Жар Крови

Графиня двигалась по пустынному коридору с мерной поступью, но в этой внешней невозмутимости скрывалась стальная напряженность каждого мускула. Она прижимала к своей прохладной груди хрупкое тело Мортиши с такой силой, будто пыталась не просто удержать, а вобрать его в себя, навсегда оградив от любых посягательств гнусного мира. Внутри нее бушевала огненная буря. Сознание, отравленное гневом, рисовало яркие, жестокие образы: вот она возвращается в тот опоганенный номер, ее пальцы, только что бережно обнимавшие ведьму, сжимаются на горле Гомеса, острые клыки впиваются в его плоть, а слепая ярость наконец находит выход в сладкой мелодии хрустящих костей и подавленных стонов. Вернуться. Растерзать этого ничтожного мудака. Ее кровавые грезы пронзил хриплый, исстрадавшийся шепот, едва различимый даже для ее вампирского слуха. — Он... он не виноват... — прошептала Мортиша, уткнувшись разбитым лицом в шею Элизабет. Графиня инстинктивно сжала объятия, в ее жесте смешались порыв безграничной защиты и немое, яростное отрицание услышанного. Она сглотнула горький ком невысказанных эмоций — ком из ярости, боли и щемящей жалости, подступивший к самому горлу. Они приблизились к лифтовой шахте. Не ослабляя хватки, Элизабет плавно склонилась к панели вызова, но ее опередила слабая, дрожащая рука ведьмы. Бледный палец Мортиши медленно, с усилием нажал кнопку. Этот крошечный, полный самостоятельности жест вызвал в душе Графини новую, еще более мучительную волну сострадания. — Долгие годы брака не являются привилегией для насилия, — голос прозвучал отстраненно и холодно. В нем не оставалось места для снисхождения или компромисса. Мортиша, все еще прижатая к ней, медленно, с трудом покачала головой, и пряди ее растрепанных волос скользнули по шелку платья. — Его тело... возможно. Но не разум, — выдохнула она, и в этих словах сквозила горькое, выстраданное понимание глубины того давления, что сковало волю ее мужа. Между ними повисла пауза. Она была долгой, тяжелой, наполненной невысказанным, и звенела. Молчание разорвал лишь сухой, механический щелчок открывающихся дверей лифта. Графиня, не меняя застывшего выражения лица, шагнула в освещенную кабину, унося в своих объятиях самое ценное и истерзанное сокровище. Двери плавно закрылись, окончательно отсекая тот мир, где царили боль, предательство и наваждение. — Тебе необходим покой, — заявила Элизабет, в металлическом тембре впервые за вечер прозвучали явственные, хоть и сдержанные, ноты заботы. — Это обсуждение не окончено. Но оно подождет. — Мортиша, исчерпав до дна последние душевные силы, лишь медленно кивнула, снова закрыв глаза. Она всецело доверила себя той, что стала в этот миг ее единственным пристанищем, якорем и защитой.  *** Сознание возвращалось к Гомесу обрывками, как сквозь толщу мутной воды. Первым пришло физическое ощущение — тяжесть в конечностях, давящая пустота. Затем его обоняние, всегда острое, уловило знакомый, но теперь отвратительный металлический запах. Запах крови. Не вражеской. Не чужой. Воздух в комнате внезапно стал вязким. Его легкие, обычно такие надежные, судорожно вздымались, но не могли захватить достаточно кислорода. Стенки горла сжались, и по телу прокатилась ледяная волна чистого, неразбавленного ужаса. Это был не просто страх — это было физиологическое откровение, осознание того, что непоправимое уже случилось. Что я натворил? Мысль взорвалась в его сознании, разрывая на куски последние завесы иллюзий.  Он резко поднялся с пола, его движения были лишенными привычной театральности. Им управлял инстинкт — необходимость очиститься. Смыть с кожи прилипшую пыль позора, следы ее слез, эту невидимую, липкую пленку чужой боли, что покрывала его с головы до ног. Он почти бежал в направлении ванной, на ходу сдирая с себя остатки одежды. Каждый клочок ткани, испачканный и порванный, казался ему уликой, которую нужно было уничтожить. Я.. я.. Его внутренний монолог рвался, слова не складывались в предложения, оседая в горле комьями тошноты. Он не мог заставить свой разум принять простой, чудовищный факт: тот обезумевший садист, тот монстр, что всего несколько минут назад ломал и унижал его жену, его Мортишу, его любовь всей жизни — это был он. Я ничего не помню... почему? Память отказывалась служить, выдавая лишь обрывочные кадры, как плохо смонтированный фильм ужасов: ее широко раскрытые глаза, багровые полосы на ее изящной спине; звук, который он ненавидел больше всего на свете — приглушенный стон, который она пыталась подавить. Почему я это сделал? Он оказался голым перед огромным зеркалом в ванной. Его собственное отражение — бледное, с запавшими, дикими глазами и перекошенным в гримасе ртом — смотрело на него с немым обвинением. Это был не он. Это была кукла, марионетка, в которую вселилось нечто нечистое. Он уперся ладонями в холодную мраморную столешницу, его пальцы, белые от напряжения, впились в камень, словно пытаясь найти в нем опору, которой не было. Голова бессильно упала между плеч, и его тело содрогнулось в беззвучном, утробном спазме. Это.. нет, нет, не может быть... Тихие, задыхающиеся рыдания, более пронзительные, чем любой вопль, вырвались из его груди, наполняя стерильную тишину ванной невыносимой мукой. Горячие, соленые слезы капали на поверхность, растекаясь жалкими, никому не нужными лужицами.  Это моя вина. Только моя. Моя. Вопросы, тяжелые и тупые, обрушились на него изнутри, круша последние остатки самообладания: Зачем? Во имя чего? Как дьявол смог так ловко подменить мою душу? Его ладони, лежавшие на столешнице, медленно сжались. Суставы побелели. По его жилам ударила новая, слепая сила — уже не ужас, а яростное, всепоглощающее самоотвращение. Оно подкатило к горлу, обжигая кислотой стыда. С низким, хриплым звуком, больше похожим на предсмертный хрип, чем на человеческий голос, он изо всех сил ударил кулаком по своему отражению. Зеркало ответило ему звонким, многослойным треском. Паутина трещин поползла от эпицентра удара, дробиля его образ на десятки искаженных, незнакомых лиц. Осколки впились в кожу, на костяшках заалели свежие раны. Но физическая боль была блаженным забвением по сравнению с адом, пылавшим у него внутри. С гортанным, звериным ревом, вырвавшимся из самой глубины его сломанной сущности, Гомес ринулся в слепой ритм самоуничтожения, круша все вокруг в отчаянной, тщетной попытке разрушить не предметы обстановки, а саму невыносимую реальность, в которой он навсегда стал чудовищем. *** Лифт с почти неслышным гулом остановился, и бронзовые двери бесшумно раздвинулись, открывая вход в апартаменты Графини. Воздух здесь был иным — прохладным, напоенным ароматом едва уловимых нот дорогих духов. Элизабет, не меняя ритма дыхания, вышла из кабины, и ее плавный, неспешный шаг контрастировала с железной хваткой, с которой она прижимала к себе Мортишу. Она пересекла просторную гостиную, где матовый свет торшера выхватывал из полумрака строгие линии диванов и блики на поверхности столиков. Не замедляя шага, Графиня поднялась по невысокой лестнице, ведущей в более приватную зону, и вошла в спальню. Здесь царила иная атмосфера — массивная кровать, приглушенные тона и ощущение вневременного покоя. Не останавливаясь, она направилась к скрытой в глубине комнаты двери, отворила ее и оказалась в просторной ванной, отделанной мрамором, в центре которой стояла массивная ванная. С бережностью Элизабет опустила Мортишу на дно прохладной чаши, предварительно подложив под ее затылок небольшую, но удивительно мягкую подушку из шелкового бархата. Ведьма медленно, словно сквозь толщу воды, повернула к ней голову. На ее бледном, испещренном синяками лице затеплилась слабая, усталая улыбка — хрупкий признак возвращающейся жизни, первый росток доверия сквозь асфальт унижения. Элизабет склонилась над ней, и ее пронзительный, лишенный тепла взгляд скользнул по каждой царапине, каждому багровому пятну на коже Мортиши, словно считывая историю перенесенных мучений. Ее ладонь плавно поднялась и нежнейшим движением, полным неожиданной нежности, убрала выбившуюся прядь влажных волос за ухо ведьмы. — Теперь необходимо снять халат, — произнесла Графиня, голос, тихий и низкий, звучал в каменной тишине ванной комнаты с особой интимностью. Ее взгляд был прикован к глазам Мортиши, пытаясь прочесть в их глубине отголоски пережитого кошмара. — Холодно, — прошептала Аддамс, и глаза, избегая встречи, устремился вверх, к матовому потолку, где причудливо преломлялся свет. — Там, в номере... — голос оборвался, затерявшись в тихом шелесте собственного дыхания. Элизабет, не нарушая тяжелого молчания, выпрямилась и уверенными, но не лишенными изящества движениями принялась освобождать тело Мортиши от халата. Ведьма слабо приподняла бедра, безвольное тело, послушно помогая ей. — В номере остался флакон... с темной субстанцией, — продолжила она, делая паузу, чтобы перевести прерывистое дыхание. — Эликсир. Он... способен затянуть любую рану. — Элизабет, не выразив ни малейшего удивления, молча выслушала и, окончательно освободив Мортишу от одежды, так же бережно уложила ее на дно ванны. Затем она повернула массивные бронзовые краны, и в тишине комнаты зазвучало журчание воды. Сначала прохладной, затем все более теплой, пока, наконец, в купель не хлынула струя почти горячей воды. Пар густыми клубами начал подниматься над черной поверхностью, окутывая тело Мортиши целебным теплом, прогоняя леденящий холод, въевшийся в кости. Ведьма, чувствуя, как тепло медленно разливается по онемевшим конечностям, снова заговорила, и в ее ослабевшем голосе появились робкие нотки надежды. — Не могла бы... ты... — она запнулась, подбирая слова для просьбы, которая казалась ей непозволительной. Но Элизабет мягко, с непререкаемой уверенностью, прервала ее, завершив мысль. — Я распоряжусь о переносе всех твоих вещей сюда, — отчеканила она, и в каждом слоге звучала безоговорочная решимость. — Пребывание в одиночестве представляет для тебя неприемлемый риск. — И вновь на бледных, потрескавшихся губах Мортиши дрогнула тень улыбки — на сей раз более явственная, озаренная глубокой благодарностью. В этих немногих словах заключалось не просто решение практического вопроса, но и обещание защиты, надежного убежища и твердой уверенности в том, что отныне ей не придется оставаться наедине со своими страхами и болью. Вода медленно, почти лениво наполняла черную чашу ванны. Изначально прозрачная струя, проходя через багровые следы на коже Мортиши, постепенно окрашивалась в размытые оттенки. В тишине, где лишь плеск воды нарушал неподвижность воздуха, прозвучал бесстрастный, лишенный всякой теплоты голос Графини. — Тебе следует покинуть отель. Немедленно. — Нет, — отрезала Мортиша, и в ее охрипшем, надломленном голосе внезапно зазвучали стальные нотки непоколебимой решимости. — Моего мужа удерживают здесь против его воли. Его сознание, его уникальный, эксцентричный разум подчиняют и уродуют. Я не могу и не оставлю его в этой ловушке. — Элизабет, проигнорировав протест как нечто само собой разумеющееся, плавно поднялась и направилась к массивной мраморной раковине. Ее движения были лишены суеты, полны отточенной грации. Она тщательно обработала свои длинные, бледные пальцы под струей воды, после чего взяла со столика флакон с густым антисептическим гелем — неизменный атрибут, сопровождавший ее столетиями. Даже ее бессмертная плоть, невосприимчивая к болезням смертных, не была гарантирована от риска заражения или, что хуже, медленного, унизительного разложения. Вернувшись к ванне, она с неожиданной легкостью опустилась коленями на мягкий коврик. Перевернув флакон, она выдавила на ладонь вязкую, прозрачную субстанцию, чей резкий, лекарственный аромат тут же вступил в противоборство со сладковатым запахом крови и влажного пара. — Если я правильно понимаю ситуацию... — начала Элизабет, низкий голос был ровным, пока ее рука с гелем, движимая странной смесью отстраненности и зарождающейся заботы, приблизилась к телу ведьмы. — За этим стоял Джеймс? — Мортиша молча кивнула. Этот жест был и ответом на вопрос, и безмолвным согласием на прикосновение. Ладонь вампирши коснулась кожи. Она начала медленное движение — скользя по линии шеи, огибая плечи, спускаясь по рукам, она смывала не только физическую грязь, но и невидимую скверну, следы чужого насилия и глубокого унижения. Ее прикосновения были безжалостно методичны, но в них сквозила странная, отстраненная нежность. Достигнув изуродованных запястий, покрытых темно-лиловыми полосами от ремня, Элизабет замерла. Ее пальцы мягко сомкнулись вокруг пальцев ведьмы в поддерживающем жесте, полном невысказанного понимания. — Как... как ты узнала, что я в беде? — тихо выдохнула Мортиша, с трудом поворачивая к ней голову. В ее запавших глазах, все еще затуманенных болью и истощением, плескалось недоумение и робкая, едва зарождающаяся надежда на ответ. Руки Графини, скользнувшие с ладоней Мортиши в завершающем жесте, напоминавшем скорее мимолетную ласку, чем гигиеническую процедуру, вновь потянулись к флакону. Длинные, бледные пальцы снова погрузились в вязкую субстанцию, и вот уже новая порция прозрачного геля легла на ее кожу. Прикосновения возобновились, опускаясь ниже — к измученным ногам ведьмы. Сначала Элизабет принялась за пятки, обрабатывая загрубевшую кожу ступней с неожиданной внимательностью, затем ее движения поползли выше, к икрам, смывая засохшие узоры крови и мельчайшие частицы пыли, впитавшиеся в кожу во время недавних испытаний. — Почувствовала, — наконец выдавила вампирша, голос на мгновение предательски дрогнул. Ее пальцы, выполнявшие свою очистительную работу, отзывались той же мелкой дрожью. Она намыливала тело ведьмы с почти болезненной, дотошной бережностью. Взгляд Мортиши, тяжелый и затуманенный, медленно скользнул по этим бледным рукам. Она сделала глубокий, осознанный выдох, будто пытаясь изгнать из легких весь сжавшийся там ком отчаяния и напряжения, и… инстинктивно раздвинула ноги чуть шире, безмолвно предоставляя больший доступ для этих целительных, но столь смущающих прикосновений. Вампирша замерла. Лишь на пару секунд, но в напряженной тишине ванной комнаты это мгновение показалось вечностью. Ее пальцы, застывшие на нежных изгибах икр, казалось, остановили само течение времени. Затем ладони вновь пришли в движение, поползли выше, скользя по поверхности бедер. Они были безжалостно тщательны, но при этом сохраняли ощутимую дистанцию. Они вымывали, оттирали, очищали каждый сантиметр, но избегали любого намека на интимность. Они не касались нигде, где это могло бы быть истолковано иначе. Нигде, где ее прямо не приглашали. — Потом услышала всхлип. Поняла, что это ты, — добавила Элизабет,  голос вновь обрел привычную сухую, бесстрастную интонацию, словно она пыталась задним числом оправдать свое вторжение исключительно трезвой логикой и обостренными чувствами. Ее ладони оставались холодными. Изящными и точными. Неумолимо настойчивыми в своем стремлении к очищению. Но парадоксальным образом их прикосновение к коже было обманчиво нежным, почти призрачным, и от этого контраста под поверхностью кожи Мортиши начинал разливаться предательский жар. Эта пропасть — между ледяной сдержанностью прикосновений и горячим, стихийным ответом ее собственной плоти — сводила ведьму с ума, затуманивая рассудок куда сильнее, чем самое мощное зелье. — И почему тогда… — голос Мортиши прозвучал приглушенно, ей пришлось прикусить губу, чтобы сдержать стон, так и рвавшийся наружу, когда пальцы вампирши по неосторожности или намеренно скользнули чуть выше, едва коснувшись чувствительного основания бедра. — …ты пришла ко мне? Спасла? — Элизабет усмехнулась. Звук был коротким, сухим и безрадостным. Уголки ее губ исказила ухмылка, в которой не читалось ни капли истинного веселья. — Если тебе суждено умереть, — произнесла она, каждое слово повисло в насыщенном паром воздухе, — то только от моих рук. — Мортиша в ответ издала короткий, хриплый смешок. Полное признание. Признание тех извращенных, опасных и единственно возможных правил игры, что навсегда связали их судьбы. Графиня оторвала руки от ног Мортиши, оставив их полностью покрытыми слоем прозрачной пены. Она снова протянула руку к флакону, и ее пальцы, изящные и точные, вновь наполнились вязким гелем. Теперь ее ладони двинулись вверх, скользя по плоскости живота, огибая изгибы талии, неуклонно поднимаясь к более уязвимым территориям. Мортиша непроизвольно выгнулась, ее веки сомкнулись в тщетной попытке укрыться от пронзительной реальности происходящего, а губы сжались, запечатывая возможный стон, пытаясь подарить телу хоть какую-то тень контроля над ситуацией. Прикосновения вампирши были плавные. Движения замедлялись, становясь все более размеренными и осознанными, пока наконец ее ладони не замерли у подножия груди, ощущая под собой бешеную дробь сердца ведьмы. Аддамс медленно открыла глаза, ее взгляд, влажный и полный смеси стыда и доверия, встретился с темным, нечитаемым взором Элизабет. В этом молчаливом диалоге прозвучал беззвучный вопрос и был дан безмолвный ответ — ведьма медленно, почти церемониально кивнула. — Там была Салли, — голос Мортиши дрогнул, предательски выдав ее напряжение, когда холодные ладони наконец коснулись ее груди, облегая мягкую плоть. — И ты поддалась на ее манипуляции? — спросила Элизабет, ее тон был ровным, но в глубине глаз, казалось, плескалась тень чего-то более острого, чем простое любопытство. Мортиша снова кивнула, коротко и резко. — Не ради себя, — выдохнула она, а голова запрокинулась назад, закатывая глаза под прикрытыми веками, когда большие пальцы вампирши начали совершать неторгливые круговые движения вокруг ее сосков, заставляя их набухать и твердеть. — Я надеялась... что это встряхнет его. Вернет ему рассудок. — ее дыхание перехватило, когда она вновь открыла глаза и увидела, как силуэты рук Элизабет продолжают свою методичную, растлевающую работу над ее телом. Несмотря на боль и унижение, ее тело начинало отвечать предательским волнами тепла, поднимавшимися из самых глубин. Стыд и возбуждение сплелись в тугой узел где-то внизу живота, заставляя сердце биться в бешеном ритме. — Ты, кажется, начинаешь злоупотреблять своим положением, — протянула ведьма, и на ее бледных губах дрогнула слабая, вымученная, но все же настоящая улыбка. В ответ Элизабет улыбнулась — медленно, осознанно, демонстрируя идеальную линию белых зубов. Ее пальцы слегка сжали нежную плоть, утверждая свою власть, но делая это с нежностью. — Разве можно упустить такую уникальную возможность? — она тихо усмехнулась, а в глазах вспыхнули искорки опасной, интимной игры. — Не притворяйся, что на моем месте ты удержалась бы от соблазна. — Легкий, почти девичий смешок Элизабет прозвучал неожиданно интимно в тишине ванной комнаты. Мортиша в ответ лишь закатила глаза, изображая возмущение, которое не могло обмануть ни одну из них. Графиня медленно, будто против собственной воли, оторвала ладони от нежной груди ведьмы. Ее пальцы, еще хранившие тепло кожи Мортиши, на мгновение замерли в воздухе, прежде чем окончательно разомкнуть этот интимный контакт. На ее устах играла сложная, многослойная улыбка — в ней читалось и сожаление об утраченной близости, и обещание ее продолжения, и тень хищного удовлетворения. — Ведьмочка, не соблаговолишь ли принять более... удобное положение, раком? — голос, низкий и бархатный, вибрировал скрытыми обертонами, в которых смешались вызов и забота. Мортиша приподняла бровь, на ее измученном лице расцвела ответная, искренняя улыбка. — Что, прости, вампиренок? — переспросила она, намеренно растягивая слова и наслаждаясь этим опасным танцем на грани между болью и влечением. — Мне необходимо обработать твою спину, — тон вампирши внезапно стал безразличным, словно она пыталась дистанцироваться от собственных эмоций. — Хватит сил подняться? — Внутри Элизабет бушевала настоящая буря. Эта чертовка одним лишь взглядом своих бездонных глаз умудрялась выбивать ее из многовекового равновесия. Каждая встреча их взглядов ощущалась как падение в темный омут, где терялись все ориентиры и рушились вековые защиты. Но показывать эту уязвимость было невозможно. Что это за химия? Любовь? Привязанность? Влечение? Страсть? Вопросы, казавшиеся столь простыми, обретали пугающую сложность. Она, столетиями существовавшая в коконе ледяного безразличия, теперь с трепетом и ужасом обнаруживала в себе пробуждающиеся чувства. Или я всегда была способна чувствовать, просто тщательно это скрывала? — Мортиша, словно уловив ее внутреннюю борьбу, медленно приподнялась, с тихим стоном поворачиваясь и открывая спину. Вода в ванне уже поднялась до щиколоток — горячая, почти обжигающая, но было невозможно определить, что именно создавало это пронизывающее тепло: жидкость или странный жар, вспыхнувший между ними и наполнявший воздух напряжением. Графиня с деланным спокойствием вновь набрала геля на ладони. Ее взгляд, острый и внимательный, скользнул по линии плеч Мортиши, задерживаясь на глубоких, все еще воспаленных шрамах. — Будет немного неприятно, — предупредила она.  — Тогда позволь себе быть нежнее, — промурлыкала Мортиша, и в ее охрипшем голосе слышались и крайняя усталость, и легкий, почти интимный вызов. Если бы вампирша была способна краснеть, ее щеки непременно залились бы густым румянцем. Вместо этого она лишь смущенно закусила нижнюю губу. Ее ладони, обычно движущиеся с уверенностью хищницы, теперь с почтительной робостью опустились на израненную кожу. Мортиша непроизвольно вздрогнула от первого прикосновения, но почти сразу же ее тело обмякло, подчиняясь бережным движениям пальцев Элизабет. В звенящей тишине ванной комнаты, наполненной паром и терпким ароматом антисептика, рождалось нечто большее, чем просто необходимость медицинской помощи — хрупкое, трепетное понимание между двумя противницами, внезапно обнаружившими неожиданную близость. Совершив несколько плавных, почти медитативных круговых движений по спине Мортиши, Графиня замерла. Ее пальцы, двигавшиеся с отточенной, хирургической точностью, на мгновение задержались на особенно глубоком шраме у линии плеча, словно пытаясь впитать в себя память о каждой ране. Она помогла Мортише перевернуться и устроиться в воде поудобнее, следя, чтобы воспаленная кожа меньше соприкасалась с твердой поверхностью ванны. — Согревайся— прозвучало ее распоряжение, пока тонкие пальцы поворачивали массивные краны, усиливая поток обжигающе горячей воды. Направившись к раковине из черного мрамора, Элизабет с привычным автоматизмом очистила руки, смывая с безупречной кожи следы антисептика и чужой крови. Струя воды омывала ее длинные пальцы, и на мгновение ей показалось, что она все еще чувствует эхо трепета под ними — отзвук живого тепла тела ведьмы. — Я заберу твои вещи, — обернувшись, она окинула Мортишу оценивающим взглядом, скользнувшим по фигуре, закутанной в клубящиеся облака пара, с безошибочной точностью определяя степень ее уязвимости. — Донован буде  в комнате на случай необходимости. — Тщательно вытерев руки плотным полотенцем, она разложила рядом с ванной тщательно отобранные средства: шампунь, кондиционер, гель для душа, а также аккуратно сложила стопку безупречно чистых, мягких полотенец. — Эта территория находится под моей защитой, — голос снизился до интимного шепота, в котором вибрировала абсолютная, неоспоримая уверенность. — Даже самые наглые призраки не осмелятся нарушить этот покой. Отдыхай. — На бледных, еще дрожащих губах Мортиши зародилась слабая, но подлинная улыбка благодарности. — Благодарю, — прошептала она, и в этом простом слове звучала не просто формальность, а глубокое, многослойное признание. Графиня ответила скупым, едва заметным кивком и бесшумно удалилась, притворив за собой тяжелую дверь без единого звука. Ее шаги по коридору были беззвучны и полны целеустремленности. Постучав изящным костяшком пальцев в дверь Донована, она вошла без ожидания приглашения. Мужчина полулежал на диване, его внимание было поглощено мелькающими кадрами на экране ноутбука. Услышав шелест ее платья, он поднял взгляд, и его лицо озарила привычная, слегка самодовольная улыбка. — Составишь компанию? — промурлыкал он, отодвигая технику и лениво потягиваясь. — Не на этот раз, — ее ответ прозвучал приглушенно, но с той нехарактерной мягкостью, что заставила Донована замереть. — Миссис Аддамс нуждается в присмотре. Убедись, что ее покой ничто не нарушит. — Вампир застыл, его глаза, внезапно широко раскрывшись, уставились на Графиню, считывая малейшие отклонения от нормы на ее обычно лице. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но, не проронив ни слова, он лишь резко кивнул и направился к ее личным покоям тяжелой, взволнованной походкой. Элизабет развернулась с холодным изяществом и направилась к лифтовой шахте. Нажатие кнопки было отточенным и резким, почти яростным. Кабина, подчиняясь ее воле, прибыла мгновенно. Бронзовые двери бесшумно раздвинулись, впуская ее в стерильное пространство, пахнущее старыми деньгами. Шагнув внутрь, она ощутила, как тяжелые створки закрываются за ней, отсекая не просто этаж, а целое измерение, в котором хрупкая, израненная ведьма с глазами полными тайн неожиданно стала центром ее вселенной. Лифт, сверкая полированной бронзой, замер на нужном этаже. Его двери раздвинулись беззвучно, выпуская в подернутый полумраком коридор одинокую, величественную фигуру Графини. Ее платье, контрастировало с тенями, пока она приближалась к двери номера Аддамсов. Та была приоткрыта, образуя узкую щель, словно ее в самом деле ждали. Она знала, кого именно ей предстоит встретить за этим порогом. На мгновение она замерла, вбирая в себя гнетущую атмосферу места. Ее пальцы сжались в кулаки. Короткий, резкий выдох вырвался из ее ноздрей. Затем, выпрямив спину, она переступила порог. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ее спиной с глухим, финальным стуком.  — Во имя каких адских сил ты посмел это совершить? —  голос не повысился ни на децибел, но каждое слово было отточенным. Она стояла недвижимо, затаив в груди дыхание; казалось, сама тьма вокруг сгущалась, впитывая исходящую от нее волну чистейшей, беспримесной ярости. Из глубины номера, из-за полуоткрытой двери кабинета, материализовался Джеймс Патрик Марч. На его бледных, изможденных чертах играла та самая, слащаво-самодовольная улыбка, что всегда вызывала у Элизабет приступ глубочайшего презрения. — Дорогая моя, — он с театральным пафосом раскинул руки, словно собираясь обнять весь мир, — прояви же хоть толику благодарности. Без моего скромного участия твоя драгоценная стервочка так и осталась бы недосягаемой мечтой. Поблагодари меня. — Графиня хранила ледяное молчание. Ее взгляд не отрывался от него, пока он сокращал дистанцию. Ее собственная неподвижность была красноречивее любых слов. — Я желала ее получить, в этом ты прав, — наконец изрекла она, делая один, но властный шаг вперед. Пауза, последовавшая за этими словами, была наполнена невысказанной угрозой. — Однако я не стремилась заплатить за обладание такую цену. — Он подошел к ней вплотную, и его улыбка растянулась, обнажая неестественно белые зубы. В его глазах плясали чертики торжества. — О, я действовал отнюдь не только из твоих желаний, любовь моя, — он прошептал и поднял руку, намереваясь коснуться безупречной глади ее волн. Реакция была молниеносной. Ее ладонь со всей силы шлепнула по его руке, отбрасывая ее прочь с резким, унизительным хлопком. — Что ты задумал? — ее вопрос прозвучал тихо. Джеймс с преувеличенной брезгливостью потер тыльную сторону ладони, затем с наигранным безразличием пожал плечами. — Ничего, что могло бы взволновать твое изысканное воображение. Просто, — он неспешно развернулся и направился к массивному окну, за которым лежал окутанный ночным смогом город, — теперь, благодаря этому изящному представлению, нас почтит своим визитом сама Хестер Фрамп. — Он обернулся, и на этот раз его улыбка утратила всякую театральность, обнажив подлинную, леденящую душу суть его замысла. — Не правда ли, интригующее развитие событий? *** …Спустя два часа… В спальне, погруженной в мягкий полумрак, царила тишина, нарушаемая лишь размеренным, глубоким дыханием спящей Мортиши. Укутанная в одеяло, она походила на изваяние забытой богини — черты лица, наконец, смягчились, утратив следы недавних мучений. Элизабет восседала на краю монументальной кровати. Длинные пальцы с непривычной осторожностью вплетались в темные волосы ведьмы. Это движение родилось спонтанно, помимо ее воли — физическое воплощение той смутной, почти забытой нежности, что неожиданно пробудилась в ледяной глубине ее существа. Внешне ее внимание принадлежало Доновану, беззвучно расставлявшему по периметру комнаты личные вещи новой обитательницы. Но за маской внешней собранности скрывалась напряженная работа мысли. Она снова и снова раскручивала диалог с Джеймсом Марчем. Восстанавливала каждую интонацию, взвешивала произнесенные фразы, выискивала тайные шифры в его двусмысленных улыбках. Она мысленно выстраивала многоуровневые стратегии, пытаясь предвосхитить его следующий ход в этой игре. Осознание, что контроль над ситуацией начинает ускользать из ее рук, вызывало в ней глухое, тлеющее раздражение. Подобная непредсказуемость была ей глубоко отвратительна. Резкий, оглушительный в царящей тишине стук внезапно расколол воздух — Донован, ставя на место последний чемодан, неловко задел ногой тумбу. Графиня повернула голову с молниеносной резкостью. Ее взгляд, мгновение назад бывший отрешенным, преобразился — теперь в нем пылала бездонная ярость, от которой кровь стыла в жилах. Послание в ее глазах читалось с предельной ясностью: Исчезнуть. Немедленно. Донован застыл, затем, опустив глаза с немой мольбой, бесшумно удалился, растворившись в темноте коридора. Элизабет проводила его взглядом, пока дверь не защелкнулась с тихим, но окончательным щелчком. В возобновившейся тишине, снизу, из-под слоя струящихся тканей, донесся сонный, слегка охрипший голос.  — Ты мурлыкать меня не заставишь, сколько ни гладь. — Взгляд Графини медленно скользнул вниз, встретившись с пристальными глазами Мортиши. Ее пальцы, перебирающие темные пряди, застыли в воздухе с внезапной, почти неестественной скованностью — будто школьница, пойманная на запретном жесте. В глубине зрачков ведьмы плясали затаенные искорки смекалистого веселья, заставляя Элизабет ощутить неожиданную уязвимость. В своей свободной руке вампирша сжимала флакон — тот самый эликсир, о котором Мортиша шептала сквозь боль. На миг в движениях Элизабет появилась несвойственная ей нерешительность, прежде чем она убрала руку с волос ведьмы и протянула сосуд с темной жидкостью. Мортиша приподнялась на кровати с обретенной легкостью. Ее пальцы уверенно обхватили флакон.  С глубоким, подготовительным выдохом она одним плавным движением опрокинула вязкое содержимое в себя. Элизабет, не отрывая взгляда, наблюдала за преображением. Синяки на коже ведьмы растворялись. Кровавые раны стягивались, оставляя после себя гладкую, нетронутую кожу. Даже тени истощения под глазами уступали место здоровому свежению. Это было зрелище завораживающее и пугающее своей сверхъестественной эффективностью. — Кажется, я начинаю испытывать нежные чувства, — произнесла Графиня, и ее уста искривила сложная улыбка, где искреннее восхищение смешивалось с привычной язвительностью. — Что ж, я полностью разделяю эту симпатию к себе, — парировала Мортиша, отставляя пустой флакон. Ее смех звучал легко, но во взгляде уже появлялась знакомая острота — сознание, омраченное болью, полностью вернулось к ней. Она на мгновение задумалась, собирая мысли. — Сколько времени осталось до начала показа? —Элизабет плавно приблизилась и устроилась рядом так близко. — Не более двух часов, — ответила она, в голосе прозвучала нехарактерная мягкость. — Ты уверена в своем желании присутствовать? После пережитого... — она сознательно оставила фразу незавершенной, позволяя недосказанности висеть в воздухе. Мортиша ответила твердым кивком, и в ее позе читалась вся сила непоколебимой воли. В этот момент Элизабет смотрела на нее не как на объект опеки, а как на нечто неизмеримо более значительное. Казалось, она впитывала каждую черту ее лица, каждый отблеск в глазах, стремясь запечатлеть этот образ в вечности своей памяти. — У меня есть кое-что предназначенное специально для тебя, — произнесла Графиня, и в ее интонации вновь зазвучали знакомые нотки собственнического удовольствия и сокрытой тайны.