Жар Крови

Сознание вынырнуло из бездонных глубин небытия не постепенно, а резко, словно от толчка. Не от звука или света — тяжёлые портьеры надёжно хранили полумрак спальни, — а от грубого нарушения незримых границ. Привыкшая за столетия к абсолютной независимости своего пространства, Элизабет ощутила вторжение на уровне инстинкта, ещё до того, как разум успел обработать сигналы. Она резко распахнула глаза, и зрачки мгновенно, с вампирской адаптивностью, впитали скудный утренний свет. И тогда реальность обрушилась на неё со всей очевидностью. Тяжесть. Посторонняя, тёплая, живая тяжесть, лежащая пластом на её талии. Сознание, затянутое дымкой неожиданно глубокого и безмятежного сна, с трудом собирало осколки воспоминаний. Её пентхаус. Её кровать. Прошлая ночь. Мортиша. Сердце, веками хранившее спокойствие, совершило несколько хаотичных, оглушительных ударов, замирая на пике и срываясь в пропасть. Аддамс… обнимала её. Это не было случайным касанием во сне, небрежным соприкосновением конечностей. Рука Мортиши — уверенная, с отчётливой силой в пальцах — лежала на её талии, властно прижимая спину Элизабет к себе. Вся линия её тела, от лопаток до бёдер, плотно прилегала к груди и животу другой женщины, и сквозь тончайший шёлк белья она чувствовала ритмичное движение рёбер при дыхании, податливость мягких тканей, скрытое тепло. А на её шее, чуть ниже линии роста волос, ощущалось ровное, горячее дыхание — навязчиво живое, влажное и невыносимо интимное. Примитивный импульс — оттолкнуть, отбросить, восстановить дистанцию любыми средствами — возник и умер, не успев реализоваться в движении. Стоило ей лишь напрячь мышцы, чтобы сдвинуться, как пальцы Мортиши инстинктивно сжались, впившись в её бок с сонной, но непререкаемой силой, безмолвно утверждая свой запрет. «Неужели спит?» Элизабет замерла и погрузилась в слушание с интенсивностью хищницы, улавливающей малейшую фальшь. Дыхание за её спиной было глубоким, мерным, лишённым малейшего намёка на контролируемую ритмичность. Сердцебиение, отдававшееся в её собственном теле через точку соприкосновения, — медленным, гипнотически монотонным. Лёгкое, едва уловимое посапывание, рождающееся в расслабленном горле. Все физиологические признаки безоговорочно свидетельствовали о фазе глубокого, бессознательного сна. И в этот миг в ней вспыхнула война. Одна её часть, выкованная веками одиночества и абсолютной власти, восстала в гордом, яростном возмущении. «Какое право у этой твари вторгаться в мои покои, занимать моё место, а теперь — покушаться на саму территорию моего тела?» Холодный благородный гнев пылал в её жилах, требуя немедленного восстановления порядка. «Я — Графиня Элизабет. Прародительница, пережившая целый век. Я — не подушка для утех, не источник тепла для какой-то дерзкой колдуньи.» Но тут же, из самых потаённых, забытых теней её бессмертной души, поднялся другой голос. Тихий, усталый, почти детский. Он с изумлением констатировал странное, разливающееся по конечностям умиротворение. Тепло другого тела, его вес, его бессознательная, доверчивая близость… это усыпляло бдительность. Растворяло вековое одиночество, ставшее её частью. В этих объятиях был уют, который заставлял мышцы расслабляться вопреки воле, а веки наливаться тяжестью. «Наглая стерва» — гремел один голос, полный надменности. «Но… так спокойно», — противоречил другой, шёпотом. «Она — самовлюбленная сука» «…Но она тёплая. И в этих руках… ты чувствуешь себя в безопасности». Последняя мысль была самой шокирующей, самой нелепой. В безопасности. От кого? От чего? Она была сильнейшим существом в этих стенах, да и, пожалуй, далеко за их пределами. И всё же это глубинное ощущение щита, крепости, было непреложным фактом. Мысленный спор бушевал, возможно, минуту, а возможно, и целую вечность. Но её тело, изнурённое вечным бдением и жаждущее не просто сна, но покоя, уже вынесло свой вердикт. Прежде чем гордый разум успел осознать это чудовищное предательство, мускулы спины сами собой расслабились, плечи опустились, а шея мягко изогнулась, подставляя уязвимую, бьющуюся жилу под тёплое дыхание за спиной. Веки без её воли сомкнулись, разрывая последнюю связь с миром. И Графиня Элизабет, Праматерь вампиров, последняя истинная владычица отеля, вновь погрузилась в сон в объятиях своей заклятой ведьмы, потерпев сокрушительное, и, что хуже всего, желанное поражение в битве с собственной, вечно жаждущей покоя, сущностью. *** Сознание Гомеса Аддамса медленно отлипало от дна глубокого сна. Веки стали тяжелыми, а зрение застилала влажная пелена — отголоски вчерашнего крепкого коньяка и выкуренной сигары. С тихим стоном, больше похожим на хрип, он приподнялся на локте, его затуманенный взгляд медленно скользнул по знакомым очертаниям спальни. Пространство рядом с ним на широкой кровати было пустым, бархат простыни не хранил отпечатка тела. Тревога, сначала вялая и полусонная, начала набирать обороты, сжимая его внутренности тисками. Он с силой провёл крупной ладонью по лицу, ощущая щетину, и поднялся с кровати, его тело отяжелело от неясного предчувствия. Ноги сами понесли его в сторону ванной комнаты. Остановившись перед массивным зеркалом, он встретил собственное отражение — и застыл. Черты лица были теми же, что и всегда — густые брови, энергичный рот, — но в глубине карих глаз, обычно столь живых и горящих, плескалась чужая тень. Искажение. Будто смотрел на него не он сам, а незнакомец, натянувший его кожу. Он наклонился ближе, всматриваясь, пытаясь поймать различие, найти изъян в до мелочей знакомом образе. Но чем пристальнее он вглядывался, тем призрачнее становилось это ощущение, ускользая от него. С резким, почти яростным движением он дёрнул головой, отгоняя навязчивую галлюцинацию, и повернул массивный кран. Ледяная вода хлынула с шипящим напором, больно брызгая в стороны. Он сунул руки под струю, ощущая, как холод прожигает кожу до костей, а затем, наклонившись, принялся умываться, смывая с лица липкие остатки сна, алкоголя и смутных, неприятных подозрений. И в этот самый момент, когда вода стекала с его подбородка, в дверь номера раздался стук. Резкий, отрывистый, три чётких удара. Он выпрямился, перекрыв воду. Повернувшись к двери, он насторожённо приподнял брови, сердце совершило беспорядочный скачок. Мортиша? Но она никогда не стучала — её появление всегда было беззвучным. Или... забыла ключи? Хотя он точно помнил, что не поворачивал замок. Медленно, с нарастающим в висках гулом тревоги, он направился к выходу. На ходу он поправил свой шёлковый халат, намертво затянув пояс. Прильнув к глазку, он увидел искажённое выпуклым стеклом изображение: на пороге стояла незнакомая пожилая женщина в костюме горничной с вьющимися рыжими прядями, в её узловатых пальцах зажат продолговатый конверт из плотной, тёмной, почти чёрной бумаги. Нахмурившись, Аддамс распахнул дверь. — Здравствуйте, — голос был хриплым. Он грубо разрезал давящую тишину коридора. — Мистеру Дрейку было угодно, чтобы я вручила это лично Вам. — Мужчина натянул на своё лицо подобие гостеприимной улыбки, которая получилась неестественной и напряжённой, и протянул руку, принимая неожиданную посылку. Конверт был на удивление тяжёлым, бумага — шершавой. — Благодарю вас, мисс... — начал он, собираясь задать вопрос, но, подняв взгляд, обнаружил, что произносит эти слова в пустоту. Женщины перед ним не было. Он высунулся в коридор, его взгляд метнулся в обе стороны — длинная, погружённая в зыбкий полумрак галерея была абсолютно пуста. Ни единого звука отступающих шагов, ни шороха одежды. Она попросту испарилась, словно её и не было. С лёгкой, непонятной дрожью, пронзившей всё его тело, он резко захлопнул дверь, повернув ключ в замке с громким, финальным щелчком. — Я даже не успел её как следует поблагодарить, — пробормотал он себе под нос, чувствуя странный холодок, пробежавший по спине. Его пальцы развернули пергамент. Взгляд скользнул по вычурному, бледно-серебристому шрифту. Это было приглашение. На вечерний показ коллекции Уилла Дрейка, который должен был пройти здесь же, в холле отеля «Кортез». Его и Мортишу внесли в список гостей, однако их места, что было странно, вызывающе и намеренно оскорбительно, располагались в двух противоположных концах. Чёрная, ядовитая волна ревности и обиды накрыла его с головой. С резким, сдавленным выдохом, в котором смешались ярость и боль, он скомкал изящный листок в своём кулаке, ощущая, как хрустит дорогая бумага, и с силой швырнул его через всю комнату. Смятый пергамент бесшумно ударился о стену и упал на узорный ковёр, став ещё одним тёмным, бесформенным пятном в нарастающем хаосе его мыслей. *** …Спустя пару часов… Сознание Мортиши Аддамс возвращалось к ней медленно, как прилив, поднимающий со дна тёплые осколки забытых сновидений. Она не просто проснулась — она всплыла из беспробудной пучины сна, того редкого состояния полного отключения, когда даже тени мыслей не тревожат покой. Впервые за долгие годы её существо не было отягощено привычной утренней тяжестью — той смутной тревогой, что обычно витала на периферии сознания. Вместо этого её наполняла странная лёгкость. Она инстинктивно потянулась, и мышцы отозвались приятной упругостью, без намёка на скованность или напряжение. Плавно приподнявшись, она уселась на краю кровати, и тяжёлое шёлковое одеяло соскользнуло с её плеч, обнажая кожу прохладному воздуху. Разум, всё ещё затуманенный остатками глубокого забытья, беспомощно скользил по незнакомым очертаниям комнаты, не в силах опознать роскошные, но чужие детали интерьера. И вдруг — щелчок. Всё её тело мгновенно окаменело, инстинктивно затаив дыхание.  И тут же донеслось тихое, бархатное хихиканье. Звук, насыщенный ядовитым удовольствием и безмолвным торжеством, от которого по коже побежали мурашки. Мортиша медленно, с почти механической неотвратимостью, повернула голову. И её взгляд столкнулся с насмешливыми, сияющими глазами Графини Элизабет. Та возлегла рядом, облокотившись на гору шёлковых подушек, и взирала на происходящее с видом кошки.  Она. В одной кровати. В её спальне. Струйка чистого, неразбавленного ужаса пробежала по её позвоночнику, заставив сердце на мгновение замереть. Взгляд Мортиши метнулся вниз, скользнул по собственному телу. И тогда осознание обрушилось на неё с новой, ослепляющей силой. Так ещё и полностью обнажённая. — Как спалось могущественной и всезнающей ведьмочке? — промурлыкала Элизабет, изящно приподнимаясь на локте. Мортиша сохранила молчание. Её пронзительный взгляд, холодный и аналитический, скользил по фигуре вампирши, впитывая каждую деталь этой унизительной сцены: собственную наготу, кричащую на фоне безупречной белизны простыней, и торжествующее, исполненное власти выражение на лице Элизабет. Рассудок, ясный и безжалостный, наконец, вернулся к ней. Резким, почти отрывистым движением она схватила край одеяла и натянула его на себя, пытаясь восстановить хоть какую-то защиту, отгородиться от этого невыносимого взгляда. Но слова, которые она готовилась изречь, застряли в горле, едва она открыла рот. — Это было совершенно лищнее, — парировала Элизабет, её губы изогнулись в вызывающей, самодовольной ухмылке. Ещё мгновение назад её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул вниз, к груди Мортиши, прежде чем вновь встретиться с её глазами. — Следует, однако, признать — у тебя поистине великолепная грудь. — Раздражение, едкое и мгновенное, подкатило к горлу Аддамс комом. Она ощутила, как по её щекам разливается предательский, унизительный жар. Стиснув зубы до боли, она устремила взгляд в сторону, отказываясь встречаться с насмешливыми глазами вампирши. — Что я здесь делаю? — голос прозвучал низко и сдавленно, сквозь плотно сжатую челюсть. Элизабет, не теряя своего довольного, хищного выражения, медленно, с кошачьей грацией и неоспоримой властью, приблизилась, подползая. Её движение было бесшумным и оттого пугающе интимным. Холодные, бледные пальцы мягко, но с железной неумолимостью легли на подбородок ведьмы, заставляя повернуть голову и встретиться взглядом. — Этот вопрос я намерена задать тебе, моя дорогая, — прошептала Графиня, наклоняясь так близко, что Мортиша почувствовала дуновение её дыхания на своей коже. Её глаза, казалось, прожигали насквозь, выискивая самые потаённые, самые уязвимые и тщательно скрываемые уголки души. — Что заставило тебя, пьяную и совершенно обессиленную, явиться в мои личные апартаменты, пока меня не было? ***  …Час назад… Гомес, наскоро набросив пиджак и с отчаянием в душе, ощущал, как атмосфера номера сгущается до физически осязаемой плотности. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов, звенела в ушах навязчивым гулом, а стены, украшенные мрачными декорациями, казалось, дышали и медленно сдвигались, угрожая поглотить его. Одиночество в этих роскошных апартаментах стало невыносимым: оно было неестественным, насыщенным чьим-то незримым, враждебным вниманием, от которого застывала кровь в жилах. Собрав остатки воли в кулак, он решительно рванулся к выходу. На пороге его взгляд на мгновение зацепился за бронзовую замочную скважину. Мысль о Мортише, бесследно исчезнувшей, пронзила его острой тоской. Уверенности, что у неё при себе ключ, не было. Поддавшись внезапному порыву, он оставил массивную дубовую дверь открытой и затем ринулся в пустынный коридор, поглощённый полумраком. Едва он сделал несколько шагов по направлению к лифту, как стены ожили. Из-под изысканных обоев, с сухим, кошмарным шуршанием рвущегося пергамента, стали проступать бледные руки с тонкими, измождёнными пальцами. Они извивались в воздухе, а из самой толщи штукатурки и камня доносился душераздирающий хор — сплавленные в единый стон крики, рыдания, надрывные мольбы, полные такого отчаяния, что волосы на затылке вставали дыбом.  — Выпустите нас! Умоляю! — Здесь так холодно... Я не хочу тут оставаться! Гомес в ужасе отпрянул, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось с такой силой, что перехватывало дыхание. Он поспешно, почти вслепую, нажал на позолоченную кнопку вызова лифта, впиваясь взглядом в мерцающий циферблат. Когда створки с оглушительным, скрежещущим лязгом разъехались, он бросился в тесную металлическую кабину. Из самого тёмного угла, из клубка сгустившихся теней, последовало резкое движение. Цепкая, сильная рука вцепилась в дорогую ткань его пиджака, с нечеловеческой силой швырнув его спиной к холодным дверям. Перед ним возникло бледное, как полотно, лицо с размазанной тушью и губами, искривлёнными горькой, безумной усмешкой. Та самая женщина, чьё имя ускользало от него, словно пытаясь утаить саму свою сущность. — Сломаться — это не оплошность, — прошипела Салли, голос был низким, хриплым шёпотом, в котором причудливо сочетались колкость и сочувствие. — Вы… — попытался он вырваться, найти слова для протеста, но её физическое присутствие было подавляющим. Её палец с облупленным тёмным лаком резко нажал на кнопку «Холл», а затем её губы прильнули к его уху, наполняя сознание. — Минутная слабость стоит всех грядущих веков мучений, — продолжала она, каждое слово впивалось в его разум. Он чувствовал, как его воля, его решимость таят, превращаясь в податливый воск под её манипуляциями. — Я не могу… я… — его голос прозвучал слабо, потерянно.  Она медленно, с почти театральной нежностью, приблизила свои губы к его, не касаясь, больше походя на злую шутку, чем на ласку. — Видишь, какая ирония? Мы идеально подходим друг другу, — шёпот был сладким. Руки скользнули по его груди, по плечам, фиксируя его. — Две души, заточенные в тесные, невидимые миру рамки собственной силы… — Она сделала многозначительную паузу, позволяя яду своих речей просочиться в самое нутро, а затем её ладони снова впились в ткань его пиджака, резко дёрнув его на себя, нарушая и без того шаткое равновесие. — …которым никогда, слышишь? Никогда не позволено сломаться, — выдохнула она наконец, и в этих словах прозвучала не просто тоска, а вся бездна векового отчаяния, смешанная с горьким триумфом. Гомес тяжело, прерывисто дышал, его разум метался на грани, разрываемый между животным отвращением и тёмной, порочной притягательностью этого акта полного саморазрушения, этого сладкого падения. И в этот самый миг лифт с резким, неожиданным толчком, заставившим его зубы стукнуть друг о друга, остановился. Давление, прижимавшее его к дверям, исчезло. Салли попросту испарилась, растворилась в неподвижном воздухе кабины, не оставив после себя ни звука, ни запаха, лишь воспоминание о прикосновении. Гомес, потеряв точку опоры из-за внеазпно приоткрывшихся дверей, пошатнулся и едва удержался на ногах. Опираясь дрожащей рукой о холодные перила лифта, он с усилием поправил смятый пиджак, сбившийся галстук, делая отчаянные попытки вернуть себе хоть подобие контроля, собрать рассыпавшиеся осколки собственного достоинства. Сделав глубокий, свистящий вдох, он выпрямил плечи и шагнул в ярко освещённое пространство лобби, оставив за спиной все, что только что произошло.  *** Аддамс медленно, преодолевая сопротивление собственной гордости, подняла взгляд и встретилась глазами с вампиршей. Казалось, пространство между ними сгустилось, наполнившись невысказанными словами и тягостным пониманием её нынешней уязвимости. Взгляд Элизабет был твёрд, холоден и вбирающему в себя всё окружающее, включая её собственное растерянное отражение. — Гомес… — имя сорвалось с губ шёпотом, полным несвойственной ей неуверенности. Она опустила голову, и волны тёмных волос скрыли её лицо, создав последнюю жалкую защиту между ней и пронзительным взором Графини. — Он… впервые за все наши долгие годы вместе… ведёт себя отчуждённо. — Слова давались с трудом, каждое из них обнажало непривычную и потому особенно болезненную слабость. Она посмотрела на Элизабет с немым вопрошанием и инстинктивно вжалась в шёлковое изголовье, словно пытаясь найти в нём защиту. — И я… я искренне не понимаю, что привело меня именно сюда. — Отчаянное покачивание головой лишь подчеркнуло её замешательство. Мысль о том, чтобы подняться и уйти, казалась абсурдной. Она была обнажена не только физически — кожа под холодным воздухом покрылась мурашками, — но и душевно, застигнута в момент полнейшего перелома. Графиня внимала этой сбивчивой исповеди в безмолвии, её лицо оставалось безразличной маской, но в глубине глаз, как отблески пламени, мерцали искры аналитического интереса и… чего-то ещё, более глубокого. — Алкоголь, — наконец произнесла она, голос прозвучал как приговор. — Он выступил в роли катализатора. Обнажил пласт чувств, которые ты так тщательно скрывала. — Она выдержала паузу, дав этим словам просочиться в сознание Мортиши и вызвать там горькое осознание. Затем её губы медленно изогнулись в улыбку, лишённую тепла, но исполненную глубокого, почти интимного понимания. — И в ответ на это, ты, в силу своей природы, решила ответить тем же — обнажив себя. — С этими словами Элизабет бесшумно соскользнула с кровати. Её бледная, почти сияющая в полумраке фигура выпрямилась с врождённой грацией. Не удостоив Мортишу взглядом, она наклонилась, и её длинные пальцы подхватили с пола чёрное кружево белья и струящийся шёлковый пеньюар. Движения были отточенными, почти ритуальными, когда она протянула одежду ведьме. — Всё в порядке, — тон был на удивление ровным, почти успокаивающим, и эта искусственная безмятежность была страшнее любого крика. Ибо под этой ледяной гладью скрывалась буря. Древний, животный голод рвался из самой её сущности. Вся её бессмертная плоть трепетала от близости этой обнажённой, могущественной жизни. Едва сдерживаемый инстинкт требовал обернуться и впиться в эту бледную кожу, ощутить под ней пульсацию тёмной, насыщенной магией крови, поглотить самую суть этой женщины. Желание было настолько острым, почти болезненным, что кончики её пальцев едва заметно дрожали. Мортиша, находясь в плену стыда и смятения, почти нехотя, приняла из рук одежду. Не произнося больше ни слова, вампирша развернулась и направилась к двери ванной. На пороге она замерла и, всё так же не оборачиваясь, бросила в тишину комнаты. — Моё приглашение, озвученное тебе в первый день, остаётся в силе. — И тогда она всё же повернула голову, бросив на Мортишу последний, всевидящий взгляд, который пронзил её насквозь. — Приходи. Когда пожелаешь. — С этими словами она бесшумно скользнула в ванную, и дверь закрылась за ней с тихим, но безжалостно финальным щелчком. Ведьма осталась сидеть на кровати, сжимая в пальцах холодный шёлк пеньюара. Физически она была одна, но ощущение присутствия Элизабет не исчезло. Оно витало в воздухе, пропитывая собой каждый уголок комнаты. Это было странное, дурманящее чувство — коктейль из унижения, страха и порочного, необъяснимого влечения. Оно растекалось по её венам тёплой, ленивой волной, отравляя разум и пробуждая в глубинах души нечто тёмное, давно забытое и оттого пугающе желанное. *** Гомес ворвался в пространство лобби. Его обычно открытое и оживлённое лицо было искажено гримасой неконтролируемой ярости, смешанной с страхом. Он стремительно пересек зал, и его шаги, оглушительно громкие в царящей тишине, отдавались эхом под сводчатыми потолками. Обрушившись у стойки администратора, он тяжело опёрся о неё обеими руками, его плечи напряжённо вздымались в такт прерывистому дыханию. Айрис, погружённая в изучение пожелтевших страниц регистрационной книги, медленно, с преувеличенным спокойствием, подняла на него взгляд. Годы безупречной службы в этом отеле-ловушке отточили её реакции до автоматизма: поза выпрямилась, тонкие пальцы сложились перед собой, на лицо легла безупречная маска профессиональной учтивости, сквозь которую, однако, явственно проступала глубокая, застарелая неприязнь. — Чем могу быть вам полезной, мистер Аддамс? —  голос прозвучал ровно, монотонно, словно отзвук из другого, более упорядоченного мира. Гомес наклонился вперёд, сокращая дистанцию. Его пальцы, сжимая полированный край стойки, побелели от напряжения. — Я прекрасно осведомлён, что Вы служите в этих стенах достаточно долго, чтобы быть в курсе всего, — его шёпот был хриплым, срывающимся, каждый слог пропитанным сдерживаемой яростью. Он придвинулся так близко, что Айрис почувствовала на своём лице его горячее, спёртое дыхание с примесью коньяка и отчаяния. — Так что я требую: скажите мне, какого чёрта творится в этом проклятом месте? — прошипел он, и его слова, вырываясь сквозь стиснутые зубы, были наполнены такой силой, что, казалось, могли раскалить воздух. Айрис окинула его холодным, аналитическим взглядом, полным нескрываемого отвращения, но её отточенный, вежливый отказ был прерван молниеносным движением. Его рука взметнулась и с железной хваткой вцепилась в воротник её алого служебного жакета. Резким рывком он притянул её к себе через стойку, вырвав у неё короткий, подавленный крик, и принялся трясти с бессильной ненавистью. Её костлявые пальцы судорожно впились в его запястья, пытаясь ослабить сковывающую хватку. — Говори, чёрт тебя побери! — голос сорвался на оглушительный рёв, в глазах бушевал хаос, сплетённый из страха за пропавшую жену и ужаса перед собственной потерей контроля. Мысли путались, накладывались друг на друга, создавая невыносимый гул в сознании. — Где, сука, моя жена?! — Он замер, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд, полный чистой, необузданной ненависти, впивался в старуху, заставляя её кровь стынуть в жилах. Айрис, задыхаясь от страха, её зрачки метались по его лицу, считывая, анализируя, сравнивая. «…Теперь это совершенно другой человек...» — пронеслось в её сознании ясной мыслью. Тот Гомес Аддамс, что появился здесь в первый день, был эксцентричным, театральным, полным жизни, но в нём не было и тени этой тёмного, первобытного гнева, что сейчас искажала его черты. Лицо будто заострилось, приобрело чуждые, жёсткие линии, а в глубине глаз плескалась бездна отчаяния, которой раньше не могло существовать. Она знала. Знала природу отеля, его тлетворное влияние на души. Но её губы лишь плотнее сжались, запирая внутри горькое знание. — Я... не в состоянии помочь Вам, — выдавила она, с силой отрывая его пальцы от своего жакета. Голос дрожал, но в нём звучала незыблемая, стальная воля. — Прошу Вас, вернитесь в свой номер, — она отступила на шаг, оправляя помятую ткань, — или мне придётся обратиться в правоохранительные органы. — С этими словами она резко, не оглядываясь, развернулась и скрылась за дверью своей подсобки, захлопнув её с оглушительной тишиной, более громкой, чем любой стук. Гомес остался стоять в центре опустевшего лобби, его взгляд, полный смятения, был устремлён в никуда. Затем он медленно посмотрел на свои собственные, всё ещё дрожащие руки. — Что я натворил? — прошептал он, в голосе звучала неподдельная, детская потерянность. Он с силой схватился за голову, пальцы впились в волосы, будто пытаясь вырвать из памяти только что произошедшее. — Это... непростительно. Я... я не... — Его взгляд машинально нашёл массивные старинные часы, висевшие над стойкой с ключами. Бронзовые стрелки неумолимо приближались к отметке полудня. Обед. Привычный, устоявшийся ритуал. Осколок нормальности из той, прежней жизни, что теперь казалась такой далёкой. — Мне необходимо найти Мортишу, — пробормотал он себе под нос, и в этих словах уже не было слепой ярости, а лишь отчаянная, почти исступлённая решимость. Он рванулся к широкой мраморной лестнице, намеренно отвергнув лифт — ту металлическую гробницу, где его точно поджидали. Ему было необходимо движение — резкое, физическое, выматывающее. Напряжение каждой мышцы, учащённое сердцебиение, свист воздуха в лёгких — всё, что угодно, лишь бы не оставаться наедине с гнетущей, звенящей тишиной. Ибо в ней его поджидало единственное, чего он панически боялся теперь, — он сам и та тёмная, незнакомая сущность, что поднялась из глубин его души и вырвалась на свободу. *** Кабина лифта, устремляясь вниз, превратилась в тюрьму, где мыслям Мортиши было тесно и душно. Её сознание, обычно кристально ясное и упорядоченное, теперь металось в попытках систематизировать хаос пережитого. Предстоящий разговор с Гомесом вызывал не просто нежелание — глубинное, почти физиологическое сопротивление. Она не могла — не хотела — отвечать на его вопросы. Сама мысль о том, чтобы встретить его полный любви и тревоги взгляд и извергать ложь или, что казалось немыслимым, пытаться помочь вникнуть в ту реальность, в которой она оказалась, была невыносима. Как описать невыразимое? Как рассказать о сне в постели вампирши, о собственной обнажённости перед её насмешливым взором, о той двусмысленной, тяжёлой близости, что насытила воздух после ухода? Это лежало за гранью любого возможного объяснения. Сомкнув веки, она попыталась укрыться в спасительной тьме, но покой был кратким. Лифт, издав почти неслышный вздох, замер, а затем его двери с оглушительным, раздирающим тишину лязгом разъехались, обнажив мрачную перспективу знакомого коридора. Аддамс выпрямила спину, вновь облекаясь в доспехи безупречной осанки. Она вышла из кабины, и тёмный шёлк её пеньюара заструился по полу. Её шаги по узорному ковру были беззвучны, но в ушах стоял навязчивый гул — наложение двух голосов. Тёплый, бархатный баритон Гомеса, пронизанный безграничным обожанием и оттенком смятения, сталкивался и переплетался с холодными, отточенными интонациями Графини Элизабет. Воспоминание о той внезапной, немыслимой близости, возникшей между ними — двумя существами, созданными для противоборства, — отзывалось в её крови смутным, тревожным теплом, похожим на действие редкого наркотика. Но тут же, подобно ледяному уколу, приходило осознание отчуждения, внезапно проросшего между ней и мужем после долгих лет, казалось бы, идеального союза. Эта мысль мгновенно превращала тот мимолётный жар в осколки льда, заставляя кровь стынуть. Она с резким движением встряхнула головой, отбрасывая прочь этот мучительный внутренний диалог. Дверь их номера была уже рядом. Она потянула за бронзовую ручку без особых ожиданий — и створка бесшумно отъехала внутрь. Оставшись открытой. Мортиша скользнула в прихожую, её взгляд, отточенный годами наблюдений, мгновенно зафиксировал следы нарушения привычного порядка. Лёгкий, но отчётливый хаос: стул, сдвинутый с привычного места, подушка на диване, скомканная чьей-то беспокойной рукой. И тут её внимание, словно на приманку, привлекло небольшое тёмное пятно на полу у ножек кресла. Она плавно приблизилась, беззвучно опустилась в грациозном приседе и подняла с пола смятый лист плотной, почти чёрной бумаги с бархатистой фактурой. Выпрямившись, она кончиками пальцев бережно расправила его. Это было замысловатое приглашение. На закрытый показ. В уголках её губ, помимо воли, дрогнула слабая, почти призрачная улыбка — мимолётный островок эстетической нормальности в океане странностей. И в этот самый миг, когда её защита была ослаблена, дверь номера с оглушительным, гулким грохотом распахнулась, ударившись с силой, от которой содрогнулась стена. Мортиша вздрогнула всем телом и в животном ужасе резко обернулась к источнику внезапного вторжения.