их оказалась тщетной — запястья были с силой прижаты к холодному паркету. Сознание начало уплывать, затягиваемое воронкой нарастающей слабости. И сквозь этот накатывающий мрак, сквозь свист в ушах, до него донеслось — размеренный, неумолимый стук каблуков по паркету. Две пары. Быстрые, твёрдые шаги, приближающиеся с пугающей скоростью. Но это уже не имело значения. Холод, расползающийся от трёх точек укуса, поглощал его изнутри, вытесняя последние остатки тепла. Тёмные пятна перед глазами слились в сплошную, непроглядную пелену. Его глаза закатились, веки сомкнулись, и тьма, густая и беззвёздная, накрыла его с головой. *** Застойный воздух бара был пропитанным испарениями старых грехов и невысказанных угроз. Там, под тусклым светом ламп, Салли Маккенна казалась живым воплощением скорби — её изящная фигура была сгорблена на барном стуле, а по бледным щекам беззвучно скатывались вечные слёзы. Дым от её сигареты вился призрачными кольцами, растворяясь в полумраке. Она сидела на барном стуле, отстранённо наблюдая, как пепел осыпается на полированную столешницу. Тяжёлая, ледяная ладонь обрушилась на её плечо, а железная хватка грубо развернула на стуле, заставив столкнуться. Перед ней возник Джеймс Патрик Марч — его костюм безупречен, но глаза горели хаотичным огнем безумия. Его пальцы впились в её хрупкую ключицу, а на лице пылала та самая театральная, нестабильная улыбка, за которой скрывалась буря сдерживаемой ярости. — Осмелься прошептать мне на ушко, моя дорогая… — голос был сладок, — кому пришла в голову блестящая идея позволить тебе вмешиваться в мои игры? — Салли инстинктивно попыталась вывернуться, но его вторая рука легла на её свободное плечо, намертво приковывая к месту. Вместо слов она резким, почти отчаянным жестом вдавила тлеющий кончик сигареты в его мертвенную кожу. Раздалось короткое, противное шипение. Марч зажмурился, и по его лицу пробежала судорога не боли, а извращённого наслаждения. Он не издал ни звука, лишь его пальцы впились в её плечи ещё сильнее. — О, будь я из плоти и крови, в моих жилах текла бы страсть… и боль, — прошипел он, открывая глаза. — Но мы с тобой — всего лишь эхо, дорогуша. Бесплотные тени в этом аду. — Он приблизился так близко, что его дыхание смешалось с дымом сигареты. Салли невольно отпрянула. — Подари мне же капельку откровения… Зачем? Или, — его шёпот приобрёл металлический отзвук, — я посвящу тебя в мучения вечности, что длится куда дольше, чем любая агония. — Женщина напряглась, но её лицо, омытое слезами, сохранило маску отстранённости. Медленно, с преувеличенным спокойствием, она достала из пачки на коленях новую сигарету. Щелчок зажигалки вырвал из мрака её лицо — вечно скорбное, вечно прекрасное. Она глубоко затянулась, и дым вышел из её губ вместе с тихим, хриплым вздохом. — Не строй из себя паиньку, — голос был ровным. Она изящно отвела руку с сигаретой, очертив в воздухе арку. — Твоя душа, я имею в виду то, что от неё осталось — ликовала, наблюдая за этой жестокостью. — Она наклонилась ближе, нарушая его личное пространство, и выдохнула струйку дыма ему в лицо. — Ты получил от этого безумное удовольствие. Я лишь… оказала тебе услугу, Джеймс. — Резким движением плеч, она сбросила его ладони. — Я явила ту ярость, что тлела в нём под маской условностей, — она повернулась к стойке спиной, демонстрируя полное пренебрежение.  — Глина в твоих руках. Лепи свой шедевр. — Марч слушал, и по мере её речи клоунская улыбка медленно сползала с лица. В глазах проступало нечто пустое и бездонное . Он с силой ударил кулаком по стойке, звук удара гулко отозвался в пустом зале. — Мне не нужны твои аллегории, — голос утратил всю театральность, став плоским. — Зачем тебе это? — Салли медленно обернулась к нему. Сквозь завесу вечных слёз на губах расцвела улыбка — пронзительно-трагическая, полная знания о тысячах способах разбить сердце. Она посмотрела на него поверх дымящейся сигареты, в взгляде читалась вся бездна женской мести, выношенной в вечном заточении. — Чтобы сломить женщину, — тихо и отчетливо произнесла она, — Нужно разбить то, что ей дороже жизни. *** Лязг лифта, сливаясь со звуком раздвигающихся дверей, возвестил прибытие на последний этаж. Воздух в приватных апартаментах Графини был иным. Элизабет вышла первой, её силуэт в чёрно-золотом платье растворялся в полумраке зала, лишь шёлк шелестел, касаясь пола Мортиша, сжавшись внутри от нарастающей тревоги, последовала за ней, её собственная, подчас столь властная, тень теперь казалась крошечной и беззащитной в этом царстве вечного сумрака. Они миновали пустые комнаты, не замедляя шага. Элизабет вела её без колебаний, словно по невидимой, лишь ей ведомой тропе, ведущей в самое сердце её владений. И вот, они застыли на пороге спальни. И картина, открывшаяся их взорам, вонзила в сердце Мортиши кинжал чистого ужаса. У в середине комнаты лежал Гомес. Его дорогая рубашка была разорвана, а лицо —испещрённым каплями пота агонии. На нём восседали те самые дети с белоснежными прядями. Их маленькие, бледные руки впились в его тело, а рты, алые от крови, были прижаты к его шее и запястьям. Тихие звуки, похожие на то, как пьёт котёнок, но более жуткие, наполняли комнату. Они пили. Нет, они поглощали саму суть, его жизненную силу, его жар, его эксцентричную, яркую душу. — Нет... О, нет... — этот стон вырвался из самой глубины существа Мортиши, сдавленный и разбитый. Её рука, инстинктивно взметнулась ко рту, давя прорывающийся крик. Вся её мощь, вся её ярость, что кипела в лифте, мгновенно испарились, смытые приливом первобытного страха. Она сделала порывистое движение вперёд, её тело напряглось, чтобы броситься, отшвырнуть этих малых демонов, спасти своего мужа, своего странного, прекрасного Гомеса. Но её импульс был остановлен. Рука Элизабет сомкнулась на её запястье. Однако хватка была не грубой. Она была... твёрдой, но и странно бережной. Длинные, холодные пальцы вампирши не просто схватили её — они сплелись с пальцами, их фаланги заполнили промежутки между её тёплыми суставами, создав жутковато-интимный замок. Этот жест, столь чуждый и полный скрытой нежности, был настолько поразителен, так контрастировал с жестокостью зрелища, что Мортиша невольно замерла, парализованная этим молчаливым, властным приказом, зашифрованным в прикосновении. Элизабет даже не удостоила её взглядом. Вся её воля, всё её существо было сконцентрировано в тяжёлом, остром взгляде, которым она впилась в детей. И они, словно марионетки, разом прекратили своё чудовищное пиршество. Их головы поднялись с жуткой синхронностью, их рты, залитые алым, приоткрылись, обнажая крошечные, острые зубки. С неестественной, плавной грацией, словно движимые чужой волей, они поднялись и, бесшумно скользя босыми ножками по паркету, подошли к Элизабет, выстроившись сбоку от неё в идеальную линию, как солдаты, ожидающие следующей команды, их пустые глаза уставились в пространство. Лишь тогда Графиня разжала свои пальцы. Её ладонь скользнула к пояснице Мортиши, и короткий, направляющий толчок, указание, заставил ведьму сделать шаг вперёд, к распростёртому телу мужа. — Гомес... — его имя сорвалось с её губ шёпотом, полным такого отчаяния, что, казалось, оно могло растворить камень. Мортиша рухнула на колени рядом с ним. Её дрожащие, внезапно для нее теперь неуклюжие пальцы нашли его запястье, ища признаков жизни, того знакомого, всегда чуть учащённого пульса, что всегда бился в такт его безумным идеям. Он был. Слабый, замедленный, едва уловимый, но он был. Эта тоненькая нить жизни, протянутая сквозь тьму, заставила её поднять взгляд, полный немой мольбы, животного страха и вопроса, на который не было ответа, на Элизабет. Та уже была у изящного столика, где стоял антикварный телефон. Она набрала номер, не глядя, её движения были отточены и лишены суеты. — Айрис, — послышался в трубке старческий, усталый голос. — Ко мне. Сейчас же, — отрезала Элизабет, голос был низким и не терпящим возражений. Она бросила трубку, даже не удосужившись дождаться ответа, и этот жест был более красноречив, чем любая угроза. Она пересекла комнату и так же медленно, с той же величавой, почти церемониальной плавностью, опустилась на колени рядом с Мортишей. — Что... что он здесь делал? — голос ведьмы дрожал, пробиваясь сквозь комок слёз, что подступал к горлу. Она не могла отвести глаз от бледного лица мужа, от его полуоткрытых глаз, в которых застыло выражение не столько боли, сколько глубочайшего изумления. — Узнаем позже, — ответила Элизабет, голос, обычно бархатный, игривый и язвительный, теперь звучал плоско, безжизненно и отстранённо, что было, пожалуй, страшнее любой ярости, ибо означало, что ситуация вышла за рамки даже её контроля. И тогда она подняла руку и мягко положила свою ладонь на плечо Мортиши. И это прикосновение, этот жест чужого, пусть и вынужденного, участия, исходящий от существа, бывшего причиной этого кошмара, стало последней каплей. Вся буря чувств — всепоглощающий ужас, ярость на себя, на неё, на этот проклятый отель, леденящая беспомощность и горькое, горькое отчаяние с отвращением — вырвалось наружу. Спина Мортиши содрогнулась в беззвучном, глубоком рыдании, сотрясавшем всё её тело. И первая горячая слеза покатилась по её щеке, оставляя на её безупречной, бледной коже влажный, сверкающий след. Она сидела на коленях у своего мужа, а рука вампирши на её плече была единственной, что удерживало её сейчас от полного, окончательного падения в бездну безумия и горя.