Жар Крови

Мортиша сжала губы до побелевших заломов, пытаясь сдержать рыдания, которые рвались из горла. Её пальцы, трепещущие и нежные, легли на холодную кожу лица Гомеса. Она медленно, с бережностью, принялась гладить его щёку, ощущая под подушечками пальцев знакомые черты, теперь отливающие мертвенной бледностью. — Всё будет хорошо, mon cher, — голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот, больше похожий на стон. Новая слеза скатилась с её ресниц и упала на его окровавленную рубашку, оставив тёмное пятно. Она склонилась ниже, губы прикоснулись к его безжизненным устам в коротком, отчаянном поцелуе. — Уедем... Мы уедем отсюда, — бормотала она, прижимаясь лбом к его, слова сливались в бессвязный поток утешений, обещаний и мольб, обращённых скорее к самой себе, чем к нему. Пока она погружалась в своё горе, с Графиней происходила тихая перемена. Изначально, увидев жестокую и властную ведьму столь ранимой и нежной, Элизабет почувствовала нечто, отдалённо напоминающее человеческую жалость — тень чувства, стёртого веками. Но затем взгляд уловил ту самую слезу, сверкнувшую на щеке Мортиши, и нечто в её собственном бессмертном естестве дрогнуло. По телу, холодному и лишённому обычного кровотока, пробежала странная, тревожная волна. Внезапная, интенсивная вибрация, сконцентрированная в глубине, смутное эхо давно забытых физиологических процессов. Её разум с отвращением и любопытством анализировал это ощущение. Почему вид слёз на лице этой женщины — слёз, вызванных ею же, пусть и косвенно, — вызывал у неё не триумф, а нечто иное, более тёмное и... возбуждающее? Почему эта уязвимость, это страдание, делали образ Мортиши в её глазах не слабее, а более желанным для обладания, для контроля? Она слегка сместилась, делая вид, что участвует в моменте, что её холодное присутствие — это форма утешения. Но взгляд, скользя по мокрому от слёз лицу Миссис Аддамс, менялся. Исчезла отстранённость, исчез даже намёк на жалость. В глубине глаз разгорался знакомый, древний огонь. Голод. Но не физический. Это была жажда власти над этой душой, над её болью, над её слезами. Ей захотелось не только выпить её кровь, а владеть самой ей, вызывать слезы вновь и вновь, чтобы наблюдать, как сильная ломается в её присутствии. С резким, почти болезненным выдохом, она отвернулась, уставившись в противоположную стену. Инстинкт требовал действия, но остатки рассудка удерживали её. И тут до неё донеслось это слово, прошептанное в полубреду: «Уедем». Раздражение, острое и мгновенное, пронзило её, словно током. Нет. Мысль была ясной и безоговорочной. Эта «чертовка» не смеет уезжать. Она не позволит ей уехать. Эта ведьма, её боль, её ярость и её слёзы стали её собственностью, новой игрушкой в её вечной, скучающей жизни. Она не отпустит её. Раздумья, мрачные и полные собственнического огня, были резко оборваны знакомым звуком — лязгом лифта, достигающего их этажа. Механизм замолк, наступила тишина, а затем послышался скрежет раздвигающихся дверей. Обе женщины, будто по команде, медленно выпрямились. Мортиша с трудом оторвалась от Гомеса, её заплаканные глаза встретились с горящим взглядом Элизабет. На мгновение в воздухе повисло невысказанное понимание чего-то, что только что произошло между ними, чего-то тёмного и нового. Затем, почти синхронно, они повернули головы к источнику звука. В проёме двери, залитые светом из коридора, стояли три силуэта, застывшие в немом изумлении при виде открывшейся им картины: Донован, с лицом, на котором было отвращение; бледная Айрис; и Лиз Тейлор, чьё безразличное лицо было единственным спокойствием в этом хаосе. Тишина в спальне была густой и тяжёлой. Её первой нарушила Лиз Тейлор. Она не повысила голос, но её отточенный тон прозвучал с чёткостью, рассекая воздух. — Донован, — произнесла она. — Поднимай его. Мы отнесём его в номер. — Вампир, до этого момента застывший в оцепенении у порога, кивнул. Его движения, когда он приблизился к телу, были лишены всякой суеты — лишь холодная, отлаженная эффективность. Он наклонился, и его длинные, бледные пальцы обхватили тело Аддамса. С пугающей, почти оскорбительной лёгкостью, он взвалил его на плечо. Не было ни усилия, ни напряжения в мускулах — лишь безмолвная демонстрация силы, превосходящей человеческую. Мортиша, всё ещё сидевшая на коленях, медленно подняла взгляд. Её глаза, полные слёз и ужаса, следили за тем, как с мужем обращаются, как с тряпичной куклой. На её лице застыло немое, глубокое изумление, смешанное с чувством бессилия., наблюдая за этой немой сценой, позволила себе короткую, едва заметную усмешку. Уголки её губ дрогнули, но в глазах не было и тени веселья. — Вампиры, моя дорогая, — произнесла она, голос звучал сухо, — обладают определёнными... физическими преимуществами. Сила — наименее интересное из них. — С этими словами она развернулась с театральной плавностью и пошла за Донованом, который уже переступал порог спальни, его силуэт с безжизненной ношей резко вырисовывался на фоне освещённого коридора. — Какой номер? — бросил он через плечо, не оборачиваясь и не замедля шага. — Шестьдесят четвёртый, — выдохнула Мортиша,  голос прозвучал хрипло и разбито.  Донован замер на месте. Его спина напряглась. Затем он резко, почти с яростью, повернул голову, и его взгляд, пронзительный, впился в Элизабет. В его глазах читалось не просто недоумение — там, с пугающей скоростью, складывался цельный, ужасающий пазл. Он видел план, холодный и расчётливый, и в её бесстрастном, почти скучающем ответном взгляде находил безмолвное подтверждение. Между ними промелькнуло мгновенное, полное понимания, молчание. Айрис, всё это время остававшаяся в тени, прижавшись к стене, перевела свой взгляд на трёх детей. Они стояли неподвижно, их бледные лица были лишены выражения, а глаза смотрели в пустоту. — Пошлите, — прошептала старушка, это прозвучало неожиданно громко в звенящей тишине. Все они, будто по команде, резко обернулись на неё. Внезано их взгляды устремились на Элизабет, ища вердикта, разрешения или приказа. Графиня, не меняя выражения лица, медленно, величаво кивнула. Всего один раз. И дети ожили. Их движения были идеально синхронными, лишёнными малейшего намёка на индивидуальность. Они разом повернулись и, не глядя по сторонам, поплыли за Айрис, которая, бормоча что-то под нос, уже пошла прочь от места трагедии. Видя, как мужа уносят, Мортиша сделала порывистое движение, пытаясь подняться, но её бессилие снова пресекла вампирша. Рука обхватила предплечье ведьмы, поднимая её с почти церемонной силой. — Осторожнее, — произнесла Графиня.  Мортиша медленно, с нарастающей, едкой волной раздражения, перевела на неё взгляд. Выпрямившись во весь свой рост, она с силой, полной презрения, вырвала свою руку из хватки. Элизабет не дрогнула. Она просто плавно вернула свои руки в элегантную, скрещенную позу, её осанка вновь стала воплощением невозмутимой отстранённости. Ведьма, не удостоив её больше взглядом, сделала шаг вперёд, к удаляющимся фигурам, её чёрное платье волочилось следом.  — С ним... — голос сорвался, превратившись в хриплый, отчаянный крик, который эхом прокатился по коридору. — С ним всё будет в порядке? — Лиз, уже стоявшая в проходе лифта, обернулась. На её губах расцвела та самая язвительная улыбка, что могла означать что угодно. — Не терзайте своё чёрное сердце, моя милая! — прокричала она в ответ, голос прозвучал нарочито бодро, почти жизнерадостно, создавая жуткий диссонанс с окружающим мраком. И она скрылась в кабине. Все они — Айрис с тремя молчаливыми детьми; Донован с его ношей на плече; и Тейлор — уместились в зеве лифта. Бронзовые двери с глухим, финальным стуком сомкнулись, поглощая их. Гул уезжающей вниз кабины прозвучал как приговор. Мортиша ещё несколько мгновений стояла, уставившись в пустое пространство коридора. Её плечи, обычно такие гордые и прямые, медленно опустились под невидимой тяжестью. Выражение на лице сменилось с тревожного на опустошённое, с которого ещё не высохли следы слёз. Она ощутила на своей спине тяжесть взгляда — пристального, неумолимого, пронизывающего. Медленно, с трудом, она обернулась, чтобы встретиться глазами с Элизабет. Графиня стояла неподвижно. Её глаза, горящие в полумраке комнаты, были полны того самого, невысказанного обещания, что висело между ними с самого начала. Обещания, в котором причудливо сплелись угроза, хищное любопытство и нечто иное, куда более древнее и тёмное — физиологический голод, выходящий за рамки. И голод по власти, по контролю, по самой душе этой тёмной ведьмы, которая сейчас стояла перед ней, беззащитная и опустошённая. *** Лифт, издав мягкий, почти ласковый щелчок, замер на этаже, расположенном чуть ниже пентхауса. Бронзовые двери бесшумно разъехались. Айрис, не поднимая глаз, вышла первой, её сгорбленная фигура казалась ещё меньше в обрамении мрачного пространства. За ней, словно три бледных, безмолвных призрака, последовали дети. Их движения были абсолютно синхронными, лишёнными детской неуклюжести, а пустые взгляды уставились прямо перед собой, не видя ни Айрис, ни богатого пространства коридора. Двери плавно сомкнулись, поглотив их, и кабина снова пришла в движение. Внезапно воцарившаяся тишина в кабине была оглушительной. Её нарушало лишь монотонное гудение механизма. В этом звенящем безмолвии Лиз Тейлор медленно, с преувеличенной неспешностью, перевела свой взгляд на Донована. Её глаза, искусно подведённые и видевшие, кажется, всё насквозь, выражали не любопытство, а глубочайшую, уставшую проницательность, накопленную за годы наблюдений за бесконечной драмой отеля. — Ну, говори же, — произнесла она, голос был лишён какого-либо нетерпения, звуча скорее как констатация факта. — Я прекрасно понимаю, что при матери ты не издашь ни звука. Но сейчас, — она сделала крошечную, выразительную паузу, — её здесь нет. — Донован метнул на неё быстрый, испытующий взгляд из-под полуопущенных век. Его пальцы инстинктивно сильнее впились в ткань пиджака бесчувственного Гомеса.  — Ты же отдаёшь себе отчёт, — выдавил он, голос, обычно бархатный, теперь прозвучал приглушённо и напряжённо, — осознаёшь все последствия той адской игры, что они затевают? — В его тоне не было страха; скорее, это было холодное, почти клиническое предвидение надвигающейся бури, способной смести всех на своём пути. Лиз усмехнулась — коротко, беззвучно, лишь тонкие, покрытые тёмной помадой губы искривились в слабой, почти незаметной гримасе, полной горькой иронии. В этот самый момент лифт плавно, без малейшего толчка, остановился на нужном этаже. Двери разъехались, открывая длинный, залитый сумраком коридор. Они вышли, и их шаги, бесшумные на толстом ковре, понесли их к номеру Аддамсов. — Кто-то непременно умрёт, это уж точно, — констатировала Лиз спокойствием, бросая короткий, оценивающий и лишённый всякого сочувствия взгляд на тело Гомеса, безвольно свешивающееся с плеча вампира. — Кто-то потеряет всё, что имел, или что считал своим, — продолжила она, голос приобрёл отстранённые, почти пророческие нотки. — Даже если это «всё» было всего-навсего иллюзией прекрасной, жалкой жизни. — Она отчаянно, с преувеличенной театральностью, размахивала руками, и тяжёлые браслеты на её запястьях издавали приглушённый перезвон.  — А кто-то... — она сделала паузу, давая словам обрести нужный вес, — ...утонет в собственном горе с такой скоростью, что даже не успеет понять, как вода сомкнулась у него над головой. — Они подошли к двери номера 64. Лиз остановилась перед ней. С отточенной, автоматической ловкостью она извлекла из своей внушительной связки ключей один-единственный. Металл тихо звякнул, когда она вставила его в замочную скважину. — Но наша главная задача, милый мальчик, — произнесла она, поворачивая ключ, и сухой щелчок замка прозвучал невероятно громко в тишине, — состоит в том, чтобы не вмешиваться. Ни при каких обстоятельствах. — Она толкнула дверь, и створки бесшумно поплыли внутрь, открывая тёмный проём. — Я осталась в этом отеле по своей собственной, доброй воле, — сказала она, шагая вслед за Донованом в тёмный, пахнущий тайной и странными травами номер. Её фигура на мгновение вырисовывалась на фоне слабого света из коридора. — А вот по чужой воле... я не горю ни малейшим желанием. — Дверь медленно закрылась за ней, оставив в коридоре лишь лёгкий шлейф её духов.  *** Мортиша, встретившись взглядом с Элизабет, ощутила, как вся её скорбь и уязвимость мгновенно кристаллизуются в лёд. Слёзы на её глазах будто испарились, уступив место холодному, пронзительному блеску. Её поза выпрямилась, черты заострились, превратившись в маску надменной неприступности. Графиня, наблюдая за этой метаморфозой, позволила себе медленную, многообещающую улыбку. Она изящно взметнула рукой, поманив ведьму тонкими пальцами, и бесшумно направилась к барному столику.  Аддамс стиснула зубы, на измождённом лице резко обозначились скулы. Она сжала кулаки, ощущая, как всё её существо требует развернуться и уйти, оставив эту вампиршу в одиночестве. Но что-то удерживало её на месте. Что-то в этом древнем существе — опасное, отравленное — цепляло её за самую душу, обещая то ли гибель, то ли откровение. Сделав один медленный, выверенный шаг вперёд, она словно сбросила с себя остатки смятения. К ней вернулась вся её врождённая элегантность, вся мощь её тёмной натуры. Её движение было не вызовом, а утверждением собственного достоинства. Графиня уже наливала в два хрустальных стакана янтарный виски. Вторая её рука тем временем нашла плоскую серебряную пачку. Поставив тяжёлую хрустальную бутылку на стеклянную поверхность столика, она извлекла одну длинную, тонкую сигарету и прикусила. Отложив пачку, она взяла массивную зажигалку, чиркнула, поднеся пламя к кончику, и, сделав первую затяжку, отбросила зажигалку обратно на стол с небрежным щелчком. Её взгляд скользнул по Мортише в тот момент, когда та плавно приблизилась. Элизабет протянула ей один из стаканов. И, взяв сигарету в пальцы, сделала глубокую затяжку и выдохнула струйку дыма через ноздри, наблюдая, как он растворяется в отражении комнаты. — В прошлый раз, — начала она, не глядя на ведьму, голос был низким и слегка хриплым от дыма, — Вы отказались разделить со мной напиток. — Она пожала одним плечом, зажав сигарету в уголке губ, и взяла свой стакан. Пальцы её изящно обхватили хрусталь. Сделав ещё одну неспешную затяжку, она взяла сигарету в свободную руку и отстучала пепел в малахитовую пепельницу. — Быть может, сейчас у Вас найдётся... весомая причина сделать исключение? — Мортиша прищурила глаза. Её взгляд, подобный осязаемому прикосновению, скользил по профилю Элизабет, по изгибу её шеи, по безупречной линии плеча. Она медленно поднесла напиток к губам, сделала небольшой, пробный глоток. Алкоголь обжёг горло, и она выдохнула, ощущая, как тепло растекается по жилам. — Есть нечто в Вас, Графиня, что не отпускает, — начала она, голос приобрёл бархатистую, глубокую тембровость. Сделав шаг вперёд, она сократила дистанцию между ними. — Ваша... неизбывная тяга к изящному. Даже в жестокости Вы находите место для эстетики. — Графиня издала короткую, приглушённую усмешку. Она медленно, с грацией, развернулась к ведьме, и в этом движении была вся многовековая уверенность существа, привыкшего властвовать. — А что же... — взгляд на мгновение задержался на тонкой сигарете, зажатой между пальцами, будто оценивая её несовершенство, прежде чем с лёгким, пренебрежительным жестом отправить её в пепельницу. Там она угасла с тихим шипением. — ...во мне способно оттолкнуть столь утончённую натуру? — Она вновь подняла глаза. Вампирша излучала мощь, но в едва заметном напряжении её идеальной осанки читалось нечто иное — любопытство, граничащее с одержимостью, жажда услышать именно этот ответ. Уголки губ Мортиши дрогнули, сложившись в холодную, почти невидимую улыбку, лишённую какого-либо тепла. Она плавно, без единого лишнего движения, наклонилась вперёд, стирая последние сантиметры между ними. Их губы почти соприкоснулись, а дыхание смешалось в странном дуэте — тёплое, живое и трепещущее с ледяным, застывшим в вечности. — Почти детское... и оттого вдвойне наивное... стремление обладать тем, что по самой своей природе никогда не склонит перед вами голову, — прошептала она, каждый слог был отточен и ядовит. Её тёмные, бездонные глаза, казалось, проникали в самую душу Элизабет, выискивая малейшую трещину, слабину в её бессмертной уверенности. И она её нашла. На безупречном лице Графини на мгновение проступила тень — чистое, неотфильтрованное изумление. Это была вспышка уязвимости, которую не смогли скрыть века практики. Но Графиня была существом привычки и воли. Шок мгновенно растворился, сменённый абсолютным безразличием, а в уголках губ заплясали знакомые искры язвительности. — Право, я не совсем понимаю, о чём Вы ведёте свою загадочную речь, моя милая ведьмочка, — парировала она, и голос вновь обрёл ту сладкую, обволакивающую бархатистость. Она демонстративно, с преувеличенным вниманием, повернулась к столику, делая вид, что её гораздо больше занимает игра света в хрустальной стакане, чем этот разговор. Но Мортиша не позволила ей ретироваться. Она медленно выпрямилась и начала свой обход. Её движение вокруг фигуры было бесшумным, заставляя Элизабет вновь и вновь ощущать её присутствие — навязчивое, неотступное, гипнотическое. Сделав ещё один неспешный глоток из своего бокала, она продолжила, словно нить разговора никогда не прерывалась. — Будьте же осмотрительны в своих вечных играх, вампирёнок, — голос прозвучал прямо у самого уха Элизабет, низкий, интимный и насквозь пропитанный скрытой угрозой. — Эта жажда абсолютного контроля, что движет Вами... в большинстве случаев оказывается лишь блестящей иллюзией, утешительной сказкой для тех, кто панически боится собственной свободы и хаоса настоящей жизни. — С этими словами она элегантно отступила на шаг, её движение было исполнено такого же достоинства, как и у её бессмертной собеседницы. Подняв бокал, она одним точным, уверенным жестом опрокинула остатки напитка. Поставив пустой хрусталь на столик с тихим, но весомым стуком, она бросила на Элизабет пронизывающий взгляд —, полный вызова, предупреждения и обещания того, что эта сложная партия между тьмой и тьмой ещё далека от своего конца. Элизабет издала низкий, гортанный смех, в котором не было ни капли веселья. Звук, похожий на отдалённый раскат грома, зародился где-то в глубине её груди и вырвался наружу, наполненный сгустком нарастающего раздражения, что подступило к самому горлу. Она резко, почти с яростью, повернулась к ведьме всем корпусом, и её платье взметнулось вокруг неё тёмным, почти зловещим вихрем, на мгновение скрыв очертания фигуры. — Очаровательная глупышка, —  голос, обычно бархатный, теперь прорезал воздух. — Контроль — это не иллюзия, если уметь им правильно распорядиться. — Она сделала один чёткий, отмеренный шаг вперед. И в этот миг её лицо, обычно являвшее собой маску бесстрастной элегантности, озарилось вспышкой чистого, незамутнённого гнева. За этим пламенем, однако, скрывалось нечто более острое и опасное — тайное знание. Знание, которое она вынашивала, как драгоценный яд, и теперь приготовила, чтобы вонзить его, прямо в самое уязвимое место ведьмы. — Если он... — продолжила она, губы, идеальные и бледные, искривились в улыбке, исполненной самодовольства от собственной словесной игры. Но её глаза оставались пустыми, лишённые света и жизни. — ...не выходит за рамки самоконтроля. — Она выдержала многозначительную, нарочито тягучую паузу. Воздух в комнате стал тяжёлым. Она позволяла каждому произнесённому слову просочиться в сознание Мортиши, найти там слабое, тщательно скрываемое место и прорасти в нём жгучим, унизительным стыдом. — То и не придётся потом... — голос снизился до интимного, ядовитого шёпота. Он был предназначен только для одной пары ушей. — ...трахать себя в ванной, думая при этом о другой женщине, а не о своём возлюбленном муже. — Она расплылась в победоносной, безжалостной ухмылке, которая обнажила идеальные зубы. Она наблюдала, как её слова, точно отточенные стрелы, наносят удар, наслаждаясь малейшим изменением в выражении лица ведьмы, малейшим намёком на потрясение в её глазах. Затем, с театральной, почти церемониальной медлительностью, она повторила жест Мортиши — её бледные, изящные пальцы сильнее сжались вокруг хрустального бокала, и одним точным движением она опрокинула в себя остатки янтарной жидкости, будто выпивая за свой безоговорочный триумф. Поставив пустой хрусталь на поверхность столика с отчётливым, финальным стуком, она не сводила с ведьмы взгляда, полного открытого вызова и насмешки, наслаждаясь наступившим гробовым молчанием и тем хаосом стыда и ярости, который она только что посеяла в душе своей гости. *** …Спустя много долгих, томительных часов… Сознание возвращалось к Гомесу Аддамсу нехотя, словно туман, медленно отступающий перед утренним ветром. Он лежал на знакомом ложе в их номере, и первое, что он ощутил, была странная, почти противоестественная бодрость, пульсирующая в его жилах. Каждая мышца будто была наполнена неведомой энергией, телу было легко и мощно, однако разум оставался затуманенным, будто между ним и реальностью висела плотная завеса. С трудом разлепив веки, Гомес увидел перед собой размытый силуэт, постепенно обретавший чёткие очертания. Из полумрака комнаты, словно материализовавшись из самых теней, перед ним стоял мужчина в безупречном костюме. Его осанка была выверенной, поза — откровенно театральной, а на губах застыла улыбка, в которой читалась не радость встречи, а нечто неуловимо тревожное и опасное.— Дружище! — воскликнул он, взметнув руками в широком жесте. Его голос прозвучал оглушительно громко, нарушая звенящую тишину комнаты. — Я так скучал! — Он стремительно сократил дистанцию, его ладонь с неприятной силой шлёпнулась по плечу Гомеса, а затем он наклонился так близко, что тот почувствовал на своей коже ледяное дыхание, исходящее от этого человека. — Ты окажешь мне и моей любви всей жизни одну небольшую услугу, — прошептал он, губы почти коснулись уха Аддамса. Шёпот был сладким, но в нём сквозила стальная, неумолимая воля. — Я буду говорить тебе, кого убивать, а ты, повинуясь моей воле, будешь это выполнять. — Он выпрямился, его глаза, полные хаотичного безумного блеска, впились в Гомеса. Небрежным, отточенным движением он поправил галстук-бабочку.  — И ты не уедешь отсюда, пока я не позволю, — продолжил он, и его улыбка стала шире, обнажая идеально ровные, слишком белые зубы. — А твоя очаровательная жена не уедет, пока не позволишь ты. — Он сделал паузу, давая каждому слову вбиться в сознание, ещё не до конца проснувшееся и уязвимое. — И твоё позволение для неё... — он чуть наклонился, — будет полностью зависеть от милости Графини Элизабет. — Гомес тревожно моргнул, его взгляд наконец сфокусировался, прояснился. Перед ним стоял Джеймс Патрик Марч.  Чистый, неразбавленный ужас, медленный и леденящий, начал подниматься по спине Гомеса, сковывая его. Марч улыбнулся ещё шире, словно с наслаждением читая его мысли, смакуя этот зарождающийся страх. — А сейчас... — он поднял одну руку, его длинные, бледные пальцы сложились в изящный жест. — ...ты забудешь этот разговор. Но будешь тянуться к его сути, к его смыслу, когда я щелкну пальцами. — Он медленно, с преувеличенной театральностью, щёлкнул пальцами. Один раз. Звук был сухим и чётким. Два. Воздух, казалось, сгустился. Три. И Гомес резко, с неестественной силой, сел на кровати, его глаза широко распахнулись, словно он только что родился. Остатки сна развеялись в одно мгновение. Его взгляд, острый и напряжённый, тут же, с животной, почти инстинктивной интенсивностью, впился в фигуру Мортиши, лежавшей рядом. — Mon cher... — промурлыкала она, голос был низким и хриплым от сна. Она потянулась к нему в темноте, её рука нашла его плечо. — Ты проснулся... — Он оживился, повернувшись к ней, его собственные пальцы сжали её руку с неожиданной силой. — Сколько я спал, cara mia? — спросил он, в его голосе, обычно столь полном бархатных интонаций, прозвучала непривычная, режущая слух резкость. Мортиша пожала плечами, её тёмные, проницательные глаза с растущим беспокойством изучали его лицо, выискивая в нём знакомые черты под маской странной отчуждённости. — Часов пять. Не больше. — Она приподнялась, подсела к нему ближе, и её ладонь, мягкая и тёплая, легла ему на щеку, нежно поворачивая его лицо, чтобы лучше разглядеть его глаза в обманчивом полумраке комнаты. — Нам нужно уехать, — прошептала она, в шёпоте была вся её тревога, всё смутное, но неотступное предчувствие надвигающейся беды. — Как можно скорее.  — Нет. Это прозвучало как удар хлыста — коротко, плоско, безжалостно, без тени привычной ему игривости или нежности. Мортиша замерла, её пальцы застыли на его коже.  — Что? — выдавила она, не веря своим ушам, ощущая, как холодная тревога сжимает её сердце.  — Нет, любовь моя.  *** …Пару дней назад… Элизабет возлежала в зыбком полумраке своей спальни, полусидя-полулежав в изголовье массивной кровати, утопая в груде шёлковых подушек. На ней был лишь тонкий белый халат, распахнутый настолько, что обнажал мраморную гладь шеи, ключиц, груди. Её лицо, лишённое привычного макияжа, казалось призрачным и уязвимым, а влажные волосы водопадом струились по подушкам, оставляя на ткани мокрые пятна. В одной её руке покоился хрустальный бокал, наполненный густой, тёмно-рубиновой жидкостью, что отливала багрянцем в тусклом свете. В другой, между длинными пальцами, дымилась длинная, тонкая сигарета. Время от времени она подносила её к губам, делая неспешную затяжку, и струйка дыма призрачным серым шлейфом уплывала вверх. Её внимание было приковано к большому экрану, встроенному в потолок прямо над ложем. На нём, словно в немом кино, проецировалась картина, снятая скрытой камерой.  Там была Мортиша Аддамс. Вампирша не сводила с экрана голодных, жаждущих глаз. Её взгляд, лишённый всякой маскировки, был полон первобытного, хищного влечения. Он скользил по каждому изгибу силуэта ведьмы, по трепету на коже, по теням, играющим на её спине. На её бледных, лишённых помады губах играла едва заметная, но безошибочно читаемая улыбка — улыбка чистого, безраздельного наслаждения. Она восхищалась этим интимным зрелищем, этим моментом уязвимости, этой властью, которую она осуществляла, оставаясь невидимой наблюдательницей. Каждый жест Мортиши, каждое движение отзывалось в ней тихим, сладостным гулом, и она пригубляла свой бокал, словно вкушая не только кровь, но и самую суть этого запретного момента. *** Невозмутимость, застывшая на лице Мортиши, дрогнула и рассыпалась. Сначала по её измождённым чертам прокатилась волна стремительного, почти ослепляющего гнева — её глаза вспыхнули тёмным огнём, а ноздри заметно расширились. За ним, как отравленный дым, поднялось острое, физиологическое отвращение, исказившее её губы в гримасе. И, наконец, её охватил всепоглощающий, жгучий стыд, заставивший кровь прилить к бледным щекам и на мгновение опустить ресницы. Эти противоречивые чувства вихрем закружились вокруг неё, создавая почти осязаемую ауру смятения. Но затем произошла внезапная трансформация. Её тело, до этого скованное напряжением, обмякло. Плечи расправились, а на её устах, ещё секунду назад поджатых от отвращения, расцвела медленная, томная, поистине зловещая улыбка. Она сделала один плавный, кошачий шаг вперёд, беззвучно сокращая дистанцию до неприлично интимной.  — О, очаровательная глупышка, — голос прозвучал обволакивающе-сладко, но каждый слог был отравлен скрытым ядом. Она медленно подняла руку, и ладонь, нежно прикоснулась к щеке вампирши. Подушечки её пальцев ощутили ледяную, идеально гладкую поверхность кожи. Мортиша пристально, не моргая, впилась взглядом в глаза Элизабет, и в этих бездонных изумрудных глубинах она увидела долгожданную перемену: прежняя надменная насмешка сменилась растерянным смятением, а в самой тёмной гуще зрачков заплясали крошечные, испуганные искорки трепета, рождённые этим дерзкой, непредсказуемой реакцией. Наклонившись так близко, что её губы почти касались раковины уха женщины, Мортиша прошептала тихо, так, что слова были скорее ощутимы, чем слышны. — В рамки самоконтроля входит... — И в этот миг её движение сменилось на резкое, властное и агрессивное. Рука, что только что ласкала щёку, с силой впилась в плечо Элизабет, грубо притягивая её так близко, что тонкая ткань их одежд зашелестела, а тела едва не столкнулись. Графиня издала тихий, прерывистый, почти задыхающийся выдох — внезапной, тотальной потери контроля над ситуацией. — ...скакать на члене своего возлюбленного, думая о другой? — Элизабет задрожала. Это была едва уловимая вибрация, но Мортиша, прижимая её к себе, ощутила этот сдержанный, глубокий внутренний трепет, пробежавший по телу.  — Или, может... — продолжила ведьма, в голосе зазвучали ноты сладостного, безраздельного наслаждения от собственной власти, — ...так сильно иссушить бедную, невинную девушку, представляя на её месте... — Она сделала театральную, мучительную паузу, заставляя эффект нарастать, а затем отстранила Элизабет ровно настолько, чтобы видеть её лицо во всех деталях. — ...могущественную и всезнающую женщину? — промурлыкала она, вкладывая в последние слова всю тяжесть намёка. И она увидела то, ради чего затеяла эту опасную игру: на идеальных, надменных чертах Элизабет, обычно скрытых маской безразличия, на мгновение отразился не гнев и не ярость, а нечто куда более ценное — чистейший, животный испуг, смешанный с шокирующим, запретным и оттого вдвойне сладким возбуждением. Графиня забилась в её хватке с внезапной, отчаянной силой. Её тело, обычно воплощающее идеал сдержанной грации, стало ареной хаотичной борьбы. Плечи дёргались, пытаясь выскользнуть, движения были резкими и порывистыми. Вся её бессмертная мощь оказалась бесполезной против этой цепкой, одушевлённой плоти. — Откуда ты... сука, знаешь? — голос, обычно столь бархатный и властный, сорвался на пронзительный, пронзающий тишину визг панического ужаса. Ослепляющая ярость пожирала её изнутри, выжигая дотла остатки холодного самообладания. — Откуда ты, блять, знаешь?! — Мортиша же лишь усилила давление своих пальцев, впивающихся в тонкую ткань платья. Её улыбка не дрогнула, а в тёмных, бездонных глазах разгорался тот самый безумный, пронзительный блеск, что одновременно и притягивал, и повергал в страх. — Тш-ш-ш, — она наклонилась к ней ещё ближе. Улыбка и безумие в её взгляде казались теперь неотъемлемой, самой сущностной частью её натуры. — Просто Ваша природа сама, без давления, склонила передо мной голову. — Она внезапно разжала пальцы, выпуская Элизабет из своего захвата, и плавно выпрямилась во весь рост, скрестив руки на груди с видом безоговорочного, почти скучающего превосходства. Графиня отпрянула, её грудь тяжело и прерывисто вздымалась, нарушая вековую привычку к бесшумному дыханию. — В этом нет ничего постыдного, Графиня Элизабет, — Мортиша сделала неспешный, почти ленивый шаг вперёд, и вампирша, против собственной воли, отступила назад. — Я всего лишь... — она рассмеялась коротко и глухо, и в этом звуке слышалась уничтожающая колкость, — ...временная поисковая собака при Вас, не так ли? Охотно выполняющая свою работу. — С этими словами она взметнула подол своего платья и развернулась к выходу с такой стремительной, отточенной элегантностью, что воздух в комнате заколебался.  — И я просто нашла то, что Вы так тщательно и напрасно пытались скрыть, — бросила она через плечо, фигура начала медленно растворяться в сгущающемся, ненасытном полумраке коридора, словно поглощаемая им. В груди Элизабет бушевал настоящий ураган противоречивых, яростных эмоций. Мысли путались, накладывались друг на друга, создавая бурю из воспоминаний и образов. «Она... она как он...» — в сознании всплыл образ Джеймса. Та же опасная, магнетическая аура первозданной тьмы, что когда-то пленила её. Этот безумный, нестабильный блеск в глазах, от которого по спине бежали мурашки и сердце замирало в странном предвкушении. «Или... как он?» — перед мысленным взором возник Валентино. Холодный, отстранённый, неприступный, но чьё редкое, скупое, почти невольное внимание заставляло её чувствовать себя уязвимой, податливой, жаждущей этого мимолётного взгляда, этого признания её существования. «Или... как она?» — воспоминание о Рамоне, тоже ведьме, тоже наделённой властью, но чья скрытая, тщательно оберегаемая нежность, проступавшая лишь в редкие мгновения полного уединения, манила и обещала не разрушение и боль, а... иную, незнакомую форму близости. Та, над кем хотелось возвышаться, доминировать, но не ломать, не уничтожать. Три её бывших возлюбленных, три мощных архетипа, сплелись воедино в образе одной-единственной женщины — женщины, что только что осмелилась поставить её, древнюю и могущественную, на место. Которая не трепетала перед ней, не отталкивала с брезгливым страхом, но и не подпускала слишком близко, сохраняя свою собственную, неприступную и полную тайн, территорию. В глубине её груди, там, где когда-то билось горячее сердце, что-то щёлкнуло — тихо, но с необратимой окончательностью. Словно старый, заржавленный замок на двери, которую она считала навеки запертой и позабытой, вдруг поддался, открывая проход во тьму, что она сама же и скрывала. Ошеломлённая, почти на автомате, движимая глубинным инстинктом найти точку опоры, она подошла к барному столику. Её пальцы, чуть заметно дрогнувшие, обхватили горлышко тяжёлой бутылки. Она налила себе новую порцию виски, не глядя на янтарную жидкость, её взгляд был устремлён внутрь себя, в тот хаос из гнева, стыда, изумления и странного, запретного возбуждения, что оставила после себя уходящая тень ведьмы.