Жар Крови

…Пару дней назад… Сознание Элизабет было целиком поглощено изображением на экране. Она наблюдала с таким гипнотическим напряжением, что тягучие клубы дыма и терпкий запах крови перестали для неё существовать. Последний глоток прошел по её горлу, оставив на хрустальном дне бокала лишь несколько густых капель. В порыве нарастающего, почти болезненного возбуждения, она резко наклонилась и поставила бокал на пол, потушив в остатках жидкости сигарету. Её пальцы, внезапно лишённые изящной плавности, дёрнули шёлковый пояс, и халат бесшумно распахнулся, соскользнув с её плеч и обнажив тело — бледное, с тонкой голубоватой паутиной вен под прозрачной кожей. Её ладонь скользнула вниз по животу, плоскому и напряжённому, едва касаясь кожи, прежде чем опуститься ниже, между ног. Кончики пальцев нашли выпуклость клитора, и она замерла на мгновение, ощущая его пульсацию в такт бешено стучащему сердцу. Она начала двигать пальцами — сначала медленно, почти робко, синхронизируя ритм с движениями фигуры на экране. Взгляд, горящий неутолимым голодом, был прикован к Мортише, впитывая каждый её изгиб.  С каждым движением ведьмы в ванной её собственные пальцы набирали уверенность, круги становились шире, настойчивее. Свободная рука взметнулась к груди, сжимая с такой силой, что на коже проступили алые следы — тщетная попытка утихомирить бурю страсти. Она прикусила губу до крови, пытаясь подавить рвущийся из горла стон, но сдавленный, хриплый звук всё же вырвался наружу. Напряжение сковывало её тело; тонкие, изящные ноги задрожали, а спина непроизвольно выгнулась, отрываясь от шёлка простыней. Она видела, как Мортиша, опершись о столешницу, погружала в себя пальцы, и это зрелище стало для Элизабет последней чертой. Её терпение лопнуло. Рука, сжимавшая грудь, рванулась вниз. Два пальца грубо, почти с яростью, вошли в неё, в то время как пальцы другой руки учащённо и безжалостно выписывали сумасшедший ритм на распухшем клиторе. Стоны уже невозможно было сдерживать — они катились по пустынным покоям, низкие, хриплые, полные животной, ненасытной жажды. Она запрокинула голову, её тело выгнулось в мучительной, сладостной дуге, сотрясаемое судорогами наслаждения, но её глаза, затуманенные влагой, оставались прикованы к экрану. Она смотрела на эту картину, яростно доводя себя до предела, наполняя сознание одной навязчивой фантазией: это не её пальцы. Это пальцы ведьмы. А в воспалённом воображении самой Мортиши, о чем с радостной уверенностью знала Элизабет, это были её пальцы, длинные, холодные пальцы Графини. Воздух наполнился влажными, откровенными звуками и её прерывистыми, задыхающимися вздохами. Она чувствовала, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг её же собственных пальцев, пытаясь удержать призрачные очертания чужого прикосновения. Всё это смешивалось с приглушённым, доносящимся из динамиков бормотанием Мортиши — камеры, конечно, были со звуком, и каждый слышимый ею вздох, всхлип, хлюпанье ведьмы подливал масла в огонь её экстаза. Несколько последних, отчаянных толчков, несколько судорожных кругов — и Элизабет рухнула в пучину оргазма. Глубокий, выворачивающий наизнанку спазм выгнул её спину и заставил вскрикнуть. Они с Мортишей достигли кульминации почти одновременно, обе тяжело и прерывисто дыша, каждая в своём уединении, соединённые лишь незримой нитью наблюдения. Графиня сделала ещё несколько медленных, продлевающих наслаждение движений, пока последние волны не отступили, оставив после себя приятную, гулкую пустоту. Обмякшая, она утонула в груде подушек и потянулась к пульту. Её палец нажал кнопку, и экран погас, унося с собой изображение. Но она не увидела финального акта. В тот самый миг, когда изображение исчезло, Мортиша повернула голову и посмотрела прямо в невидимый объектив, прямо в скрытую камеру. На её губах играла не просто улыбка — это был безмолвный, торжествующий смех. Она знала. *** …После ситуации в номере Графини… Двери лифта сомкнулись с тихим, но окончательным щелчком, отсекая Мортишу Аддамс от гнетущей атмосферы пентхауса. Звенящая тишина кабины, нарушаемая лишь ровным гудением механизма, обрушилась на неё. Спина, прямая и гордая секунду назад, с тихим стоном прижалась к прохладной металлической стене, ища точку опоры в этом внезапном уединении. Голова откинулась назад, а глаза, полные нескрываемой усталости и внутренней борьбы, закатились под сомкнутые веки, будто пытаясь спрятаться от давящей реальности. Обе её ладони, обычно такие изящные и сдержанные в жестах, взметнулись к лицу. Она не думала о безупречном макияже, о подведённых глазах или тёмной помаде. Пальцы с силой, почти с отчаянием, впились в кожу висков и провели вниз, по щекам, смазывая косметику и оставляя на бледной коже едва заметные красные следы. В этом жесте была вся её накопившаяся ярость, растерянность и утомление от этой игры. И тогда, в этой вынужденной изоляции, память предательски услужливо подбросила ей самый яркий, самый опасный образ. Не насмешливую ухмылку, не холодное высокомерие — а лицо Элизабет, искажённое шоком. Тот миг, когда железная маска Графини дала трещину, обнажив сырую, беззащитную уязвимость. И этот страх был её рук делом. Её победой. Вслед за визуальным воспоминанием по телу Мортиши прокатилась физическая волна — сперва это был лишь трепет, лёгкая дрожь под кожей, мгновенно переросшая в густой, обжигающий жар, что разлился по жилам, сменившись сладким, почти болезненным наслаждением. Это была не просто эмоция — это было опьяняющее чувство абсолютной власти. Власти над тем, кто считал себя непоколебимым. И в этот миг, откровенный и постыдный, она осознала всю глубину своего желания. Она хотела Элизабет. Не в неопределённом будущем — немедленно, прямо сейчас. Но не как объект нежности или романтического томления. Нет. Она хотела её как изощрённую, опасную и прекрасную игрушку. Как сложный механизм, который можно заводить, доводить до предельного напряжения, наблюдать за её реакцией — за страхом, гневом, наслаждением — и по кругу, наслаждаясь каждой секундой этого тотального, безраздельного контроля. Но эти тёмные, пьянящие мысли, едва достигнув пика, натолкнулись на барьер реальности. Она ощутила его почти физически — призрак обручального кольца на пальце, воспоминание о детях, о безумных, но таких родных выходках Гомеса. Семья. Фундамент, на котором стояла её жизнь. Стабильность, пусть и столь своеобразная, чего она добилась. Зачем, скажите на милость, ей эта наглая, древняя тварь? Этот ходячий соблазн, несущий в себе лишь хаос и разрушение всего, что она строила? Резкий, но приглушённый щелчок вернул её в настоящее. Лифт плавно остановился. Двери разъехались, впуская в кабину прохладный воздух знакомого коридора. Мортиша медленно выпрямилась. Её плечи расправились, а с лица, как по волшебству, исчезли все следы смятения, вновь заменившись безупречной, отстранённой маской. Она сделала шаг из кабины и направилась к двери своего номера твёрдым, размеренным шагом. Но за этой внешней невозмутимостью бушевала настоящая буря. Каждый её шаг отдавался в тишине коридора и в её собственной душе тяжёлым, неразрешённым эхом. Противоречия разрывали её изнутри, оставляя за собой лишь горький осадок и один-единственный вопрос, повисший в воздухе и не находивший ответа. *** Графиня с отчаянием, в котором смешались ярость и стыд, осушила пару стаканов виски залпом. Алкоголь обжёг горло, но не принёс желанного забвения. Она знала — знала с холодной, беспощадной ясностью, — что никакой напиток не сможет стереть из памяти унизительную картину: её собственную слабость, выставленную напоказ, и ту победоносную улыбку ведьмы. С похмельной тяжестью, внезапно навалившейся на всё её бессмертное существо, она рухнула на диван. Её тело, обычно воплощающее силу и грацию, теперь казалось беспомощным и разбитым, утопая в мягких складках ткани. В этот миг, отбросив последние остатки гордости, она с ужасом осознала: отступать больше некуда. Остался лишь один, самый тёмный и отчаянный путь. — Джеймс... — имя сорвалось с губ тихим, надтреснутым шёпотом, словно вырвавшись против её воли. Это было горькое признание собственного поражения, мольба, обращённая к тому, кого она так долго старалась держать на расстоянии. Пространство за диваном заколебалось. В следующее мгновение позади неё материализовалась фигура в безупречном костюме. На его бледном, правильном лице расцвела широкая, лишённая тепла, улыбка, а в глазах вспыхнули искры ликующего, почти безумного торжества. Он получил то, чего ждал. — Впервые за весь этот долгий, томительно скучный век, прошедший с момента моей... кончины, — начал он, медленно обходя диван с театральной плавностью, — ты соизволила обратиться ко мне первой. — Он замер напротив, его пронзительный взгляд скользнул по её растрёпанным волосам, по измученному лицу, впитывая каждую деталь её унижения. — К чему же такая неслыханная честь, любовь всей моей смерти? — Элизабет с невероятным усилием подняла на него взгляд. В её глазах не осталось и следа прежнего величия — лишь глубокая усталость, сломленность и тлеющие угли ярости. Она механически перекинула ногу на ногу, пытаясь этим жестом, пусть и запоздалым, восстановить хоть призрачную защиту, и тяжело, с хрипом выдохнула. — Я знаю... что ты задумал с ним сделать, — голос прозвучал так, будто её душили. — И не смей оправдываться. Ты никогда не упустишь шанс заполучить власть над кем-то... вроде Аддамса. — Она резко, с внезапным прорывом раздражения, взметнула рукой. Джеймс задумчиво склонил голову набок, не сводя с неё пристального, изучающего взгляда, в котором читалось любопытство. — И в чём же, в таком случае, заключается подлинная суть нашего с тобой диалога, моя померкшая звёздочка? — томно протянул он, наклоняясь к ней так близко, что она ощутила исходящее от него ледяное, могильное дыхание. Элизабет отвела глаза, уставившись в пространство. Каждое слово, которое ей предстояло произнести, давалось с мучительным усилием, будто она разрывала собственную плоть, предавая саму себя. — Помоги мне... — наконец выдохнула она, и в этих двух словах был заключён весь её стыд, вся горечь и отчаяние, накопленные за века гордого одиночества. Реакция последовала мгновенно, как будто он только этого и ждал. Его лицо озарила восторженная, триумфальная улыбка. Он не просто опустился — он буквально рухнул перед ней на колени, его цепкие, сильные пальцы впились в её бёдра сквозь тонкий шёлк платья. Элизабет вздрогнула от неожиданности и грубости жеста, и на её измождённом лице мелькнула быстрая, но яркая вспышка раздражения. — Повтори, моя измученная, моя прекрасная девочка, — прошептал он, его губы принялись покрывать её колени жадными, почти ритуальными поцелуями. — Расскажи мне, чего так пламенно жаждет твоя мятежная душа... и я, возможно... — он сделал искусную, многообещающую паузу, поднимая на неё взгляд, полный хищного ожидания и наслаждения от своей власти, — ...тебе помогу. — Лицо Элизабет исказила гримаса, в которой смешались физическое омерзение и глубинное, почти инстинктивное отторжение. Каждое прикосновение его губ к её коже отзывалось отвращением, заставляя мурашки бежать по спине. — Будь же послушнее, моя дорогая, — его шёпот, обволакивающий и ядовитый, проникал в самое сознание, парализуя волю. Он взял её холодные, бессильно лежащие ладони в свои, сжимая их с демонстративной нежностью, что была унизительнее открытой жестокости. — Сделай своё личико попрекраснее. Не омрачай этот миг. — Когда его губы коснулись её пальцев, она ощутила, как всё её бессмертное естество содрогнулось в немом протесте. — У тебя нет иного выбора, моя королева, — констатировал он, в словах звучала вся правда её нынешнего падения. Элизабет сглотнула плотный ком тошноты, подступившей к самому горлу, и плотно сомкнула веки, пытаясь отгородиться от реальности. Её грудь тяжело и прерывисто вздымалась, выдавая внутреннюю панику. Тошнота была двойной — и от перегара виски, и, что гораздо страшнее, от этого человека.  — Помоги мне... — снова выдохнула она, и на этот раз её голос был надломленным. Он резко, с внезапной, пугающей силой приподнялся и вцепился длинными пальцами в её подбородок, грубо притягивая её лицо к своему, заставляя встретиться взглядом. — Уважительнее, Элизабет, — прошипел он, в глазах, всегда хранящих безумие, теперь плясали холодные, победоносные огни абсолютной власти над ней. И в этот миг все её вековые защиты рухнули. Её глаза, широко распахнутые, наполнились чистым, недетским смятением и страхом. Проклятие бессмертия внезапно утратило вес, и она снова оказалась в самых мрачных застенках их брака, когда он был жив, а она — всего лишь его прекрасной, запуганной собственностью, дрожащей от каждого его шага. Он с силой, с коротким, презрительным рывком опустил её подбородок и отступил, с лёгкостью выпрямляясь во весь рост. Его движения вновь обрели ту самую элегантную грацию, что сводила её с ума когда-то и что теперь вселяла лишь ужас. — Давай же, моя вампирша, — мягко, почти певуче подал он, наслаждаясь зрелищем. И она подавила рвущийся из глубины рвотный спазм, заставила мышцы своего лица перестроиться, сменив на тёплое, нежное выражение. Её глаза, ещё мгновение назад полные бездонного ужаса, теперь смотрели на него с подобранным, искусственным восхищением. Это была не её воля. Это была его победа.  — Помоги мне... пожалуйста, — мягко, с ласковостью произнесла она.  Он кивнул, его улыбка растянулась, став широкой и безраздельно довольной. Зрелище её покорности было слаще любых убийств. — Теперь расскажи мне, чего же ты хочешь, — распорядился он.  Она машинально, почти на автомате поднялась, её тело направилось к бутылке с виски — к единственному, жалкому источнику забвения в этом кошмаре. Но он был стремительнее. Его рука схватила её за запястье, сжимая его с силой, и грубо притянула обратно, заставляя остаться с ним в этом унизительном моменте. — Смотри мне в глаза, — приказал он тихо, но так, что в его тишине не оставалось места для неповиновения. Она замерла, не пытаясь вырвать свою руку из его железной хватки. Её поза была неестественно покорной, её взгляд — чистым холстом, на котором он мог вывести любую свою волю. И она произнесла чётко, почти отчеканивая, глядя прямо в его безумные, торжествующие глаза.  — Заполучить его жену, милый. *** Мортиша Аддамс медленно двигалась по бесконечно длинному коридору отеля. Её чёрное платье едва шелестело, а взгляд, обычно такой пронзительный, сейчас был обращён внутрь себя, погружён в тяжёлые размышления. Впереди, у самого края поля зрения, где тени сгущались сильнее, она заметила одинокую детскую фигурку. Это был не один из тех бледных, безмолвных детей Графини, чьи взгляды вызывали дрожь. Нет, это был тот самый мальчик, которого она видела рядом с Элизабет. Он стоял неподвижно, но его глаза беспокойно метались по стенам, с потолка на пол, словно он безнадёжно искал что-то в этом лабиринте роскоши и мрака. Заметив её приближение, он быстрыми, решительными шагами направился к ней. Его лицо, обрамлённое аккуратно уложенными волосами, сохраняло маску холодного, почти взрослого безразличия. Однако в напряжённой линии его маленьких плеч, в том, как его пальцы судорожно теребили идеально отутюженный край рубашки, читалось сдерживаемое, но сильное беспокойство. — Здравствуйте, — произнёс он, его чистый, высокий голосок прозвучал нарочито ровно и отстранённо, будто заученной фразой. — Здравствуй, — мягко откликнулась Мортиша, останавливаясь. Её собственный голос, низкий и бархатный, прозвучал в звенящей тишине коридора. — Что-то потерял? — Мальчик коротко кивнул, его взгляд на мгновение упал на пол, прежде чем снова встретиться с её глазами. — Не могу найти отца, — он пожал плечами с преувеличенной, немного неуклюжей небрежностью, которая не могла обмануть её проницательный взгляд. — Мне нужно в лобби. Я, кажется, потерялся. — Аддамс медленно скрестила руки на груди. Её длинные, изящные пальцы с тёмным лаком легли на рукава платья. Она внимательно изучала его, и одна её утончённая бровь медленно поползла вверх. — Что ты тут делаешь, в этих... верхних коридорах? — спросила она. В голосе не было ни упрёка, ни подозрения — лишь спокойное, измеряющее любопытство. Он посмотрел на неё прямо, и его детские глаза были на удивление твёрдыми и осознанными. — Мой отец собрался жить в этом отеле. Он его купил, — мальчик сделал небольшую, театральную паузу, впиваясь в неё взглядом, будто оценивая, стоит ли ей это знать. — Бывшая владелица... — он замешкался, на его лбу появилась лёгкая морщинка концентрации, и он по-детски наморщил нос, пытаясь вспомнить. — Графиня Элизабет, — почти по-матерински, мягко и подбадривающе подсказала женщина. Она почти невесомо положила руку ему на спину, ощутив под ладонью напряжение, и нежно, но уверенно направила его в сторону лифта. — Да, она, — он пошёл рядом с ней, его ножки засеменили, пытаясь соответствовать её размеренной, величественной походке. — Она повела меня в классную комнату, но внезапно все исчезли оттуда. Я не успел ни с кем познакомиться, — чётко, без намёка на жалобу, проговорил он. Мортиша ласково, почти инстинктивно погладила его по голове, её пальцы на мгновение утонули в мягких, ухоженных волосах. Они дошли до лифта, и она нажала кнопку вызова. — Ещё успеешь, — успокоила она его, и в её голосе прозвучала непривычная сейчас, для неё самой, нота теплоты. Мальчик впервые за весь разговор улыбнулся — коротко, сдержанно, но искренне. Уголки его губ дрогнули, и на мгновение он стал выглядеть как обычный ребёнок. — Вы классная. Графиня какая-то... подозрительная. — Губ Мортиши сложились в ответную, лёгкую, едва заметную улыбку. Вдруг он уставился на её лицо, прищурив свои внимательные глаза. — А что у Вас с макияжем? — поинтересовался он, указывая взглядом на её глаза, где подводка, возможно, была чуть менее безупречной, чем обычно. Мортиша коротко, почти неслышно выдохнула, её взгляд на мгновение ушёл в сторону, в тень коридора. — Тяжёлый день, — исчерпывающе ответила она, переводя взгляд на подъехавший лифт, чьи бронзовые двери с глухим, металлическим лязгом разъехались в стороны, открывая кабину. Она сделала вежливый, приглашающий жест, пропуская мальчика вперёд, и вошла следом. — Надеюсь, всё будет хорошо, — почти шёпотом, глядя на светящиеся цифры, отсчитывающие этажи над дверью, вымолвил мальчик. Лифт плавно, почти бесшумно тронулся вниз. Аддамс повернула к нему голову, её тёмные глаза смягчились. — О чём ты? — тихо спросила она. — Не знаю. Просто... предчувствие, — он повернул к ней голову, его ясный, прямой взгляд скользнул по её лицу, словно сканируя каждую черту, каждую тень усталости. — Вы понравитесь моему папе. Я вас познакомлю. — Мортиша тихо, хрипловато рассмеялась.  — Почему ты так думаешь? — поинтересовалась она, играя с ним. Он улыбнулся в ответ, и на этот раз в его улыбке было больше детской, незамутнённой непосредственности. — Он дизайнер одежды. У него все модели такие же красивые, как и вы. И... интересные. — Мортиша покачала головой, смущённая и в то же время странно тронутая этой ничем не обоснованной прямотой. — Я не модель, малыш. — Лифт с почти незаметным толчком остановился, и двери бесшумно открылись, будто путешествие заняло всего пару секунд. Пока они выходили в просторный, залитый тусклым светом холл, Мортиша на мгновение задумалась. Эта простая, почти бытовая беседа, эта искренняя детская непосредственность... Неужели она, Мортиша Аддамс, чья жизнь была наполнена тьмой, эксцентричностью и сложными отношениями, просто соскучилась по чему-то столь обычному? Она и сама не могла дать себе однозначный ответ. Они вышли из лифта, и пространство вокруг них расширилось, сменив тесную кабину на зыбкий полумрак главного холла «Кортеза». Воздух здесь висел тяжёлым маревом, пропитанный запахом старой пыли, полированного дерева и едва уловимого электрического напряжения. У стойки администратора, подобно тёмному маяку в этом сумраке, стоял высокий мужчина в безупречном костюме, чьи линии подчёркивали его стройный силуэт. Он был поглощён оживлённым, почти яростным разговором с Айрис. Его жесты, отточенные и резкие, рассекали воздух, а голос, сохраняя светские обертоны, звенел от сдерживаемого раздражения. Айрис лишь бессильно качала головой, её старческие плечи сгорбились под невидимым грузом. Лаклан, увидев отца, рванулся вперёд с тихой, но стремительной решимостью. Его маленькая фигурка, до этого момента такая сдержанная, теперь излучала волны облегчения. — Лаклан! — голос мужчины, мгновенно потеряв все нотки гнева, взлетел, наполняясь искренней, безудержной радостью. Он опустился на одно колено, и дорогая ткань брюк легла на пыльный пол. Его руки мягко обхватили плечи мальчика. — Где ты пропадал? Я обошёл весь отель, очень переживал.  — Мортиша в это время приближалась к ним с призрачной, почти неслышной грацией. Её появление было подобно тому, как тень постепенно поглощает свет, — незаметно, но неотвратимо меняя атмосферу пространства. Айрис, уловив момент, с облегчением, граничащим с бегством, юркнула за дверь своей подсобки, словно растворяясь в безопасном мраке. — Не так уж и важно, где я был, — с лёгким оттенком снисходительности, присущей детям, когда они чувствуют свою правоту, произнёс Лаклан. Он повернулся, и его рука указала на Мортишу. В его глазах вспыхнули звёздочки признательности. — Это… — Миссис Мортиша Аддамс, — её голос прозвучал мягко, но с той театральной весомостью. Она подмигнула Лаклану, и в этом жесте была внезапная, сближающая их заговорщическая теплота. — Я имела удовольствие встретить Вашего сына на верхних этажах. — Мальчик энергично закивал, его лицо стало немым, но красноречивым подтверждением её слов. — Миссис Аддамс помогла мне, — добавил он, подводя итог, и в его тоне звучала детская уверенность в её значимости. Уилл Дрейк поднялся с колена, его движения были плавными и уверенными. Гнев и тревога полностью уступили место благодарности и внезапно вспыхнувшему интересу. Он протянул Мортише руку — жест безупречный, отработанный до автоматизма, но в нём читалась искренняя признательность. — Уилл Дрейк. Невероятно рад знакомству и бесконечно благодарен, что вы присмотрели за моим сорванцом, — его рукопожатие было твёрдым, тёплым и кратким, как и подобает джентльмену. — Лесть — приятный комплимент, мистер Дрейк, но я просто оказалась в нужном месте, — парировала Мортиша, и на её устах заиграла та загадочная, чуть насмешливая улыбка, что сводила с ума многих. Свободной рукой она изящно, почти любовно провела ладонью по складкам своего траурного платья. — Впрочем, не могу не отметить — платье из вашей осенней коллекции двухгодичной давности. «Ноктюрн в чёрном», если не ошибаюсь. — Взгляд Уилла, острый и оценивающий, скользнул по ткани, изучая крой и то, как он сидит на её фигуре. Его улыбка расширилась, становясь профессиональной, но от этого не менее искренней. — Безупречная память и безупречный вкус, миссис Аддамс, — произнёс он, и в его голосе зазвучало неподдельное восхищение. Он поднял глаза на её лицо, и в его взгляде читалось не только признание её красоты, но и уважение к её осведомлённости. — Это действительно «Ноктюрн». Одна из моих самых личных и ценных работ. Видеть её на Вас… это честь. — Мортиша тихо рассмеялась, и её смех, низкий и бархатный, был похож на отдалённый перезвон колокольчиков в пустоте. — Вы льстите своему же творению через меня, мистер Дрейк, — протянула она, и в её глазах заплясали весёлые искорки. — Или всё же моей способности не растерять остатки изящества в этом странном месте? — Уилл рассмеялся в ответ — открыто, громко, без тени наигранности. Этот звук странно контрастировал с гнетущей атмосферой холла. В этот момент Лаклан, терпеливо ждавший своей очереди, дёрнул отца за рукав. Дрейк немедленно, с полной самоотдачей, наклонился к сыну, его ухо оказалось в сантиметрах от шепчущих губ мальчика. Мортиша, наблюдая за этой сценой, не смогла сдержать мягкую, тёплую улыбку. Она склонила голову набок, и в её обычно пронзительном взгляде появилось что-то неуловимо нежное, почти материнское. Лаклан, высказав своё пожелание, отступил на шаг, его глаза с надеждой смотрели на отца. Уилл медленно выпрямился. На его утончённом, привыкшем к светской маске лице появилось редкое выражение — лёгкой, почти застенчивой неловкости, смешанной с безграничной отцовской любовью и уступчивостью. — Ну что ж… — начал он, обращаясь к Мортише, и в его голосе слышалось смущение. — Позвольте проявить навязчивость… В каком номере Вы остановились?— Мортиша снова рассмеялась, на этот раз более смущённо, и тень румянца коснулась её бледных щёк. — Шестьдесят четвёртый. Надеюсь, это не лишняя информация. — Уилл кивнул, его лёгкая, смущённая улыбка не сходила с лица. — Слово моего сына в этом доме — закон, — произнёс он с лёгкой, самоироничной интонацией, но в его глазах читалась полная серьёзность. — Я позабочусь о том, чтобы Вам доставили персональное приглашение. На одну из моих будущих выставок. — Мортиша с лёгким, почти девичьим смущением склонила голову в изящном, благодарственном жесте. В её глазах, однако, светилась не только благодарность, но и пробудившееся любопытство. — Вы очень любезны. Буду ждать с… нетерпением. *** Выражение на лице Джеймса Патрика Марча претерпело разительную перемену. Исчезла привычная маска надменного безумия, сменившись жадным, заинтересованным любопытством. Его глаза теперь пылали холодным, аналитическим огнём, изучая её с новой, пугающей интенсивностью. — К чему она тебе, дорогая? — голос прозвучал приглушённо, но в нём вибрировала стальная струна напряжённого интереса. Он разжал свои пальцы, отпуская её запястье, даря ей физическую свободу, но его воля по-прежнему сковывала её плотным, невидимым кольцом. Элизабет медленно, с трудом, увела взгляд. Её глаза уставились в пыльную пустоту где-то позади его плеча, не видя ничего. Губы её едва дрогнули, и тихий, но отчётливый шёпот сорвался с них.  — Хочу поиграться. — Услышав это, Джеймс улыбнулся — медленно, широко, с нескрываемым, почти физиологическим удовольствием. В этой улыбке была та самая ядовитая, опасная нежность, что заставляла сжиматься её бессмертное сердце столетия назад. — Моя девочка, — прошептал он, вновь захватывая её ладонь своими длинными, бледными пальцами. Он поднёс её к своим губам, и его поцелуй на её холодной коже был долгим, почти ритуальным, полным скрытого смысла. — Конечно, я всё сделаю, моя любовь. Всё, что пожелаешь. — Он наклонился к ней ближе, голос приобрёл фальшивые, покаянные нотки, за которыми сквозил всё тот же насмешливый блеск. — Прости за мою настойчивость... и наглость. Старые привычки, знаешь ли. — Элизабет с силой улыбнулась в ответ. Её взгляд поднялся и впился в его черты, пытаясь пронзить его, прочесть каждую тень, каждую искру в его безумных глазах. — Ты не знаешь... — начала она, и в её голосе прозвучала беспомощная ярость. — Откуда она всё знает? — резко, точно отрубил он, с лёгкостью угадав направление её мыслей. Графиня молча, с одним лишь кивком, подтвердила его догадку. В этом простом движении была заключена вся глубина её унижения и гнева. Джеймс отпустил её руку и отступил, начав своё театральное шествие взад-вперёд по комнате. Его тёмный силуэт, чёткий и нереальный, резал пространство резкими, отрывистыми движениями. — Ох, моя дорогая, — воскликнул он, внезапно замирая и впиваясь в неё взглядом, полным возмущённого восхищения. — Ведьмочка-то, оказывается, вовсе не без сил! — Он совершил широкий, драматический взмах рукой, будто представляя её невидимой аудитории. — Каким-то непостижимым образом она раскусила, что они живут в моём номере! — прошипел он, в голосе прозвучала неподдельная, оскорблённая профессиональная гордость. — Воспользовалась этим! Моей энергетикой, что ещё витает в тех стенах! — Он резко, почти яростно, ткнул пальцем в собственную грудь. — Беспредел! Наглая, хитрая стерва! — Он снова зашагал, всё больше распаляясь, его монолог набирал обороты. — И судя по всему, перед тем, как лечь спать, — он снова замер перед ней, его лицо было искажено гримасой театрального возмущения, — она что-то наколдовала. Применила свою бесовскую силу. И... — он запнулся, раздражённо махнув рукой, — скорее всего, увидела всё во сне. Или наяву, в видении. Понятия не имею, как именно работает эта её чертовщина! — Элизабет слушала, не двигаясь. Она впитывала каждое его слово. Мысль о том, что Мортиша намеренно, сознательно использовала чары, чтобы проникнуть в её прошлое, в самые тёмные, самые уязвимые тайны, была одновременно отвратительной и... завораживающей. В её сознании, холодное и ясное, всплыла мысль: Удивительно. Две могущественные женщины, и обе, кажется, сошли с ума по друг другу, запутавшись в паутине ненависти, влечения и жажды власти. Её вырвало из глубины этих размышлений его голос, внезапно ставший практичным, деловым и лишённым прежней интонации. — Но мне, к сожалению, пора, — заявил он с грустью. — Пойду приструнивать своего нового друга. Надо же научить его правильно держать нож для последующего акта. Этику, так сказать. — Он наклонился, и его холодные, влажные губы прикоснулись ко её лбу, оставив после себя липкий, отвратительный след, будто слизь. — Не скучай без меня, — бросил он с последней, язвительной насмешкой. С этими словами его фигура дрогнула, потеряла чёткость и растворилась в воздухе, словно её и не было, оставив после лишь лёгкий запах праха и старины. Тяжесть, давившая на Элизабет, физическое ощущение его воли, внезапно исчезла. Она с отвращением, с силой, оставляющей на коже красную полосу, провела тыльной стороной ладони по лбу, стирая след его поцелуя. Её тело, до этого напряжённое, внезапно обмякло, и она с глухим стуком рухнула на диван, ощущая, как мелкая дрожь медленно отступает, сменяясь пустотой. Самое унизительное, самое сложное было позади. Теперь оставалось лишь ждать, куда приведёт её этот новый, опасный танец с тьмой, в котором она стала одновременно и заказчицей, и разменной монетой, и потенциальной жертвой.