Жар Крови

…В первый день… Дверь в номер с силой распахнулась, впустив взволнованную фигуру Мортиши Аддамс. Она застыла на пороге, грудь тяжело вздымалась, а в глазах, обычно таких спокойных и насмешливых, плясали отблески только что полученного знания — знания, что обжигало изнутри. Взгляд, скользнув по прихожей, наткнулся на распростёртое тело Гомеса, безмятежно спавшего на полу у кровати в самой нелепой позе. Идеальный шанс. Никаких вопросов, никаких помех. Не теряя ни секунды, ведьма стремительно пересекла комнату, её чёрное платье взметнулось вокруг ног. Они прибыли с одним скромным чемоданом, но за последующие сутки к ним присоединились ещё два, более объёмных, а также… кожаная сумка с ноутбуком. Её пальцы сжали ручку, она расстегнула замки, извлекла устройство. План был ясен. Номер, доставшийся им, имел простую планировку: небольшой холл, ведущий в спальню, справа — дверь в ванную, слева — арка в кабинет. Именно туда она и направилась, ловко обойдя спящего мужа, словно он был всего лишь ещё одним элементом мебели в этом месте. Она положила ноутбук на массивный письменный стол из тёмного дерева и опустилась в кожаное кресло. В тот миг, когда её спина коснулась спинки, по позвоночнику пробежал холодок — словно сама атмосфера отеля проникала в её существо. Она на мгновение обмякла, позволив этому ощущению овладеть ею и её ладони легли на крышку ноутбука. Она открыла его, нажала кнопку включения. Свет экрана озарил её сосредоточенное лицо в полумраке кабинета. Пальцы, быстрые и точные, вывели в поисковой строке браузера запрос: Отель Кортез. Вся История. Первый создатель. Биография. Зрачки Мортиши, сузившись, заскользили по строчкам на экране. Она не просто читала — она впитывала, выхватывала ключевые фрагменты, её сознание работало с быстротой компьютера, отфильтровывая суть. «Джеймс Патрик Марч родился 30 октября 1895 года. Он сколотил своё состояние благодаря торговле нефтью и углём.» — Ясно, почему она могла его выбрать, — пронеслось в голове, связывая богатство прошлого с вампирской эстетикой настоящего. «В 1925 году он переехал в Лос-Анджелес, где построил отель в стиле арт-деко, который, благодаря потайным ходам и тупиковым коридорам, стал настоящей ловушкой для его жертв.» Мортиша замерла. Её дыхание на мгновение прервалось. — Потайные ходы… тупиковые коридоры… — мысленно повторила она, вбивая эту информацию в самую глубину памяти. Она продолжила чтение, её взгляд выхватывал новые детали: «Марч был женат на Элизабет, с которой познакомился на открытии отеля. Это была знаменитая и богатая семья. Есть ребёнок, но пара предпочитает его не показывать.» На этот раз она физически застыла. — Ребёнок? — её идеально очерченная бровь медленно поползла вверх, выражая безмолвное, но острое изумление. Эта информация была новой, неожиданной. Она продолжала считывать текст, заставляя мозг работать ещё быстрее, впитывая каждую крупицу. «25 февраля полиция вышла на след преступника, и его прачка сообщила об их приходе. Тогда Джеймс предложил ей совершить совместный суицид. Женщина попросила стать его последней жертвой. В 2:25 ночи он выстрелил в нее, а себе перерезал горло. Как гласят легенды, призраки застряли в отеле «Кортез».» Она откинулась на спинку кресла, погружённая в раздумья. И в этот миг её кожу кольнуло — то самое, безошибочное чувство, что за ней наблюдают. Не физически, нет. Чужие глаза, невидимые, но ощутимые, скользили по её затылку. Она резко обернулась, её взгляд пронзил полумрак кабинета. Ничего. Лишь пыльные полки и тяжёлые портьеры. Мортиша сжала губы в тонкую, неодобрительную линию и снова уставилась на экран, на последние строчки описания. «64 номер — покои владельца, Джеймса Патрика Марча.» На её устах, вопреки всему, расползлась медленная, осмысленная улыбка. Да, она знала это со слов Гомеса. Но знать — одно, а видеть подтверждение, добытое её собственными руками, для её личных, пока ещё смутных, но уже ясных в своей цели, планов — это было совсем другое. Это было сладко. Она чувствовала это на своей коже, в каждом мурашке: за ней наблюдают, наблюдали и будут наблюдать. Каждая проклятая душа, каждое призрачное эхо этого чёртова отеля — следят за ней. Что ж. Пусть следят. Она не собирается прятаться. Она лишь начала свою игру, и не упустит ни единого шанса продолжать узнавать, копать, разматывать клубок тайн, что опутал это место и его величайшее сокровище — Графиню Элизабет.  Резким, почти порывистым движением ведьма поднялась с кресла, тёмный силуэт возник в сумраке кабинета как воплощение внезапной решимости. На мгновение она замерла, бросив оценивающий взгляд на распростёртое тело супруга. Его грудь мерно поднималась в ритме глубокого, почти бесчувственного сна: черты лица, обычно столь оживлённые, теперь были расслаблены и пусты. Беспробудный сон, поглотивший его, создавал идеальные, пусть и тревожные, условия для её замысла. Она опустилась на колени перед небольшим, ничем не примечательным чемоданом из тёмной кожи. Защёлка отозвалась глухим щелчком, нарушив тишину. Внутри, аккуратно разложенные на бархатной подкладке, лежали инструменты её тёмного наследия: матово-чёрные и густо-алые свечи, одна одинокая, ослепительно белая, зажигалка в виде ворона с холодными металлическими глазами. Рядом покоился потрёпанный кожаный фолиант — летописи её матери, Хестер Фрамп, могущественной ведьмы, чьё знание Мортиша «позаимствовала» без тени сомнения. Здесь же лежал изящный ритуальный кинжал с лезвием, пожирающим свет, и небольшое зеркало в чёрной раме, чья трещина напоминала зловещий рунический знак. С автоматической точностью она отобрала необходимое: три чёрные свечи, холодное зеркало, зажигалку-ворона, острый нож и драгоценный фолиант. Вернувшись в центр кабинета, она разложила предметы на голом деревянном полу. Её пальцы, привыкшие к подобным церемониям, безошибочно нашли в летописи нужную страницу. Текст, начертанный чернилами, впитавшими саму суть, гласил: «Дабы призвать намеренное видение о существе, предмете или событии, возжги три свечи чёрные, расставив их кругом. Воссядь в центре. Возьми клинок, вскрой вены и очерти круг крови вокруг себя. Держи в мыслях образ желаемого. Возьми зеркало и произнеси: «Я связываю тебя с собою, и да покажет зеркало сие всё, что меж нами связь являет». Последующие пятнадцать минут прошли в размеренной подготовке. Она расставила свечи по трём точкам, зажгла их — пламя затрепетало, отбрасывая на стены беспокойные, пляшущие тени. Склонившись, она заняла место в центре образовавшегося треугольника, скрестив ноги. Лезвие кинжала холодно блеснуло в отсветах огня. Без малейшей дрожи она провела остриём по тонкой коже запястья. Алая кровь хлынула тёмным, горячим ручьём. Стиснув зубы от кратковременной боли, Мортиша провела по полу непрерывную линию, очерчивая вокруг себя замкнутый магический круг. Затем провела пальцами по зияющей ране — и плоть сомкнулась с тихим шипением, будто её и не было, оставив лишь тонкий, едва заметный шрам. Взяв в руки холодное, отяжелевшее зеркало, она выпрямила спину.  — Я связываю тебя с собою, и да покажет зеркало сие всё, что меж нами связь являет, — прошептала она, голос, низкий и бархатный, приобрёл металлический, властный оттенок. Её глаза сами собой расширились, зрачки поглотили радужку, превратившись в два бездонных чёрных омута. Голова запрокинулась назад, обнажив бледную шею. Сознание вырвалось из оков плоти и провалилось в бурлящую воронку видения. Картины обрушились на неё сокрушительным водопадом — откровенные, шокирующие, дышащие грехом и кровью. Она увидела Элизабет в пылу низменной страсти с Донованом, её тело, извивающееся в сладострастном экстазе. Затем — сцену жестокого, ритуального убийства, растерзания невинной девушки. И в этот миг Мортиша окаменела, её собственное дыхание застряло в горле. Ибо в помутнённых глазах вампирши, в самой глубине её извращённой фантазии, на месте бездыханной жертвы была она. Мортиша Аддамс. По её телу прокатилась волна жара — странного, тревожного, щекочущего нервы. Она видела каждую деталь с пугающей чёткостью: как Элизабет в исступлении двигалась на Доноване, как затем, с животной, ненасытной жаждой, пила кровь своей жертвы. Чавкающие, торопливые звуки, с которыми она поглощала жизнь, её язык, вылизывающий алые капли с побелевшей кожи. Этот первобытный, дикий, всепоглощающий голод… он был отвратителен, но в нём таилась порочная, необъяснимая, магнетическая притягательность. В глубине души шевельнулось безумное, мгновенное желание — подойти к ней, отдаться этому урагану плоти и духа и быть растерзанной. И тут видение сменилось, перенеся её в настоящее. Она увидела Элизабет сейчас. Вампирша выходила из ванной в свою спальню, которую Лиз, Айрис и та самая прачка, уже успели привести в порядок после недавнего хаоса. Всё сияло стерильной чистотой, безупречно застеленное. Айрис подала бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Элизабет, небрежно запахнув шёлковый халат, достала тонкую сигарету и прикурила с неспешностью. Затем её бледные пальцы взяли небольшой, изящный пульт, нажали едва заметную кнопку — и из потолка бесшумно выдвинулся плоский телевизор. На матовом экране возникло изображение… ванной комнаты. Номера 64. На губах Мортиши, всё ещё пребывавшей в трансе, расплылась медленная, победоносная улыбка. Жар вспыхнул с новой, уже знакомой силой, но теперь в нём не было растерянности — лишь решимость. Графиня Элизабет наблюдает. И Мортиша Аддамс этим непременно воспользуется. Видение разлетелось вдребезги, разорванное пронзительным, полным немого ужаса криком, донёсшимся из спальни.Она резко дёрнулась, её сознание с силой вернулось в настоящее, в тело, застывшее в магическом круге. Бросив ритуальные предметы, она сорвалась с места и помчалась на голос, её чёрное платье взметнулось сзади нее.  — Гомес? — голос прозвучал резко, сдавленно, полный внезапно нахлынувшей тревоги. Она рухнула на колени рядом с ним, её ладони легли на его щёки. — Гомес! — Пальцы соскользнули на его напряжённые плечи, и она принялась трясти его, пытаясь вырвать из кошмара.  *** …В настоящее время… Мортиша застыла на месте, будто превратилась в статую из хрупкого материала, готовое рассыпаться от малейшего прикосновения. Её лицо, обычно являвшее собой маску уверенности и таинственности, теперь выражало глубочайшее, почти детское потрясение. В широко раскрытых глазах, казалось, застыл немой вопрос, смешанный с болью от неожиданного отказа. Воздух покинул её лёгкие с тихим, свистящим звуком, и после мучительно долгой паузы из её сомкнутых губ вырвалось лишь одно, надтреснутое слово. — Любимый… — в нём слышалась не просьба, а недоумение, мольба о возвращении того Гомеса, которого она знала. Аддамс нахмурился, его брови сомкнулись в твёрдую, непривычно суровую линию. Вся его поза излучала не просто раздражение, но нечто чуждое и пугающее — холодную, непререкаемую решимость. — Мой ответ окончателен, — отчеканил он, голос прозвучал с несвойственной ему жёсткостью, граничащей с отстранённостью. Это был не тот эксцентричный, пылкий Гомес, что обычно осыпал её театральными признаниями. Это был другой человек. Мортиша инстинктивно отпрянула. Её взгляд, уколотый этой внезапной жестокостью, метнулся в сторону, уставившись в замысловатый узор ковра. Она сглотнула, ощутив в горле ком горькой обиды и непонимания. Гомес, словно осознав резкость своих слов лишь по её реакции, резко поднялся на ноги. Он был одет лишь в боксёрские шорты. Бегло, почти не глядя, он накинул на плечи шёлковый халат, что покоился на стуле рядом и натянул тапочки. Все его движения были резкими, целеустремлёнными, лишёнными привычной грации. Мортиша молча наблюдала за ним, её неподвижная фигура на краю кровати была полной противоположностью его неестественной суете. Он подошёл к лакированному ящичку для сигар, извлёк одну, затем свою изящную зажигалку и положил оба предмета в карман халата. Направляясь к двери, он на мгновение задержал на ней взгляд — она сидела всё так же неподвижно, её тёмные, бездонные глаза, полные немого вопроса, были прикованы к нему. Он вышел, бросив на ходу короткую, ничего не объясняющую фразу. — Мне нужен воздух. — Дверь закрылась с тихим, но оглушительно громким в наступившей тишине щелчком. Мортиша осталась в полном одиночестве. Её пальцы, холодные и предательски дрожащие, нащупали под шёлковой подушкой смартфон. Она включила его, и холодный свет экрана высветил её бледное, потерянное лицо. Руки её тряслись. Она механически открыла приложение для сообщений, её взгляд скользнул по списку чатов, пока не нашёл тот, что был подписан коротко и без особой теплоты: «Мамá». Палец замер над иконкой. Внутри неё бушевала борьба: «Её знания… её сила… она может помочь…» — сталкивалось с другим, более горьким и привычным: «…она снова будет меня унижать. Напомнит о всех моих неудачах». С резким, почти яростным движением она выключила телефон и швырнула его на смятую постель. Поднявшись, она надела тонкие шёлковые тапочки. Её ночной наряд — изящный чёрный пеньюар, из-под которого проглядывало ажурное кружево белья, — вдруг казался ей не символом утончённости, а воплощением беззащитности. Она начала метаться по номеру, её шаги были беспокойными, сбивчивыми. Она ходила от стены к стене, не находя выхода и не зная, что делать с этой внезапно обрушившейся на неё пустотой. В сознании, навязчиво и неотступно, стоял лишь один образ. Одна женщина. Подойдя к мини-бару, она с силой распахнула его полированную дверцу. Её взгляд упал на массивную бутылку выдержанного виски. Пальцы уверенно обхватили горлышко. Она открутила крышку и, не утруждая себя поисками бокала, поднесла бутылку к губам. Она пила большими, обжигающими глотками, почти давясь. Алкоголь жёг горло, капли стекали по её подбородку, оставляя влажные следы на тонкой ткани пеньюара и бледной коже груди. Пошатываясь, с полупустой бутылкой в ослабевшей руке, она направилась к выходу из номера. Её сознание было затуманено вихрем ярости, горькой обиды и алкогольным угаром. Она не думала о последствиях, не строила планов. Но её ноги, будто повинуясь древнему, первобытному инстинкту, знали дорогу. Она шла, не отдавая себе отчёта ни в чём, кроме одного неоспоримого факта — она возвращалась к той, кто стала источником и её смятения, и её навязчивой мыслью.  *** Гомес Аддамс медленно спускался по мраморной лестнице на второй этаж, его шаги были тяжёлыми и отрешёнными. По пути он механически достал из кармана халата толстую кубинскую сигару, и щелчок зажигалки огласил тишину пустого холла. Первый клуб дыма окутал его бледное лицо. Он двигался к бару, ведомый лишь смутной потребностью заглушить внутреннюю бурю. За стойкой, в луче единственной работающей лампы, сидела одинокая женская фигура. Он её узнал — та самая особа, что сообщила ему шокирующую новость о продаже отеля. Её присутствие здесь казалось ему сейчас странно уместным. Он безмолвно опустился на соседний барный стул. Плотный, сладковатый дым от его сигары медленно расползался в спёртом воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева. — Это заведение... оно доводит до сумасшествия, — произнесла женщина,  голос прозвучал глухо. В нём не было ни страха, ни удивления — лишь констатация давно известного ей факта. Гомес с некоторым усилием повернул к ней голову. Его взгляд был мутным и отсутствующим, будто он смотрел сквозь неё на что-то происходящее в параллельной реальности. — Прошу прощения за моё неподобающее поведение при первой встрече, — произнёс он, в голосе сквозила не искренность, а скорее социальная автоматичность. — Осмелюсь поинтересоваться, как к Вам следует обращаться? — Салли пристально наблюдала за ним сквозь дымовую завесу, её знаменитые вечно слезящиеся глаза изучали малейшие изменения в его выражении лица.  — О, этот взгляд... он мне до боли знаком, — прошептала она, намеренно игнорируя его вопрос. Она сделала изящный жест рукой с тлеющей сигаретой. — Вам определённо не повредит порция чего-нибудь крепкого. — Она аккуратно потушила окурок о мраморную столешницу и повернулась к Лиз Тейлор, которая замерла по другую сторону стойки. — Угости его коньяком, Клеопатра, — распорядилась Салли, кивнув в сторону Гомеса. Её внимание полностью вернулось к нему. Аддамс сидел в гнетущем молчании, на его обычно оживлённом лице застыла маска полной смутного недоумения. — Знаете, — продолжила она, понизив голос до доверительного шёпота, — здесь, между двумя и тремя ночи, творится нечто... неописуемое. Самое дно. — Лиз Тейлор с отточенным профессионализмом наполнила бокал льдом, налила туда меру выдержанного коньяка и бесшумно поставила его перед Гомесом, оставив рядом и саму бутылку на случай, если он захочет повторить. — Позвольте поинтересоваться, Вы... живете здесь? — выдавил Гомес, голос охрип от дыма и напряжения. Его пальцы с нервной дрожью обхватили стакан, словно это была его последняя связь с реальностью. — Я являюсь его пленницей, — прошептала Салли, закуривая новую сигарету, что уже успела достать из пачки. Её движения были полны трагической грации. Гомес с силой сглотнул, пытаясь протолкнуть подступивший к горлу ком. — И... давно вы в таком... положении? — спросил он, наблюдая, как кольца её дыма растворяются в полумраке. Салли сделала глубокую, томную затяжку и выдохнула, вплетая слова в табачный дым.— До неприличия давно. Слишком, чтобы это измерять обычным временем. — Гомес опустил взгляд на играющий в стакане напиток, бесцельно вращая его в руках. Тишина между ними стала осязаемой, наполненной невысказанными вопросами. — И прежде чем в Вашей голове созреет определённый вопрос, — внезапно чётко, с лёгким вызовом произнесла Салли, разворачиваясь к нему всем корпусом, — я не торгую своим телом. — Аддамс медленно повернул голову, встретив её прямой взгляд. — Умоляю, не подумайте, что я позволил себе подобную мысль, — ответил он с искренней, почти наивной растерянностью. — Просто не могу не отметить некоторую... странность в том, что... — Что девушка, вроде меня, оказалась в этом аду с исколотыми руками? — резко, с горькой иронией в голосе закончилаона  за него, снова затягиваясь. В её глазах на мгновение вспыхнул огонёк давней боли. — Формулировка, безусловно, грубовата, но... в целом отражает суть моего недоумения, — тихо согласился Гомес и сделал большой глоток коньяка. Алкоголь обжёг горло, но не смог прогнать внутренний холод. — В те дни мне казалось, что каждая доза приближает меня к свету, — голос внезапно стал тихим и отстранённым, будто она говорила сама с собой. Она облокотилась на стойку, и её взгляд унёсся в прошлое, за горизонт воспоминаний. — Но я зашла слишком далеко. Я... жаждала исчезновения. — Она отвернулась, уставившись в тьму за пределами бара. — Это было похоже на бесконечное нисхождение по лестнице, что уводила всё глубже и глубже. В абсолютную пустоту. — Она медленно перевела на него взгляд. Гомес пил коньяк, затягивался сигарой и смотрел в никуда. Его глаза были пусты и разбиты, словно он созерцал крушение всего своего мира. — Скажите, — шёпот стал похож на шелест, — найдётся ли в вас какая-то часть, самая тёмная, что тоже жаждет... раствориться? — Она бесшумно пододвинулась к нему по барному стулу, сократив дистанцию до неприличного минимума, и теперь сидела так близко, что он чувствовал исходящий от неё холод. Подперев подбородок рукой, она устремила на него пронзительный взгляд. Их лица теперь разделяли считанные сантиметры. — Поведайте мне, — голос приобрёл соблазнительную мягкость, — о первом случае, когда вы познали вкус настоящего опьянения. — Она сделала лёгкую, томную затяжку, не отводя от него глаз. Гомес, тоже не моргнув, затянулся своей сигарой, и два дымных потока слились в пространстве между ними. — Я питаю слабость к подробностям, — добавила она, словно извиняясь за своё нескромное любопытство. Гомес наконец отвёл взгляд, уставившись на золотистые переливы коньяка в своём бокале. Он тяжело вздохнул, и когда он заговорил, голос прозвучал глухо, из самых потаённых глубин памяти. — Это произошло в один из вечеров в Академии, где я учился... *** Мортиша двигалась по бесконечным, погружённым в сумрак коридорам, её шаги были неуверенными, походка слегка покачивалась. Периодически она подносила к губам тяжёлую бутылку и делала короткий, жгучий глоток, словно пытаясь смыть остатки трезвости. Достигнув лифта, она с трудом сфокусировала взгляд и медленно нажала на тускло светящуюся кнопку вызова. Механизм пришёл в движение с глухим гулом. Секунды растягивались в мучительную вечность. Давящее ощущение незримых глаз, пристально следящих за каждым её движением, не оставляло её. Время от времени она судорожно оборачивалась, вглядываясь в густые, непроглядные тени в углах, а затем, с нервным вздохом, вновь прислонялась губами к горлышку бутылки. Лифт подъехал с оглушительным лязгом, заставив её вздрогнуть. Она шагнула внутрь. Её ладонь, влажная от пота, неуверенно поднялась и нажала кнопку с обозначением пентхауса. Двери сомкнулись, и кабина плавно поплыла вверх. — Что я творю?.. — пронеслось в её затуманенном сознании тяжёлой, безысходной мыслью. Она снова сделала глоток, взгляд упал на бутылку. Уровень жидкости опустился меньше половины. С каждым новым глотком мир вокруг становился всё более расплывчатым, голова кружилась сильнее, а в желудке подкатывала тошнота. Она прислонилась к стене, пытаясь устоять на ногах. Двери разъехались с тихим шипением. Мортиша медленно осмотрела пустынный холл и, не раздумывая, направилась к апартаментам Графини. Она шла прямо, но её ноги подкашивались, выдавая внутреннюю слабость. В груди сжимался болезненный комок — отзвук того холодного, чужого тона, каким с ней говорил муж. Острая, детская обида смешивалась с осознанием полного одиночества. С кем ей было делиться такой болью? И тогда её осенило: Графиня… она такая же ущербная, тёмная, одинокая душа, как и она сама. Эта мысль стала её единственным утешением. Она вошла в комнату без стука, без предупреждения. Помещение было пустым. Её взгляд скользнул по роскошной обстановке, прежде чем она переступила порог и закрыла дверь за собой. Мортиша плавно двинулась вперёд, обошла массивный диван и, сделав последний, протяжный глоток, поставила бутылку на стеклянную поверхность барного столика. Пройдя мимо, она остановилась у подножия лестницы, ведущей в спальню, и уставилась на неё. Её пальцы обхватили холодные перила. Она поднялась на первую ступеньку. Затем на вторую. Продолжая трудное восхождение, она в итоге оказалась наверху и вошла в спальню. И здесь тоже никого не было. — Так жарко… Я так измотана… — пронеслось в её спутанных мыслях. Сознание плыло, ноги едва держали. С почти инстинктивной необходимостью она сбросила с себя чёрный пеньюар, а затем и кружевное бельё. Медленно, с трудом, она забралась на огромную кровать. — Как мягко… — промелькнуло в голове. — И пахнет так… притягательно. Здесь так уютно. — Она уткнулась лицом в прохладную шёлковую наволочку. — Холодно… — почувствовала она и натянула на себя тяжёлое, шёлковое одеяло, укрывшись с головой. — Я просто подожду её с закрытыми глазами, — убеждала она себя, — а когда она придёт… тогда всё и объясню. — Её тело полностью обмякло на чужой постели, мысли расплылись и ушли, разум безвольно погрузился в сон, а она сама даже не успела этого осознать. *** …За пару часов до… Айрис пробиралась по коридорам отеля, её старческие пальцы с белеющими от напряжения суставами впивались в холодные края серебряного подноса. На нём одиноко покачивался хрустальный графин, наполненный густой субстанцией тёмно-рубинового оттенка. Уровень жидкости не поднимался и до половины. Каждый её шаг по узорному ковру, поглощающему звуки, отдавался в её ушах оглушительным гулом собственной тревоги. Она вошла в кабину лифта с ажурной решёткой, которая захлопнулась за ней с металлическим лязгом. Старые механизмы, скрипя и потрескивая, медленно потащили её вверх, преодолевая несколько этажей. Когда лифт наконец остановился на пентхаусе, Айрис выдохнула, но облегчения не почувствовала. Перед ней открылся просторный холл, погружённый в искусственный полумрак.  Подойдя к массивной двери, она на мгновение застыла, ощущая, как комок нервного напряжения подкатывает к её горлу. Сделав короткий, прерывистый вдох, она постучала костяшками пальцев, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Дверь отворилась бесшумно, и в проёме, залитая мягким светом из своих апартаментов, возникла Графиня Элизабет. Её фигура в белом платье казалась воплощением спокойствия и отстранённости, а бледное, безупречное лицо было обращено к Айрис с безразличием, которое ранило сильнее любого открытого презрения. — Последняя порция, — голос Айрис сорвался на хриплый, виноватый шёпот. Она протянула поднос, и её ладони отчётливо задрожали, выдав всю глубину её страха. Графиня молча приняла поднос. Её длинные пальцы лишь слегка коснулись металла, будто принимая нечто малозначительное. — Благодарю, — голос прозвучал ровно, плоско. Пока Элизабет держала поднос, взгляд Айрис, полный немой мольбы и отчаянного любопытства, лихорадочно забегал по знакомой роскоши интерьера за спиной вампирши. Ей нужно было знать, нужно было увидеть. Нервный спазм сдавил ей горло, заставляя слова вырываться торопливо, сбивчиво. — А где Донован? Мы так давно не виделись, я… — речь оборвалась, когда Графиня, не удостоив её взглядом, резко развернулась. — Одевается, я надеюсь. — произнесла она, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Дверь с тяжёлым, глухим стуком захлопнулась прямо перед носом Айрис, окончательно отрезав её. Она замерла на несколько секунд, прижавшись лбом к прохладной деревянной поверхности, чувствуя, как по её щекам катятся беззвучные, горькие слёзы бессилия.  ~~~ Элизабет плавной, неспешной походкой направилась к низкому столику и поставила поднос. В это самое время из глубины спальни, лениво и с показной небрежностью, появился Донован. Его движения были нарочито медленными, полными скрытого раздражения и усталости. В глазах, обычно тёмных и насмешливых, бушевала знакомая буря скуки и глухого недовольства. — Ты медленно её убиваешь, — голос Элизабет прозвучал тихо, но с чёткостью. Это была не эмоция, а констатация неоспоримого, жестокого факта. Донован, не глядя на неё, спустился в гостиную и тяжело, с отчаянием плюхнулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу. Его пальцы нервно постукивали по колену. — Я начал принимать эту дрянь, — он сделал резкий, отрывистый жест рукой, — в тщетной надежде, что это поможет мне забыться, избавиться от неё, от её вечных упрёков, от этого назойливого материнства. А ты… — голос дрогнул от накопившейся горечи, — своими действиями навечно сковала нас в этих проклятых стенах. — Элизабет тем временем с церемонной медлительностью наполнила два хрустальных бокала жидкостью из графина. Взяв свой, она с изящным, почти ритуальным жестом поднесла его к губам и сделала глубокий глоток. — Собирайся, — произнесла она, ставя бокал на стол с тихим, но отчётливым стуком. — Скоро начнётся выставка. — Донован протянул руку, взял свой бокал, отпил один-единственный, небольшой глоток и с демонстративным безразличием поставил его обратно, откинув голову на спинку дивана. — Эти бессмысленные картины уже некуда вешать. Да и ты, крошка, на мели. Полностью. — Графиня медленно, с кошачьей грацией, обошла столик. Она остановилась перед диваном, на мгновение застыв, а затем опустилась на него сверху, усевшись ему на бёдра с лёгкостью, не оставляющей сомнений в её силе. Её бледные ладони мягко, но с недвусмысленной властностью легли на его щёки, заставляя его поднять взгляд и встретиться с её пронзительными глазами. — Мы отправляемся туда не для того, чтобы любоваться искусством, — прошептала она, губы изогнулись в лёгкую, хищную улыбку, в которой не было ни капли тепла. — Мы едем на охоту. — Донован нахмурился, его пальцы с силой впились в дорогую обивку дивана. Он пристально изучал её лицо, выискивая в бесстрастных чертах подтверждение своим худшим подозрениям. — Едва успев утолить первый голод? Брось, — голос звучал скептически, но в глубине тёмных зрачков читалась неподдельная тревога. — У тебя в последнее время… звериный аппетит.— он сделал паузу, подбирая слова. — Я никогда не видел такого за все время нашего знакомства. —  Элизабет не ответила. Она замерла, её взгляд, казалось, ушёл вглубь себя, будто прислушиваясь к чему-то, что было слышно лишь ей — к древнему, неутолимому рёву, поднимающемуся из самых глубин её бессмертной сущности. Затем, резким движением, полным скрытой ярости и нетерпения, она поднялась с дивана и, не обернувшись, направилась в спальню. Дверь за её спиной закрылась с тихим, но безжалостно финальным щелчком, похоронив всякую возможность для дальнейших расспросов. Оставшись одна, Элизабет прислонилась спиной к прохладной, гладкой поверхности. В наступившей тишине её собственное, ровное дыхание казалось неестественно громким. Она закрыла глаза, и под сомкнутыми веками немедленно всплыл навязивый образ — острые скулы, тёмные, пронизывающие до дрожи глаза, губы, сложенные в насмешливую усмешку. Мортиша Аддамс. Эта проклятая ведьма, своим появлением, своей непокорной, тёмной аурой, пробудила в ней нечто забытое, дремавшее в глубинах её существа. Голод. Не просто физиологическую потребность, а древний, первобытный позыв, который она не ощущала с той самой ночи, когда её человеческая жизнь оборвалась и началось её бессмертное существование. Этот голод жёг её изнутри, требуя не просто крови, а чего-то большего — тёмной, насыщенной магией и силой сущности, что пульсировала в жилах той женщины. С резким, почти яростным движением она оттолкнулась, её пальцы на мгновение сжались в кулаки. Если Донован не желает становиться её спутником в утолении этой жажды, она не станет его принуждать. Но и мучить себя, отказывая в том, что требовала её природа, она тоже не намерена. Решение созрело с холодной ясностью. Она направилась к гардеробной, её шаги были твёрдыми, полными решимости. *** Гомес начал свой рассказ медленно, его взгляд блуждал между тлеющей сигарой и почти пустым стаканом, словно в этих предметах он искал опору для своих воспоминаний. — У меня был... близкий друг. По крайней мере, я так считал, — его голос прозвучал глухо. Он опрокинул остатки коньяка одним движением, и жидкость обожгла горло. Салли, наблюдая за ним с загадочной улыбкой, молча подлила ему ещё, её движения были плавными. — Он пригласил меня поучаствовать в одном «эксперименте», — Гомес на мгновение повернулся к ней, его глаза отражали внутреннюю борьбу. — Утверждал, что без моей помощи ему не обойтись. — Снова отвернувшись, он сделал глубокую затяжку, и дым скрыл его выражение лица. — У него была сестра. Франсуаза. Это... важно. — Его пальцы с такой силой сжали стакан, что костяшки побелели. — Она была Хайдом. Знаете, что это значит? — Салли перевела взгляд на Лиз, та едва заметно кивнула, её лицо оставалось невозмутимым. — Мы знакомы с ними, — тихо подтвердила Маккенна. — А я... — Гомес с силой положил сигару на пепельницу и той же рукой в отчаянии провёл по своим волосам, сминая безупречную укладку. — Я обладал даром... электричества. — Раздражение, долго копившееся, начало прорываться в его тоне. — И он этим воспользовался. — Он обвёл женщин взглядом, полным внезапной горечи. — Усадил меня на стул, подключил провода... Я стал для него всего лишь источником энергии. — Лиз Тейлор, до этого остававшаяся безучастной наблюдательницей, медленно облокотилась на стойку, её заинтересованность была, наконец, пробуждена. — И какую же цель преследовало этот… эксперимент? — спросила она, голос был ровным, но в нём читался искренний интерес. Гомес поднял на неё глаза, и в его взгляде вспыхнула старая боль. — Он хотел сделать Франсуазу... Нормисом. А для такого превращения требовалась колоссальная энергия. Я был... мощнее многих других, обладавших подобным даром. — Он опустил взгляд, его кулак не разжимался. — Он начал процесс. Я чувствовал, как плавлюсь изнутри. Буквально. — Его голос внезапно смягчился, лицо озарила тёплая тень. — Но тогда появилась Тиша. Моя девочка... Она спасла меня. — На его глазах выступили слёзы, и одна, предательская, скатилась по щеке. — Её не пугала собственная смерть. Она боялась... за меня. — Он сделал ещё один глоток, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. — Она схватила топор, разрушила установку... Произошёл взрыв. — Он посмотрел на Салли, и та, словно угадав его потребность в утешении, нежно погладила его по голове. Её прикосновение было холодным, но странно успокаивающим.— Я лишился дара. И... друга. Он погиб в том взрыве, — закончил он, и в этих словах прозвучала окончательность давно вынесенного приговора. Салли улыбнулась своей печальной, вечной улыбкой и приблизилась к нему так близко, что их губы почти соприкоснулись. Воздух между ними зарядился напряжением. — Я впервые напился до беспамятства после того дня, — прошептал он, голос стал томным, тяжёлым от воспоминаний. — А потом дал себе клятву... больше никогда не разочаровывать Мортишу. Я всегда ношу маску идеального мужа. Мне нельзя... нельзя сломаться. — Ладонь Салли плавно скользнула к его подбородку, мягко приподнимая его лицо. — Позволить себе минутную слабость... Расслабиться... Это не значит сломаться, — шёпот был сладким и убедительным, словно голос самой слабости. — Это значит дать себе передышку. — Она была так близко, что он чувствовал её дыхание. Но в тот миг, когда их губы готовы были встретиться, Гомес резко, почти грубо, вскочил со стула. Его тело напряглось, в глазах вспыхнула паника и решимость. — Нет. Я не могу... Я не имею права разбить её сердце на тысячи осколков ради одной минуты. — голос прозвучал громко и отчаянно в тишине бара. Не оглядываясь, он стремительно направился к выходу, к лестнице, что вела обратно в его номер. Две женщины за стойкой молча переглянулись — в их взгляде читалось не осуждение, а скорее странная смесь понимания и жалости. Они проводили его долгим, задумчивым взглядом, пока его фигура не растворилась в сумраке коридора. *** Чёрный лимузин скользнул к входу в галерею. Дверь открылась. Графиня Элизабет. Её платье цвета свежей крови, струящееся и бесшумное, облегало фигуру, подчеркивая каждое движение. Длинный подол волочился по асфальту, словно оставляя за собой незримый кровавый след. На её правой руке красовалась та самая легендарная перчатка — шедевр ювелирного искусства и смертоносного ремесла, где изящное серебро и холодные кристаллы служили оправой для отточенного стального когтя. Она вошла в сияющее пространство. Её появление не осталось незамеченным. Взгляды мужчин, полные вожделения и страха, и женщин, полные зависти и любопытства, скользили по ней, но она парировала их с равнодушием царственной особы. Её цель была иной. Она медленно обходила колонны, её прищуренные глаза, скрытые дымкой томной светскости, на самом деле работали с точностью, сканируя, оценивая, отсеивая. Она искала не просто жертву. Она искала копию, способную на время утолить жажду, что выжигала её изнутри. И вот, у колонны, в потоке безликой толпы, её взгляд зацепился за одинокую фигуру. Высокая, стройная, с бледной, почти фарфоровой кожей и водопадом чёрных волос. Не идеальное сходство, но... достаточное, чтобы обмануть на мгновение воспалённое воображение. Плавно, как тень, Элизабет скользнула сквозь толпу и остановилась рядом с незнакомкой. Её губы растянулись в медленной, обволакивающей улыбке, лишённой тепла. — Ночь сегодня удивительно спокойна, не находите? — голос прозвучал низким, бархатным мурлыканьем, вибрируя в пространстве между ними. — Но ваше присутствие, моя дорогая, придаёт ей ту самую недостающую искру великолепия. — Девушка встрепенулась, её щёки покрыл лёгкий румянец смущения. — Благодарю вас. Вы... сами невероятно прекрасны сегодня, — выдохнула она, захваченная внезапным вниманием и гипнотической аурой незнакомки. Графиня позволила своему взгляду, тяжёлому и оценивающему, скользнуть по силуэту девушки, по линиям её наряда, остановившись на лице. Нет, не то. Черты были мягче, взгляд — наивнее. Но если не всматриваться, если позволить тени и желанию сделать свою работу... можно было представить. — Не составите ли вы мне компанию для небольшой прогулки? — Элизабет мягко, но не оставляя места для отказа, протянула руку в перчатке. — Воздух в этой толпе становится удушающим. — Девушка, польщённая вниманием, без колебаний вложила свою тёплую ладонь в её холодную, закованную в серебро и сталь. — С огромным удовольствием. — Они вышли в ночь, удаляясь от света и шума в сторону тёмного, запущенного парка, прилегающего к галерее. Их шаги были беззвучны на сырой земле. Элизабет вела непринуждённую беседу об искусстве, голос был мелодичным и убаюкивающим, пока они углублялись в чащу, где тьма сгущалась, а свет фонарей не достигал. И тут девушка, словно ведомая собственным смутным желанием или инстинктом самоуничтожения, сама повела её ещё дальше, в самую глубь, где стояли лишь древние дубы. Она прислонилась спиной к шершавой коре одного из них, её грудь тяжело вздымалась, а в глазах плясали огоньки возбуждения и нервного ожидания. — Я... я понимаю, зачем ты привела меня сюда, — прошептала она, голос срывался от волнения. — Давай... я всегда... всегда мечтала попробовать это с девушкой. — В ответ губы Элизабет растянулись в оскале, на мгновение обнажив острые, идеальные зубы. Это было не выражение улыбки, а гримаса хищника.  Движение было одним. Единственным. Быстрым и беззвучным. Серебряный коготь блеснул в лунном свете и рассек воздух, а затем — горло. Не было грубой силы, лишь безупречный, точный разрез. Сначала на лице девушки отразилось лишь чистое, животное непонимание. Шок. Её глаза расширились, пытаясь осмыслить боль, которая ещё даже не успела дойти до сознания. Но затем, когда алая струя хлынула из разрезанной артерии, её черты исказила гримаса абсолютного недоумения. Сознание начало гаснуть быстрее, чем она успела издать звук. Элизабет не стала ждать. Она прильнула к зияющей ране, её губы сомкнулись на источнике тёплой жизни. Она пила. Жадно, глубоко, с низким, похотливым стоном, вырывающимся из её горла с каждым глотком. Она вжималась в угасающее тело, её пальцы впивались в бёдра девушки, скользили по спине, чувствуя, как мышцы под ними слабеют и холодеют. Но физическое насыщение было лишь частью ритуала. Закрыв глаза, она силой воли стирала реальность. Бледная кожа под её губами становилась ещё бледнее, черты — резче и горделивее. В ушах стоял не хрип умирающей незнакомки, а сдавленный, яростный вздох. Она пила не простую кровь. Она впитывала тёмный, густой наркотик, насыщенный вековой магией и непокорной силой. Она представляла, что в её объятиях бьётся в последнем конвульсивном трепете Мортиша Аддамс, что она, Элизабет, наконец-то сломила её гордыню и поглотила самую суть её могущества. И от этой мысли, от этой сладкой, порочной иллюзии, насыщение приходило быстрее и было гораздо глубже. Она выпила всё, до последней капли, не оставив ни единой алой росинки на земле. Когда она наконец оторвалась от бездыханного тела, её собственные губы были окрашены в цвет свежей крови, а в глазах, на мгновение, погас древний, мучительный голод, уступив место временному, тяжёлому и горькому покою. *** …Спустя два часа после ухода Гомеса из бара… Он медленно, почти нерешительно, пересёк порог своего номера. Временной промежуток, проведённый в обществе Салли и Лиз, субъективно сжался для него до нескольких минут, мучительных, но кратких. Часы же, напротив, растянулись в долгую ночь. Пространство номера встретило его гробовой тишиной. Его взгляд, привыкший выхватывать в полумраке знакомый силуэт, беспокойно скользнул по комнате. Кровать была пуста, кресло у окна — тоже. Ни единого звука, ни шелеста платья, ни ровного дыхания. — Я переступил черту, и она ушла… — эта мысль вонзилась в сознание острой иглой. В груди что-то болезненно сжалось. Он сделал несколько шагов вглубь, его ноги были ватными. Взгляд упал на чемоданы, аккуратно стоявшие в углу. Вещи Мортиши были на месте. Эта деталь стала крошечным островком надежды в нахлынувшем море паники. — Она просто… отошла. Ей необходимо побыть одной, остыть, — попытался убедить себя Гомес, с жадностью ухватившись за это логичное, но шаткое объяснение. Он дошёл до кровати и почти рухнул на неё, как подкошенный. Пружины жалобно вздохнули под его весом. Он лёг на спину, уставившись в узор на потолке. — Попробую уснуть, — мысленно приказал он себе, смыкая веки. — К утру всё встанет на свои места. Она вернётся. Обязательно вернётся. — Но за закрытыми веками его ждали не объятия сна, а лишь тревожные образы: лицо Салли, полное соблазна, строгий профиль Лиз и, самое главное, пустота в том месте, где должна была быть его Мортиша. Тишина в номере стала звенящей, и каждый её звук — скрип старого дерева, отдалённый гул лифта — кричал об одном: он остался один. *** Дверь в её апартаменты закрылась с глухим щелчком. Элизабет прислонилась спиной к массивной панели, ощущая, как холод дерева проникает сквозь тонкую ткань её одежды. Её тело, ещё пару часов назад напряжённое и готовое к охоте, теперь ощущалось как тяжёлая, безжизненная масса. Усталость затуманивала сознание, смешиваясь с тягостным, физическим насыщением. Воздух в прихожей, привычно пахнувший воском для полировки, сегодня казался ей отталкивающим. С почти судорожным движением она сбросила с плеч алое платье. Тяжёлый бархат, пропитанный запахом ночного города и чужой кровью, бесшумно упал на пол, образовав у её ног бесформенную багровую лужу. Две острые, чёрные туфли последовали за ним, глухо стукнув каблуками о пол, затем перчатка. Теперь, стоя в одном лишь шёлковом нижнем белье, она почувствовала себя до жути уязвимой. Кожа на лице и шее была липкой от засохших подтёков, а на губах оставался металлический привкус крови — горькое напоминание о совершённом акте утоления голода. Она медленно поднялась по невысокой лестнице в спальню, её босые ступни едва отрывались от прохладного дерева. Рука, привычным жестом, легла на ручку двери. Поворот — и пространство спальни открылось перед ней. И она замерла. Дыхание перехватило, сердце на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной, хаотичной частотой. На её кровати, на ослезительно белых простынях, лежала Мортиша Аддамс. Разум, затуманенный усталостью и остатками животной сытости, на секунду отказался воспринимать реальность. —Галлюцинация? Новая уловка этого проклятого места? — пронеслось в голове. Но нет. Силуэт под тёмным покрывалом был слишком реален. — Как? Зачем? Она пришла насмехаться? Она знает? — Вопросы вонзались в сознание, не находя ответа. Губы Элизабет сжались в тонкую, белую от напряжения, линию. Из груди вырвался резкий, свистящий звук — неконтролируемый выдох, полный ярости, замешательства и чего-то похожего на панику. Не в силах выносить этот немой укор, это вторжение в её убежище, она резко шагнула в ванную комнату, захлопнув за собой дверь. Яркий свет люстры заставил её зажмуриться. Когда она открыла глаза, в зеркале на неё смотрело отражение не властной вампирши, а некоего измождённого, запачканного существа. Алая полоса засохшей крови пересекала подбородок и щёку. Тушь расплылась тёмными тенями, придавая взгляду безумное выражение. Пряди безупречной укладки выбились из сложной причёски. С холодной, отстранённой методичностью она принялась уничтожать улики. Ледяная вода обожгла кожу, смывая багровые следы. Ватным диском, смоченным в лосьоне, она с силой стёрла макияж, словно пытаясь стереть и саму память о прошлых часах. Пальцы, чуть дрожа, распутали и заново уложили волосы, восстанавливая привычную маску безупречности. Но сквозь неё теперь проглядывала лишь бесконечная, вымотанная пустота. Она была сыта. Но это насыщение было тяжёлым. Мысль о том, чтобы стоять под струями душа, ощущая, как вода смывает с кожи невидимую скверну, вызывала тошноту. Ещё невыносимее была перспектива вернуться в спальню и вступить в словесную дуэль, полную намёков, колкостей и невысказанных обвинений. Собрав остатки воли, она вышла из ванной. Не поднимая глаз на кровать, она направилась выйти из спальни, на диван. Её единственным желанием было рухнуть туда и провалиться в небытие, где не было бы ни голода, ни этой женщины. — Нет. Голос Мортиши был тихим, но он прозвучал с такой неоспоримой, властной чёткостью, что Элизабет застыла на полпути, как подкошенная. Мурашки пробежали по её спине. — Останься со мной. Графиня медленно, будто против собственной воли, повернула голову. Мортиша не изменила позы, но теперь из-под края одеяла  смотрели два тёмных, бездонных глаза. В них не было привычной насмешки или холодного любопытства. В них читалась странная, почти детская уязвимость и настойчивая, безмолвная просьба. — Пожалуйста. Это простое слово, произнесённое без обычной иронии, повисло в воздухе, ударив Элизабет с неожиданной силой. Она ощутила, как её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Она стояла посреди комнаты, почти обнажённая, чувствуя себя не хозяйкой положения, а загнанной в угол. В горле встал ком — плотный и горячий, состоящий из ярости, растерянности и какого-то щемящего, забытого чувства, которое она не могла назвать. Она сглотнула его с огромным усилием. Не произнося ни слова, нарушая собственные правила, своё достоинство, она сделала несколько неуверенных шагов к кровати. Каждый шаг отдавался в тишине. Она приподняла и скользнула на матрас, стараясь занять как можно меньше места, отвернувшись к краю кровати.  Тишина, воцарившаяся в комнате, была наполненной биением двух сердец и грузом невысказанных слов. — Спасибо, — донёсся до неё шёпот с другой стороны. Они лежали неподвижно, разделённые сантиметрами пространства и целыми вселенными непонимания. Каждая была погружена в свой собственный хаос мыслей — о пережитом унижении, боли, о жажде власти и о страхе перед этой внезапной, необъяснимой близостью. Но их мысли, тёмные и беспокойные, текли параллельными, неизбежно притягиваясь к одному и тому же центру — к загадочной, неукротимой сущности, лежащей по другую сторону кровати. К друг другу. И в этой тягостной, неловкой, порочной близости, под общим покрывалом, они обе, наконец, погрузились в сон.