Жар Крови

Мортиша не сводила внимательного, аналитического взгляда с лица Элизабет. Ее глаза, затуманенные сном лишь мгновение назад, теперь сузились, вылавливая малейшие нюансы в выражении вампирши — легкое напряжение в уголках губ, скрытую игру света в зрачках, едва уловимую жесткость в линии подбородка. На устах ведьмы застыла полуулыбка, в которой смешались догадливость и привычная для нее осторожность. — И во что ты сейчас играешь? — голос прозвучал тихо, но в нем явственно ощущался легкий, испытующий вызов. В ответ губы Графини медленно растянулись в ухмылке, лишенной тепла, но полной знания. Она склонила голову набок. Не проронив ни звука, плавно поднялась с кровати. Ее длинные пальцы мягко, но не допускающим возражений движением сцепились с ладонью ведьмы. С легким давлением она потянула ее за собой. Аддамс не оказала сопротивления: она позволила себя вести, отдавшись на волю этого безмолвного приказа, но в ее покорности чувствовалось не пассивность, а настороженное, заинтригованное согласие. Они пересекли порог гардеробной Элизабет, и Мортиша застыла, ослепленная. Это было не просто помещение для хранения одежды — это была тщательно курируемая коллекция, храм моды и памяти. Под мягким светом встроенных светильников ряд за рядом мерцали призраки былой роскоши: платья из парчи, струящиеся шелка, бархат.  Но взгляд ведьмы, скользнув по этому великолепию, внезапно наткнулся на одну точку. Среди всего этого одно платье выделялось безошибочной аурой гения. Линии кроя были одновременно дерзкими и совершенными, игра тканей — сложной, архитектурной. Она узнала почерк мгновенно — это была авангардная смелость, доведенная до точности, фирменный стиль, который мог принадлежать только одному человеку: Уиллу Дрейку. В ее глазах вспыхнуло пламя чистого, профессионального восхищения, смешанного с жадным любопытством. Забыв о присутствии Элизабет, Мортиша быстрыми, почти порывистыми шагами обогнала ее и приблизилась к манекену. Ее руки, обычно сдержанные в жестах, поднялись с благоговением. Кончики пальцев осторожно коснулись сложной фактуры ткани, проследили за изгибом рукава, оценили вес и падение материала. Это было изучение не просто наряда, а замысла, воплощенного в материи — дерзкого высказывания, превращенного в искусство. Графиня позволила медленной, исполненной глубокого удовлетворения улыбке озарить ее черты. Это был не просто жест вежливости, а откровенное проявление торжества, ибо она держала у себя не только платье, но и саму реакцию ведьмы — драгоценную и непредсказуемую. — Совершенно верно. Это для тебя, — подтвердила она, голос обрел странные, низкие обертоны, похожие на отдаленное ворчание довольной хищницы. Взгляд Мортиши, теперь прикованный к Элизабет, выражал целую гамму чувств. Ее глаза, широко распахнутые, стали зеркалом, в котором отразилось первоначальное потрясение, сменившееся настороженным недоверием, а затем — медленным, неудержимым рассветом оглушительного изумления. Этот жест щедрости был настолько вне привычных рамок их взаимодействия, что на пару минут полностью лишил ее дара речи, обнажив редкую уязвимость. Графиня приблизилась. Ее рука поднялась, и ладонь легла на плечо женщины— прикосновение было прохладным, но лишенным прежней отстраненности. Теперь в нем читалось нечто иное: безраздельное обладание, смешанное с трепетной уверенностью. — Экземпляр уникален. В мире не существует его копии, — прошептала она, не отводя взгляда, который, казалось, сканировал каждую перемену в выражении лица, вкушая реакцию как изысканное вино. — Он из той самой коллекции, что увидит свет сегодня, на вечернем показе. — Аддамс замерла в полной неподвижности. Шок, вызванный этим непомерно великодушным и экстравагантным поступком, витал в воздухе. Она медленно, с усилием перевела дух, пытаясь отыскать слова в хаосе переполнявших ее мыслей. — Каким… каким образом оно оказалось у тебя? — наконец выдавила она, голос прозвучал приглушенно, словно придавленный. Элизабет лишь слегка, с неподражаемой аристократической небрежностью, пожала одним плечом. . — Мистер Дрейк передал его тебе, — произнесла она с показной простотой, будто речь шла о самой заурядной посылке. Ее ладонь вновь поднялась, на этот раз к лицу. Тыльной стороной пальцев, с непривычной нежностью, она провела по ее виску, а затем, движением, полным неожиданной заботы, убрала непокорную прядь волос за ухо ведьмы. *** …За два часа до... Гомес, истощенный приступом яростного самоуничтожения, рухнул на пол ванной комнаты, его позвоночник болезненно встретился с ледяной плиткой. Грудь ходила ходуном, безуспешно пытаясь вдохнуть воздух, который казался спертым и отравленным. Он провел ладонью по лицу, стирая с ресниц липкую смесь пота, пыли и предательской влаги. Физическое изнеможение было ничтожным по сравнению с усталостью души — той, что разъедает изнутри, превращая все сущее в бессмысленный пепел. Жажда забвения подкатила к горлу едким комом. Ему необходимо было выпить. Необходимо было утопить этот внутренний ад. Словно автомат, он поднялся на ноги и шагнул под ледяные струи душа. Вода, обжигающая до онемения, смывала с кожи частицы штукатурки, осколки зеркала, следы собственной крови. Но какой бы мощной ни была эта струя, она была бессильна против ощущения, въевшегося глубже — липкого, отвратительного чувства, что к его рукам навеки прилипло нечто невыразимо чудовищное. ~~~ Спустя два часа он замер перед зеркалом в спальне, безупречный, как сошедший с витрины манекен. Каждая деталь костюма лежала идеально, пряди волос уложены с нарочитой небрежностью, ставшей его второй натурой. Но эта безупречность была иллюзией, скрывающей глубокие трещины. Его взгляд наткнулся на изголовье кровати. Из-под скомканной подушки тускло поблескивал экран телефона. Порыв схватить его был примитивным, инстинктивным. Ему требовалось совершить это. Совершить акт, о котором он, возможно, будет содрогаться из-за последствий. Или, быть может, это был последний, отчаянный шаг. И доказательство того, имелись ли под его чудовищными действиями хоть какие-то реальные основания, или же он, Гомес Аддамс, в одно мгновение обратился в исчадие без причины и смысла. Теперь он сомневался во всем — в осколках памяти, в искренности чувств, в самой объективной реальности. Он взял телефон. Холодный корпус обжег ладонь. Не глядя, он засунул его во внутренний карман пиджака и вышел из номера. Коридор встретил его гробовой тишиной, нарушаемой лишь далеким гулом лифтовой шахты. Он проигнорировал лифт и начал спускаться по ступеням, медленно, словно намеренно растягивая время. Одновременно большим пальцем он листал содержимое устройства. Цепочки сообщений. История вызовов. Галерея изображений. Его взгляд, заостренный болезненной подозрительностью, выискивал любую зацепку, малейший намек, оправдание, соломинку, за которую можно было бы ухватиться. Но там не было ничего. Ни единого двусмысленного послания, ни одного неизвестного номера, ни одного снимка, выходящего за рамки их причудливого, но привычного быта. Лишь бесконечные списки хозяйственных дел, нежные шутки и сотни фотографий его самого, Пагсли, Уэнсдэй — его семьи. Эта обыденность, это немое свидетельство верности обрушились на него ударом сокрушительнее любого доказательства измены. Они не оправдывали — они окончательно хоронили его под грузом вины. Он вошел в бар, его появление было беззвучным. Взгляд, пустой и остекленевший, скользнул по фигуре Лиз Тейлор за стойкой. Ни единого слова не прозвучало. Он просто опустился на высокий барный стул. Лиз, с ее вневременным, печальным всепониманием, молча налила двойную порцию  виски и бесшумно поставила стакан перед ним. Он кивнул, его пальцы вновь обхватили телефон. Он открыл мессенджер. Всего один диалог. «Мамá». Большой палец замер над клавиатурой, мелко дрожа. Минута, другая, молчания, нарушаемого лишь тихим звоном льда в его стакане. А затем, с усилием, будто вырывая каждое слово из самой глубины своей развороченной души, он начал набирать текст. Буквы прыгали на экране, складываясь в сокрушительное признание, крик о спасении, адресованный единственному существу, способному, как он знал, постичь истинный масштаб катастрофы. Мама́, я в опасности. С Гомесом что-то не так. Он нажал «отправить». Сообщение ушло. Почти мгновенно под ним появилась лаконичная, безэмоциональная отметка: «Прочитано». Он не стал ждать ответа. Не мог. Резким движением он выключил телефон и положил его на барную стойку экраном вниз, словно хоронил последнее доказательство своего падения или единственную нить, связывающую его с надеждой. Теперь между ним и миром оставался лишь тяжелый хрустальный бокал и непроглядный мрак его собственного отчаяния. *** …Разговор Джеймса и Элизабет… — Нет… — звук сорвался с уст Графини, опередив саму мысль. Это был не протест, а животный, сдерживаемый слишком долго, рефлекс. Её тело отреагировало раньше разума — стремительный бросок вперёд, и её пальцы, как стальные когти, впились в изысканную ткань его пиджака, деформируя безупречный крой. — Что ты затеял? — голос был низким, густым от невысказанной ярости. Она дёрнула его на себя, заламывая ткань, сводя дистанцию между их лицами до предела, где смешивалось дыхание и напряжение. — Если ты лишь посмеешь дотронуться до этой Фрамп… — шёпот превратился в шипение, а руки, скользнув по лацканам, вцепились в белоснежный воротник его рубашки. Резким рывком она притянула его так, что её губы коснулись его уха, и слова прозвучали как обжигающе. — Я разнесу твой гнилостный замысел в клочья. Каждый тщательно выстроенный тобой кирпичик обращу в пыль. — Джеймс лишь слегка приподнял бровь, будто наблюдал за капризным ребенком. Его собственные руки поднялись с неторопливой, почти скучающей грацией и легли ей на плечи и оттолкнул. Без грубости, но с абсолютной, неоспоримой силой, размыкая её судорожную хватку. — Дорогая моя… — прошептал он, взгляд, скользнув по её искажённому раздражением лицу, выражал лишь утомлённое разочарование. — Как это… примитивно. Угрозы — валюта тех, у кого нет реальной власти. — Он принялся с наигранной медлительностью поправлять смятый шёлковый шарф на своей шее, каждый жест был наполнен отвращением к её вспышке. — Успокой своё пылкое воображение. У меня нет ни малейшего намерения причинять вред кому-либо из ведьм, ныне обретающихся в этих стенах, — заверил он, губы растянулись в хитрой, многослойной улыбке, в которой наслаждение от её замешательства. Он выдержал театральную паузу, позволив тишине усилить вес своих следующих слов. И затем его лицо преобразилось. Вся маска светского, игривого безумца испарилась, словно её и не было. Взгляд стал плоским, пустым и острым. Голос утратил все полутона и интонации, опустившись до низкого, не оставляющего места для дискуссии. — А тебе, моя столь заботливая любовь, я даю один, исчерпывающий совет: остаться в стороне. Не вставлять свой изящный нос в мои дела. Это не просьба. — На лице Графини отразилась мгновенная внутренняя буря. Слепая ярость отступила, уступив место холодной, пронизывающей тревоге. Её собственный голос, когда она заговорила снова, стал тише, но приобрёл опасную чёткость. — Какая у тебя цель? — спросила она, в этом вопросе звучала уже не угроза, а попытка заделать бездну, внезапно разверзшуюся у её ног. Джеймс снова позволил себе улыбнуться, на этот раз снисходительно, как бы прощая её беспокойство. Но прежде чем хоть один звук мог слететь с его губ, в массивную дверь номера раздался резкий, властный стук — не просьба, а требование. Элизабет рефлекторно рванула головой на источник. И когда её взгляд, спустя долю беспомощной секунды, вернулся на прежнее место, пространство, где только что стоял Джеймс Патрик Марч, было пусто. Не было ни шороха, ни колебания воздуха — лишь абсолютная, насмешливая пустота, поглотившая его без следа. Тяжёлый, уставший от постоянного напряжения вздох вырвался из её груди, нарушив гробовую тишину. Она на мгновение сомкнула веки, собирая рассыпавшиеся осколки самообладания, заставляя дрожь в коленях утихнуть. И выпрямив спину так, что каждый позвонок встал на место, и снова накинув на себя непроницаемую мантию холодного достоинства, она развернулась и открыла дверь.  В проеме, озаренный слабым светом коридора, стоял Уилл Дрейк. В его вытянутой руке покоилась вешалка, укутанная в матовый чехол, под которым читался соблазнительный рельеф. Он на мгновение застыл, встретившись с ее взглядом, но тут же нарушил паузу своей характерной, чуть кривоватой улыбкой — смесью профессиональной учтивости и того врожденного шарма, что был его визитной карточкой. — Добрый вечер, — голос прозвучал ровно, без тени неуверенности. Графиня ответила едва заметным, но безупречно вежливым кивком, позволив холодной улыбке коснуться своих губ — достаточно, чтобы соблюсти формальности, недостаточно, чтобы согреть атмосферу. — Миссис Аддамс, позвольте спросить, здесь? — его взгляд попытался заглянуть за ее плечо, в сумрачные глубины апартаментов. — Нет, — ответ был гладким и непроницаемым. Её взгляд, быстрый и аналитический, за долю секунды оценил его позу, выражение, саму суть его визита. Легкая, но искренняя тень разочарования скользнула по лицу Уилла, однако почти сразу же её сменила вспышка внезапного понимания, осенившая его. — А Вы… простите за любопытство, что здесь делаете? — он сделал лёгкий, вопросительный жест в сторону комнаты. — Не могли бы Вы передать? — он бережно выдвинул вешалку вперед, предлагая ее. — Оказываю кое-какое… содействие в решении бытовых вопросов, — губы изогнулись в чуть более определенную улыбку, и она сделал небольшой, изящный жест плечом, полный аристократической небрежности. Её рука протянулась и приняла ношу. Пальцы на мгновение приподняли край чехла, и её взгляд погрузился в мелькнувшую ткань. — Ох… — сорвался с губ низкий, непроизвольный звук чистого восхищения, когда она оценила линии кроя, игру фактур. Её взгляд тут же вернулся к Уиллу, и в нём, обычно таком сдержанном, вспыхнул живой, профессиональный огонь узнавания и оценки. — Это ваша рука. Ни с чьей другой не спутаешь. — Он кивнул, и его улыбка стала шире, теплее, лишившись деловой сдержанности и обнажив искреннюю радость от признания. — Я хотел так выразить Миссис Аддамс свою благодарность, — пояснил он. — Вам нравится? — Элизабет снова обратила свой взор к платью. По её коже, под тонкой тканью её собственного наряда, пробежала волна мурашек — от сильного, визуального предвкушения. Она с абсолютной ясностью увидела Мортишу, облаченную в это творение.  — До безумия, — протянула она, намеренно замедляя речь, вкладывая в эти два слова весь вес своего безоговорочного вердикта. — Я передам. — Уилл ответил благодарным, уверенным кивком. — Благодарю вас. Тогда до встречи на показе, — произнёс он, отступая на шаг в полутьму коридора. Она кивнула в ответ, её тёмный, неотрывный взгляд провожал его, пока силуэт не растворился в мраке. Она беззвучно закрыла дверь и развернулась. Её глаза, мгновенно лишившиеся светского блеска, снова окинули опустевший номер Аддамсов. Из её груди вырвался тяжёлый, глубокий вздох, который она больше не сдерживала — звук усталости, накопленного стресса и осознания сложности паутины, в которой она оказалась. Без промедления её рука скользнула в скрытый, глубокий карман платья и извлекла тонкий смартфон. Палец безошибочно нашёл контакт в списке, и она нажала вызов. — Лиз, — произнесла она ровно в тот момент, когда на другом конце линии раздался тихий, но чёткий щелчок принятия вызова. Её голос снова обрёл ту привычную, стальную интонацию, что не терпела вопросов и не знала задержек. *** Гомес за истекшие несколько часов опустошил бутылку виски. Каждый глоток был не наслаждением, а операцией по лишению собственного сознания. Огненная жидкость медленно, но неотвратимо выполняла свою работу, спутывая острые осколки памяти и совести. Теперь, наконец, мучительная пронзительность реальности притупилась, уступив место оглушающему гулу в висках и тяжести, отягощавшей каждую конечность. На два, три, быть может, четыре драгоценных часа ему больше не нужно было видеть сломанную дверь, слышать свист рассекаемого воздуха, встречать взгляд жены, в котором читалась не боль, а полное крушение вселенной. И в этот миг хрупкого небытия — прикосновение. Легчайшее, едва ощутимое давление на плечо. Он вздрогнул всем телом и с трудом, преодолевая сопротивление, повернул голову. Та самая. С двумя вечными слезинками, застывшими на щеках и сверкавшими в приглушенном свете люстры бара. Её пальцы, холодные, начали совершать мелкие, гипнотические круги по ткани его пиджака. — Мистер Аддамс… — голос был тихим, обволакивающим. Она бесшумно опустилась на соседний барный стул. Пальцы плавно перекочевали с плеча на его щеку, собрав по пути влагу, которую он, в пьяном забытьи, проливал в стакан. Он плакал. Горько, бесшумно, отчаянно. — Мы все порой теряем равновесие. Это… неизбежный атрибут существования. — Гомес с трудом сфокусировал взгляд. Его глаза, затуманенные алкоголем и болью, встретились с её бездонными зрачками. Он резко, почти судорожно, перевел взгляд на Лиз Тейлор за стойкой. Та тщательно начищала уже ослепительно сияющий бокал, всем своим видом демонстрируя полную отстраненность от разыгрывающейся рядом драмы. — Вы слишком долго играли роль, — продолжила Салли, её пальцы мягко вернули его подбородок к себе. — Носили маску джентльмена. Душили в себе подлинные порывы. И в один прекрасный миг… дали им волю. — Она с театральной грустью пожала хрупкими плечами и медленно отвела руку, оставив на его коже ощущение прикосновения. — Теперь Вы вправе позволить себе… отдохнуть от самого себя. — Она наклонилась к нему. Воздух вокруг нее сгустился. Её губы приблизились к его рту. Это движение, ее запах стали последней, решающей чертой. Алкогольный туман разорвался вспышкой чистого, первобытного отвращения. Он резко, с грохотом опрокинувшегося стула, поднялся на ноги. Его тело не слушалось, движения были разбалансированными, пьяными, но в них читалась слепая, инстинктивная решимость бегства. Не издав ни звука, не удостоив больше никого взглядом, он заковылял прочь от стойки, спотыкаясь о собственные ноги, но неуклонно направляясь к выходу и лестнице вниз — туда, где вскоре должен был начаться показ. В его руке, сжимавшей пластиковый корпус до хруста, был телефон Мортиши. Единственная связь с реальностью, которую он предал, и одновременно — вещественное доказательство его падения. Он начал свой медленный, мучительный спуск по широкой парадной лестнице,. Каждый шаг отдавался в его помутневшем сознании глухим ударом, а шаркающий звук подошв, волочившихся по отполированной поверхности, рассекал светский гул. Приглушенные разговоры, смешки, звон бокалов внизу стали стихать, уступая место нарастающему шепоту и поворотам голов. На его нетвердую, пошатывающуюся фигуру легли десятки взглядов — одни с холодным любопытством, другие с брезгливым осуждением, третьи с откровенным, жадным интересом к чужому падению. У подножия лестницы, подобно двум безупречным экспонатам на всеобщее обозрение, стояли Уилл Дрейк и его коллега. Молодая женщина с темной кожей и каскадом черных волос была воплощением сдержанной элегантности. Их тихая, сосредоточенная беседа прервалась, когда звук приблизился. Они обернулись одновременно — движение отточенное, вежливое, лишенное суеты. Уилл Дрейк медленно, с едва заметным усилием, приподнял одну бровь. Его взгляд прошелся по фигуре Гомеса сверху вниз. — Лицо… знакомое, — произнес он задумчиво, растягивая слова. Голос был ровным, лишенным какой-либо личной заинтересованности. — И все же, память, кажется, намеренно стирает конкретику. — Он слегка пожал плечами. — Люди подобного рода редко заслуживают того, чтобы занимать место в памяти, — парировала женщина. Она уже начала поворачиваться обратно к Уиллу, демонстрируя полную незаинтересованность, когда телефон в её руке издал сдержанную, но настойчивую вибрацию. Она скользнула взглядом по экрану, и на её безупречно спокойном лице мелькнула быстрая, как вспышка, тень — нечто среднее между легким удивлением и знакомым нетерпением. — О, извини, одну минуту, — она подняла ладонь в извиняющем жесте, который сам по себе был произведением искусства. — Я отойду на пару минут.  — Безусловно, Клавдия, — кивнул Дрейк, его внимание уже начало отплывать от неё, улавливая новые вибрации в зале. Он проводил её взглядом, но в тот же миг ощутил нечто иное. Знакомую энергетику, которая веяла вековым холодом, абсолютной властью и опасной, магнетической красотой. Он плавно, без суеты, развернулся. И улыбнулся. На этот раз улыбка была совершенно другой — не оценкой, а признанием равного, даже одобрением ценителя. В ней появилась искра подлинного интереса. На последних ступенях лестницы появились две женщины. Они не спускались — они нисходили. — Добрый вечер, Графиня, — произнес Уилл Дрейк, его поклон был безупречен по глубине и сдержан по продолжительности. Он сделал лёгкий шаг навстречу, принял протянутую ему руку и с почтительным изяществом, едва коснувшись губами её костяшек, совершил ритуал приветствия. Он обратился к её спутнице. — Миссис Аддамс. — Он повторил тот же безупречный жест, склонившись над рукой Мортиши. Подняв взгляд, он задержал его на ней, и в его глазах читалось не просто светское одобрение, а глубокая оценка художника, видящего, как его творение обретает идеальный контекст и превращается в нечто большее, чем замысел. — Вы являете собой зрелище, — произнес он тихо, но отчетливо, — перед которым меркнет любое произведение искусства, когда-либо созданное человеком. — Он сделал паузу, переводя взгляд с одной женщины на другую. — Я бесконечно рад, что вы соизволили уделить время и почтили мероприятие своим присутствием, — его слова парили в воздухе, обращенные к обеим, но в глазах все же читалось индивидуальное признание каждой. Мортиша ответила улыбкой, в которой смешались светская непринужденность и тень её природной, колдовской усмешливости. Её веер ожил в руке, начав мерное, гипнотическое колыхание, от которого дрожал воздух вокруг её пальцев. — Подобное событие невозможно было обойти стороной, — заявила она, и в ровном тембре её голоса слышалась не простая вежливость, а искренняя, живая заинтересованность. Графиня, всё это время внимательно наблюдавшая за своей ведьмой с выражением сдержанной, но ощутимой гордости — словно коллекционер, любующийся самым ценным своим приобретением, — мягко кивнула, добавляя от себя. — Присутствие здесь — безусловная честь. Ваше видение всегда было явлением, достойным особого внимания. — Уилл рассмеялся — тихим смехом, и покачал головой, изящным жестом отмахиваясь от излишней, по его мнению, почтительности. — Вы делаете мне невероятно приятно, — произнёс он, его профессиональный взгляд пробежал по силуэту Мортиши, фиксируя игру складок, отражение света на сложной вышивке, общую гармонию образа. Его внутренний монолог, полный эстетических оценок, был резко прерван звуком её голоса. — Я хочу выразить Вам свою глубочайшую признательность за этот наряд, — сказала Мортиша, произнося слова с подчёркнутой весомостью. Он замер, будто его мысленный процесс дал сбой. Быстро, с нарочито-виноватой мимикой, перевёл вопросительный взгляд на Графиню. — Вы… проговорились? — спросил он, притворно-невинно хлопая длинными ресницами. — Я узнала руку мастера с первого взгляда, — парировала ведьма, лёгким, но выразительным взмахом руки очертив линию своего платья от плеча до бедра. — Это выше всяких похвал. Я в полном восторге. — На его обычно безупречно сдержанном лице расцвела смущённая, но безмерно довольная улыбка, выдававшая художника, чьё творение было не просто замечено, но и глубоко понято. Он бросил взгляд на вампиршу, и та в ответ лишь хитро усмехнулась, один уголок её алых губ задрожал — в этом мгновенном, почти невидимом для посторонних глазу выражении мелькнуло что-то общее, какое-то разделяемое знание или воспоминание.  — Что ж… — начал Уилл, собираясь с мыслями и делая приглашающий жест рукой. — Позвольте проводить вас к вашим местам. — Он кивнул в сторону первых рядов, где уже суетились ассистенты, и направился туда уверенным, властным шагом человека, полностью контролирующего пространство вокруг себя. Женщины молча переглянулись — быстрый, многослойный взгляд, целая беседа, уместившаяся в долю секунды. Сохраняя безупречную осанку, они двинулись за ним. И в этот момент рука Элизабет, до этого лежавшая нейтрально, совершила плавное, незаметное движение. Она скользнула с невесомой лёгкостью и сжала талию Мортиши. Это было не просто прикосновение. Это было напоминание. Сердце ведьмы отозвалось на это мгновенной, двойной паузой в своём ритме — два беспорядочных, глухих удара где-то в самой глубине грудной клетки, смесь внезапного волнения, острого предвкушения и того тёплого, щемящего чувства, что пробуждалось в ней только от её прикосновений. *** …Сборы в номере Графини… Мортиша, чье лицо под искусной рукой преобразилось в маску откровения, стояла перед высоким зеркалом. Её черты стали безупречным полотном — скулы, вылепленные холодными бликами, губы оттенка запекшейся черники, и глаза, углублённые дымчатыми тенями.  Она приближалась к завершению. Приближалась. Финальным штрихом был корсет. То эффектное вечернее платье, что прежде покоилось на манекене, теперь обретало дыхание и пульс на ее теле. Платье являло собой шедевр величия, исполненный в черном цвете столь глубоком, что он, казалось, поглощал саму суть света. Верхняя его часть —: безупречно сработанный корсет. С строгостью он охватывал ее талию, акцентируя линию ребер и гордый изгиб груди, которую обрамляло дерзкое, глубокое декольте в форме разбитого сердца. Его края были отмечены прозрачнейшей, паутинной сеткой и утонченной отделкой — балансирующей на самой грани между вызовом и неприступностью. Длинные, прилегающие рукава, тянувшиеся до самых запястий, привносили в образ ноту формальной готической утонченности, становясь логическим продолжением . От линии бедер платье преображалось. Плотная ткань, повторяющая соблазнительный силуэт «русалки», струилась по ее ногам. Она растворялась в воздушном, невесомом тюле, из недр которого рождался шлейф.  Он был широким, роскошным, целым ореолом. Крошечные пайетки, стразы и россыпь бисера ловили малейший проблеск света, творили иллюзию, будто Мортиша влечет за собой звездное небо. Теперь ей оставалось лишь совершить финальный акт — затянуть последние шнуровки на спине, скрепив этим жестом свое преображение. Графиня восседала перед огромным зеркалом за туплетным столиком, завершая подготовку. Ее отражение было воплощением безупречности. Кончик тончайшей кисти, едва касаясь века, вносил последний штрих, когда в глубине зеркала материализовалась другая фигура.  — Элизабет… — голос Мортиши тихо. Графиня медленно подняла взгляд, встретившись с глазами ведьмы в отражении. В глубине ее зрачков пробежала искра любопытства. — Можешь мне помочь? — Мортиша легким движением развела в стороны свободные шелковые завязки своего корсета, обнажая незавершенный труд. Уголок рта Элизабет дрогнул, сложившись в едва уловимую ухмылку. Она отложила кисть и поднялась. Ее движение было плавное, бесшумное, полное скрытой мощи. Молча обойдя Мортишу, она приняла в свои пальцы шелковые ленты. — Разумеется, — прошептала она,  голос, прозвучал так близко от уха ведьмы, что казался частью ее собственных мыслей. Пальцы приступили к работе. Шнуровка не просто затягивалась — она создавалась заново, каждый перехлест ленты был шагом к идеальному, стянутому силуэту. — Признаюсь, я нахожу особое удовольствие в ощущении, когда меня… — голос Мортиши снизился до шепота, а на ее устах, пойманных зеркалом, расцвела дерзкая, испытывающая усмешка, — …плотно связывают. — выдохнула она, прикусив свою губу.  Ответом вампирши стал тихий, сдавленный смешок, в котором пульсировала опасность и одобрение. — Что ж, — прошептала она. Последовало движение — не просто рывок, а властное, решающее действие. Элизабет не завершила шнуровку — она ее увенчала, одним резким движением окончательно затянув корсет и в тот же миг прижав всем весом своего тела Мортишу к прохладной, полированной поверхности столика. Стеклянные флаконы задрожали, издав хрустальный перезвон. Мортиша инстинктивно, с полусдавленным возгласом, попыталась вырваться, уперевшись ладонями в стол. — Эй-й… — Но чужая ладонь легла между лопаток ведьмы — давление, мягкое, но абсолютное, возвращающее ее в прежнее, подчиненное положение. Волна жара, прокатилась по спине Мортиши, разлилась по всем конечностям. Ее ноги рефлекторно сжались, мышцы бедер напряглись, пытаясь унять внезапный, глубокий и влажный спазм, зародившийся в самой сердцевине ее существа. Воздух вырвался из легких Графини горячим, прерывистым выдохом, нарушив сдержанность комнаты. Это был звук сдавленного напряжения, трещина в ее безупречном самообладании. Ее ладонь, лежавшая плашмя между тонких лопаток ведьмы, пришла в движение. Она не просто скользнула вниз, а проделала медленный, осознанный путь вдоль хребта, ощущая под тонкой тканью каждый мускул, пока не вернулась к шелковым шнурам, врезавшимся в плоть. Тело под ней выгнулось в немой арке под этим властным, исследующим прикосновением. Графиня взяла завязки в одну руку. Ее другая ладонь легла на основание позвоночника Мортиши, не просто фиксируя, а пригвождая ее к месту. С этим якорем она потянула ленты, завершая незаконченное действие. Она могла сделать это стоя, одним движением вампирской силы. Но сила сейчас была вторична. Первичным было положение — физическое, психологическое, интимное. И то, как она сжимала челюсти, как каждая мышца в ее теле напрягалась в борьбе с древним, хищным инстинктом, жаждавшим не завязать узел, а разорвать все преграды. Мортиша обмякла, ее сопротивление растворилось, превратившись в податливую тяжесть. Ее ноги, скованные узкой юбкой, начали совершать мелкие, судорожные движения — бессознательный поиск точки опоры в водовороте нахлынувших ощущений. Это движение, это безмолвное признание порабощения заставило Элизабет громко, с резким свистом втянуть воздух через ноздри. Ее взгляд сканировал изогнутый силуэт под ней. Затянув шнуровку до идеального, болезненного натяжения, ее пальцы принялись вязать узел.  Едва работа была окончена, Мортиша попыталась приподняться, слабо оттолкнувшись ладонями. Графиня не позволила. — Не двигайся… — голос был низким. — Дай мне насытиться этим… зрелищем. — Ее рука, лежавшая на пояснице стала тяжелее, превратившись в неподвижную, властную печать. Другая же ладонь отправилась в новое путешествие. Она скользнула по округлости бедра, и это скольжение было мучительным в своей медлительности. Пальцы продавливали бархат, ощущали под ним тепло тела, следовали соблазнительной линии силуэта, которую лишь подчеркивали, а не скрывали, все эти слои роскошной ткани. — Элизабет… — это имя вырвалось из губ Мортиши слабым, разбитым шепотом. В нем не было силы для настоящего протеста. Это была последняя граница, последний слабый всплеск воли, тонущей в море запретного возбуждения и признания собственной беспомощности.  Ладонь Графини, покоившаяся на бархатном изгибе бедра, пришла в почти незаметное, но полное власти движение. Это не было простым прикосновением — это был медленный, гипнотический оборот, где кончики ее пальцев описывали незримые, но жгучие круги. Касание было намеком, но его отголосок эхом растекался по всему существу ведьмы, пробуждая давно забытые вибрации. — Ты не в силах вообразить себе ту бурю, которую я вынуждена смирять в себе, — голос Элизабет прозвучал прямо в самом ухе Мортиши. В нем слышался хрип, содрогание внутренней плотины. Ее рука, вершившая эти пассы, внезапно взметнулась в воздух, пальцы судорожно сжались, замерли в дрожащей паузе, будто отдернутые от края. Это была борьба первобытного инстинкта с многовековой броней самоконтроля. Мортиша с трудом подняла голову, и в зеркале, сквозь завесу растрепанных волос, отразились лишь ее глаза. Зрачки, расширенные, тонули в влажности возбуждения. Тяжелые, полуопущенные веки не могли скрыть острый, пылающий взгляд из-под ресниц — взгляд, в котором смешались полная самоотдача и немой, дерзкий вызов. Ее глаза скользнули по дрожащей, замершей в воздухе руке вампирши, и она медленно кивнула. Издав сдавленный, хриплый звук, она вновь уронила голову в финальном, необратимом акте капитуляции. Этот кивок, этот звук стали последней каплей. Хрупкая стена контроля в душе Элизабет рухнула с оглушительным треском. Резкий, огненный шлепок разорвал тишину гардеробной. Мортиша вздрогнула всем телом, ее мышцы напряглись в прекрасной судороге. Губы впились в собственную плоть, пытаясь запереть внутри рвущийся наружу стон. Боль вонзилась в нее, и тут же по пятам за ней хлынула волна такого жара, что мир сузился до одного этого ощущения. Сама Графиня стояла, опершись ладонью о ведьму. Ее дыхание срывалось с губ прерывистыми, хриплыми толчками, грудь тяжело вздымалась. Колени слегка подрагивали от напряжения. Ее рука, все еще пылая от первого удара, снова взметнулась — и на этот раз обрушилась вниз с удвоенной силой, будто желая не просто наказать, а запечатлеть свою власть на самой плоти. Мортиша не смогла сдержаться. Ее тело выгнулось в резкой дуге, голова запрокинулась назад, обнажая горло, и из сдавленной груди вырвалось нечто среднее между стоном и животным рычанием, полным нестерпимого наслаждения. — Еще… — выдохнула она, и это слово уже не было просьбой. Оно было молитвой одержимой, признанием в зависимости. — В последний раз… — Она сама зажмурилась, сгорая от стыда и восторга, которые вызвали в ней ее же собственные слова. — Проклятая ведьма, — выдавила из себя Элизабет, ее голос был искажен до неузнаваемости. Она наклонилась ниже, ее губы почти коснулись пылающего уха, и шепот прозвучал обжигающе. — Я жажду тебя так, что это сжигает мне душу. — Ее рука, скользнувшая со спины, вторглась в узкое пространство между бедер. Она провела кончиками пальцев по самому входу, сквозь тонкую ткань. Это было мимолетное, почти неуловимое прикосновение. — Ты же знаешь..мне нельзя. — задыхаясь, прошептала Мортиша, ее сознание тонуло в ощущениях. — Блять… бей уже.  — Она содрогнулась всем телом от нового, более властного и целенаправленного нажима, голова бессильно упала на стол, в полном отчаянии и предвкушении. Элизабет с диким, почти звериным усилием втянула в себя воздух, сдерживая рвущийся из груди рык. Она выпрямилась, и в этот миг вся ее мощь, вся ее древняя, нечеловеческая сила сконцентрировалась в опускающейся ладони. Удар обрушился — полновесное, оглушительное утверждение власти. На этот раз стон не был загнан внутрь. Он вырвался наружу — громкий, надрывный, пронзительный.  *** Донован скользнул на свободный стул рядом с Гомесом, его движение было бесшумным. Аддамс же, напротив, был тяжёл и неподвижен. Его взгляд, замутнённый алкоголем и внутреннем негодованием, был пригвождён к точке в первых рядах — к фигуре его жены. Мортиша, сияющая и невозмутимая, вела светскую беседу с Уиллом Дрейком, а рядом, подобно тёмному ангелу-хранителю (или тюремщику?), восседала Графиня Элизабет. От Гомеса исходила почти физически ощутимая аура — густая, едкая смесь ревности, горькой обиды и слепой ярости. Казалось, он силой мысли пытается испепелить спину мужчине рядом с ведьмой, его пальцы судорожно сжимались и разжимались на коленях, будто уже ощупывали горло соперника. — Друг… — голос Донована прозвучал тихо, но чётко, нарушая порочный круг его мыслей. Он легонько хлопнул Гомеса по спине, и тот вздрогнул, на миг вынырнув из своего забытья. — Опомнись. Всё под контролем, — продолжил вампир, уже мягче похлопывая его по плечу, жестом, полным вынужденного сочувствия. — Взгляни на всё трезво. — Гомес медленно, с видимым усилием перевёл налитые кровью глаза на Донована. Одна бровь его болезненно дёрнулась вверх, формируя немой, полный боли и непонимания вопрос. — Мортиша сейчас с Элизабет, — пояснил Донован, сделав небрежный жест в сторону первого ряда, где две женщины представляли собой картину абсолютной, самодостаточной гармонии. — Они, кажется… нашли общий язык. Стали проводить время вместе. — Он на мгновение сам задумчиво посмотрел на них, затем снова перевёл взгляд на Гомеса, ч его глазах читалась простая, почти наивная логика. — Не думаю, что есть смысл ревновать. По крайней мере, не к нему. — Слова, как ледяные иглы, пронзили алкогольный туман в голове Аддамса. Он опустил взгляд, уставившись в сложный узор ковра под ногами. Внутри него произошло мгновенное, мучительное столкновение. С одной стороны — облегчение. Не было тайны, не было измены, не было предательства в привычном смысле. С другой — это освобождение было страшнее любого обвинения. Оно было окончательным вердиктом: его чудовищный, нечеловеческий поступок не имел под собой даже тени реального повода. Он согнулся, будто невидимый гигантский груз обрушился ему на плечи, вдавливая в кресло. Донован, с его сверхъестественной наблюдательностью, мгновенно уловил эту перемену. — Эй, не принимай близко к сердцу, что тебя… пересадили, так сказать, — начал он, наклоняясь ближе и снижая голос до шёпота. — Меня моя тоже сюда отправила.  — Аддамс резко вскинул голову. Алкогольная пелена в его глазах на миг рассеялась, уступив место шоку и полному непониманию. — В каком… в каком смысле? — выдавил он, голос его скрипел.  Донован нахмурился, искренне не понимая причины такой острой реакции. — Ну… это Графиня, всё устроила с местами. — Слёзы, жгучие и неконтролируемые, навернулись на глаза Гомеса. Он отчаянно заморгал, сжимая веки, пытаясь вогнать их обратно. Донован явно замялся, увидев эту внезапную, немую агонию. — Ты че?.. — начал он, но его слова были поглощены внезапно вспыхнувшим скандалом у входа. Оба мужчины, как по команде, рванули головами в сторону шума. У массивных дверей зала, где стояли два охранника, разыгрывалась истеричная сцена. В центре была она — та самая женщина с вечно влажными глазами, чьё имя Гомес до сих пор не знал. — Я имею право! Я полноправная постоялица! — голос, обычно струящийся сладким, убаюкивающим ядом, теперь выл, разрывая натянутую, церемонную тишину. Ручьи чёрных слёз, смешанных с тушью, катились по её искажённому лицу. — Этот отель — мой дом! Вы не смеете меня не пускать! — Но это был не просто крик. Её маленькие, сжатые в трясущиеся кулаки, руки, без разбора молотили по широкой, непробиваемой груди одного из охранников, который лишь слегка отстранялся, стараясь сдержать её порывы без применения грубой силы. Волосы, уложенные с игривой небрежностью, теперь растрепались и падали на лицо. — Успокойтесь, пожалуйста, мисс, — пробурчал охранник, но его голос тонул в её визге. — Вы все тут… вы все твари! Лицемеры! — крик достиг пронзительного, истеричного тембра, заставляя многих в первом ряду невольно вздрагивать. Второй охранник, обменявшись с коллегой быстрым, понимающим взглядом, шагнул вперёд. Его движения были профессиональными, почти клиническими. Он аккуратно, но не оставляя пространства для сопротивления, взял её под локти. — Мисс, прошу вас, не усугубляйте… — Но Салли уже не слышала. Её практически понесли, её ноги беспомощно волочились по паркету, а её вопли, полные безумной обиды и ярости, ещё долго эхом бились о высокие потолки зала, постепенно затихая по мере того, как тяжёлые двери закрывались за ней, отрезая скандал от мероприятия. В воцарившейся гробовой, неловкой тишине, нарушаемой лишь смущённым покашливанием, Гомес, не отрывая заворожённого взгляда, от теперь уже пустого места у входа, прошептал: — Как её зовут? – Донован, всё ещё наблюдавший за дверью с выражением лёгкого отвращения, ответил, не глядя на него. — Салли Макенна. *** День назад. Мортиша растворилась за бронзовыми створками лифта, и её исчезновение оставило после себя не просто пустоту, а сгустившуюся тишину, теперь наполненную лишь тонким шлейфом её духов. В этом внезапно опустевшем пространстве коридора остались лишь Лаклан, притихший и настороженный, и Уилл Дрейк, отец, чья профессиональная уверенность на мгновение уступила место тихой родительской тревоге. Графиня появилась неожиданно, но без малейшей торопливости. Она явилась на лестничной площадке второго этажа, будто отделившись от самой тени, в тот самый миг, когда кабина с ведьмой начала своё бесшумное движение. Застыв на верхней ступени, она позволила себе паузу. Её неподвижная фигура вырисовывалась на фоне ажурного ограждения: казалось, она не просто наблюдает, а провожает. Не нарушая звенящей тишины, она начала спуск. Её каблуки, казалось, не касались, а лишь скользили над поверхностью, не издавая ни звука. Мальчик инстинктивно прижался к ноге отца, уткнувшись лицом в складки его дорогого пиджака. Его широко распахнутые глаза, полные недетской серьёзности и смутной, инстинктивной опаски, были прикованы к приближающейся фигуре. Уилл Дрейк, напротив, встретил её появление с безупречным самообладанием. На его устах расцвела улыбка — не сердечная, а профессиональная, в которой смешались вежливое почтение и отточенная светская осторожность. — Графиня, добрый день, — произнёс он, голос прозвучал ровно, заполнив собой тишину. Он сделал изящный, но не покорный шаг вперёд, протянул руку и, склонив голову, коснулся губами её пальцев. Прикосновение было кратким, ритуальным, лишённым тепла. Она ответила скупым, но вежливым кивком, который скорее констатировал факт их встречи, чем выражал эмоцию. — Надеюсь, атмосфера отеля не разочаровала Ваши профессиональные ожидания, мистер Дрейк? — её голос был низким, бархатным.  — Напротив, всё превосходит даже самые смелые фантазии, — парировал он, его улыбка стала шире, приобретя оттенок искреннего увлечённого энтузиазма. Он сделал широкий, охватывающий жест, словно рисуя в воздухе контуры будущих преобразований. — Уникальная аура места… уже рождает в голове законченные визуальные решения. Эскизы реконструкции обретают форму с поразительной лёгкостью. — Уголки её губ дрогнули, сложившись в подобие улыбки — не тёплой, но удовлетворённой, как у коллекционера, чей редкий экспонат оценили по достоинству. Затем её внимание, тяжёлое и неумолимое, сместилось вниз, к мальчику. Она плавно, с неожиданной для её статуса и внешнего вида грацией, опустилась на корточки. Ткань платья мягко распласталась вокруг неё на полу.  — А ты, юный искатель приключений… сумел ускользнуть, стоило мне отвести взгляд, — произнесла она. В голосе не звучало ни гнева, ни упрёка — лишь констатация интересного факта, окрашенная лёгкой, почти заговорщицкой интонацией. Она подмигнула ему — быстро, этот неожиданно живой жест заставил Лаклана замереть, но не отпрянуть.  — Ты действительно ушёл один? — переспросил Уилл, опускаясь рядом с сыном на одно колено. Его лицо, обычно такое гладкое и уверенное, стало серьёзным, обнажив родительскую озабоченность.  Лаклан перевёл взгляд с отца на загадочную женщину и обратно, затем кивнул, слегка смущённый собственным поступком. — Мне стало… немного скучно, — тихо, но чётко признался он. — И я решил… найти тебя сам. — Уилл положил ладони на хрупкие детские плечи, его взгляд смягчился, но в глубине глаз осталась твёрдая, отцовская нота. — Так больше не делай, хорошо? Обещай мне. Это место… оно большое. В нём легко потеряться. — И в этот самый момент рука Графини, мягко легла поверх руки Уилла, лежавшей на плече мальчика. Она дополнила, создав странный, тройной союз — защитный круг, замкнутый отцом, сыном и ею самой. Уилл поднял на неё взгляд. Их глаза встретились. В её не было ни угрозы, ни покровительства. Была лишь абсолютная, успокаивающая уверенность, обладающая почти гипнотической силой. — Всё хорошо… — прошептала она, слова, тихие, казалось, проникли не через слух, а прямо в сознание, убаюкивая тревогу. Дрейк, будто и вправду поддавшись мягкому гипнозу этого взгляда и этих простых слов, медленно, почти незаметно кивнул. Напряжение, скованшее его плечи и челюсть, растворилось. Затем, словно по молчаливому, взаимному согласию, они поднялись одновременно — она с той же змеиной плавностью.  — Вы… вы знакомы с миссис Аддамс? — вопрос мальчика прозвучал не громка, нарушив повисшую между взрослыми тишину. Его взгляд, чистый и невинный, был прикован к лицу Графини с таким напряжённым ожиданием, будто от её ответа зависело что-то очень важное. — Она… добрая. — Элизабет медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, перевела на него свой взгляд. В её обычно невыразимых глазах на миг промелькнуло нечто неуловимое — далёкая вспышка, словно луч света, коснувшийся дна глубокого колодца. Это было не просто признание знакомства, а нечто более глубокое, личное. — Да, — протянула она, и в этом коротком, низком звуке заключалась тяжесть сложных чувств. — Я знаю миссис Аддамс. — Она перевела взгляд на Уилла, как бы ища в его лице союзника или свидетеля этой странной дружбы, а затем так же размеренно вернула его к Лаклану. — А как произошло ваше знакомство? — Уилл позволил себе тихую, сдержанную усмешку, в которой смешались отцовская снисходительность и лёгкое смущение. — Новая знакомая оказалась более бдительным стражем, чем я, — пояснил он, делая лёгкий, извиняющийся жест. — Она обнаружила моего юного исследователя, когда тот отправился в самостоятельную экспедицию по бесконечным коридорам. И любезно проводила его в целости и сохранности. — Он бросил сыну взгляд, полный немого укора и бесконечной нежности. — А затем этот маленький дипломат выторговал для неё приглашение на показ.  — Графиня в ответ позволила себе улыбку. Но это было не её обычное, холодное или насмешливое выражение. Уголки её губ приподнялись в тёплой,  мягкой улыбке, которая на мгновение стёрла с её лица вековую суровость. — Я полагаю… — начала она её голос приобрёл интимные, заговорщицкие обертоны. Она опустила руку на голову Лаклана, и её длинные, бледные пальцы с непривычной нежностью погрузились в его мягкие волосы, начиная медленный, успокаивающий ритм поглаживания. — …что наш юный ценитель прекрасного будет особенно счастлив, если миссис Аддамс займёт место в нашем маленьком кругу. Не так ли? — Мальчик поднял глаза на отца, и в их глубине вспыхнули немые искорки надежды и мольбы. Он энергично, почти торжественно кивнул. Уилл слегка напрягся. В его осанке, в едва уловимом смещении плеч, в лёгком поджатии губ читалась мгновенно возникшая дилемма этикета и личных отношений. Пригласить даму — одно, но устроить её в первом ряду рядом со своим сыном, в то время как её собственный супруг… — Что касается её мужа, можете отбросить все сомнения, — отчеканила Графиня, словно считывая его колебания прямо из воздуха. Её голос снова приобрёл ту ровную, не терпящую возражений властность, которая была ей свойственна. Она смотрела не на Уилла, а куда-то в пространство перед собой, будто уже видя мысленным взором всю расстановку гостей в зале. — Мистера Аддамса можно с лёгкостью устроить где-нибудь с краю. Он, — она сделала лёгкую, но красноречивую паузу, — человек, предпочитающий наблюдать за подобными спектаклями издали, нежели быть их непосредственным участником. *** …Сейчас… Показ начался, и пространство зала погрузилось в глубокий полумрак. Единственным источником света оставалась длинная, узкая полоса подиума, залитая белым сиянием, выхватывавшим каждую деталь и отбрасывавшим резкие тени. Воздух нарушаемым лишь приглушённым шепотом критиков, редким щелчком камеры и мерным ритмом музыки. Фигуры зрителей в первом ряду превратились в силуэты, затаившие дыхание. Графиня Элизабет и Мортиша Аддамс занимали места в самом сердце этого действа, напротив Уилла Дрейка и его сына, Лаклана. Однако, если Мортиша была воплощением вовлечённости — её поза была прямой, взгляд живым и внимательным, ловящим каждый нюанс кроя, каждую игру ткани, — то Графиня пребывала в ином измерении. Её осанка оставалась безупречной, но взгляд, отрешённый, был устремлён не на подиум, а сквозь него, в какую-то точку в темноте за сценой. Казалось, она не видит моделей, а слушает иной, более глубокий гул — биение сердец, ток страхов, всплески тщеславия, что поднимались из зала.  Дефиле продолжалось, сменяя друг друга призрачные фигуры в сложных конструкциях из шёлка, кожи и неопознанных синтетических материалов. И тогда на свет появился он. Это был не просто выход модели. Это был выброс энергии. Молодой мужчина, мускулистый, с торсом, обнажённым под расстёгнутой жилеткой. Но физическая форма была лишь оболочкой. В тот момент, когда он пересёк невидимую границу восприятия, Элизабет замерла. Не физически — её тело оставалось неподвижным, — но внутренне. Она ощутила его. Волна, исходившая от него, была не энергией творчества или уверенности. Это был густой, липкий поток необузданной злобы, ярости, вывернутой наизнанку и выставленной напоказ, как его собственное тело. Воздух вокруг него казался ей искажённым, отравленным этой агрессией. Её ноздри чуть дрогнули, словно пробуя на вкус сам металлический привкус его озлобленной души. Модель двигался с преувеличенной, почти клоунской резкостью. Было очевидно, что он находился под влиянием наркотиков. Он не шёл — он наступал, его шаги были прерывистыми, жесты — утрированными и грубыми. Он не демонстрировал одежду, он её осквернял, дергая за швы, корча презрительные гримасы в сторону зрителей. Его глаза, широко раскрытые и невидящие, метались по залу, и в них горел нездоровый, вызывающий огонь. В середине подиума, он совершил резкий, театральный разворот. И его блуждающий взгляд, скользнув по рядам замерших в ожидании лиц, внезапно нашёл точку опоры. Он остановился на Мортише. На её лице, озаренном искренним, пока ещё не омрачённым восхищением. На её фигуре, которую платье Дрейка превращало не просто в наряд, а в вызов и загадку. Где-то в глубине зала, в темноте задних рядов, Гомес Аддамс, ведомый инстинктом, напрягся, выпрямив спину. Его пальцы вцепились в ручки кресла так, что костяшки побелели. Он увидел этот взгляд. Увидел, как чужой, наглый глаз выцепил его жену из полутьмы. Тристан замедлил шаг до полной остановки, оказавшись прямо напротив женщин. Его оценивающий взгляд пополз по фигуре Мортиши снизу вверх, изучая. На его губах застыла кривая, непристойная усмешка. Он поднял руку, и его жест был лишён всякой двусмысленности: он провёл ребром ладони по своему горлу, изображая резкое движение и поднеся пальцы к губам, послал в её сторону откровенный, вульгарный воздушный поцелуй, сопровождаемый беззвучным свистом. Послание было кристально ясно, даже без слов: Горячая штучка. Обжигает.В первом ряду кто-то резко и смущённо ахнул. Музыка продолжала играть, но атмосфера в зале переломилась. Натянутая тишина теперь звенела не предвкушением, а тревогой. Ведьма не дрогнула. Её реакцией на грубое вторжение в личное пространство стало лишь медленное, высокомерное приподнимание одной брови — жест, полный холодного презрения и недоумения, будто перед ней внезапно залаяла невоспитанная дворняга. Графиня же, напротив, превратилась в воплощение сосредоточенной, тишины. Её взгляд, тяжелый и пронзительный, был прикован к разворачивающейся сцене, но в нём уже читался расчет, холодная оценка происходящего как неизбежного этапа в сложной игре. Тристан, ослепленный кайфом и собственным раздутым эго, перешел последнюю грань. Резко наклонившись, он грубо, с влажным звуком, прижался своими губами к губам Мортиши. Она инстинктивно зажмурилась — от внезапной, острой волны физического отвращения. Её ладони, сжатые в кулаки, уперлись в его грудную клетку, пытаясь оттолкнуть эту одурманенную, воняющую потом и наркотиками плоть. И в этот миг тишина взорвалась. Гомес Аддамс, до сего момента бывший недвижимой статуей ярости в темноте, сорвался с места. Его движение было не просто быстрым — оно было стихийным, подобно сходу лавины. Он не обежал подиум — он проломился через него напрямик, сноша хлипкую декорацию. В зале прокатилась единая, оглушительная волна — сотни людей ахнули в унисон, и этот звук на миг заглушил даже музыку. Гомес, не издав ни звука, впился в Тристана. Его хватка была мертвой. Одним яростным рывком он отшвырнул модель от жены. И затем началось избиение. Это не была драка. Это была казнь. Его кулаки, обрушивавшиеся на тело парня, двигались с нечеловеческой, слепой яростью. Каждый удар сопровождался глухим, мясистым стуком, от которого содрогался воздух. — Гомес… — имя сорвалось с губ Мортиши беззвучным, испуганным выдохом. Она инстинктивно рванулась подняться, чтобы вмешаться, остановить это самоуничтожение. Но сильная, неумолимая хватка на её плече вдавила её обратно в стул. Рука Графини лежала на ней. Элизабет даже не повернула головы, её взгляд был прикован к кровавому спектаклю на подиуме, но послание её пальцев было понятно: Не двигайся. Твоё место здесь. Мортиша повернула к ней лицо, в её глазах читались страх и мольба. Графиня в ответ лишь медленно, с ледяной невозмутимостью, покачала головой. В этом отрицательном жесте была вся её философия: Иногда монстру нужно дать выпустить когти, чтобы потом снова загнать его в клетку. На подиуме воцарился хаос. Уилл Дрейк, его лицо искажено смесью профессионального ужаса и личного бешенства за поруганную церемонию, бросился в эпицентр. Следом, двигаясь с выверенной эффективностью, подоспел Донован. Им, вдвоем, удалось вклиниться между бьющим и тем, кого бьют. Тристана, затуманенными болью и веществами, отшвырнуло к самому краю. Гомеса же, всё еще бьющего по воздуху и срывающегося на хриплый, животный рёв, с трудом удерживали, повалив на пол. И тогда Тристан, сплюнув на пол кровавую слюну, почувствовал на затылке взгляд. Не горящий, как у Аддамса, а леденящий. Медленно, преодолевая боль, он повернул голову. Взгляд Графини, тяжёлый и оценивающий, был прикован к нему —  к самой сути его существа, к тому клубку злобы, отчаяния и химического угара, что исходил от него. Она изучала его с клиническим интересом. В его дикой, саморазрушительной энергии, в этом вызове, брошенном всему миру, была своя порочная притягательность. На миг в глубине её тёмных зрачков вспыхнула искра некоего аналога желания — собственнического. Эту дикую, необузданную силу можно было бы сломать, переплавить, превратить в орудие или в изощрённую игрушку для скучающего бессмертного ума. Он мог бы на время занять её внимание, пока её главная цель — ведьма — оставалась неприступной. Мортиша, следуя за направлением этого взгляда, медленно перевела свои глаза с лица модели на профиль вампирши. В её душе что-то холодно и тяжело ёкнуло — её пронзила ревность к самому факту, что этот взгляд, этот интерес, принадлежащий ей, был отвлечён на кого-то другого. Ей хотелось, чтобы эти глаза, полные древней мощи и тайны, смотрели только на неё. Чтобы эта странная, опасная связь, что зарождалась между ними, не имела конкурентов даже в лице такого никчёмного объекта. Горький, едкий комок подкатил к горлу, и она с силой, от которой заболели зубы, подавила в себе этот немой, жгучий протест. Словно пытаясь спастись от этого леденящего созерцания, которое было страшнее любых кулаков, Тристан пошатнулся, поднялся на ноги и, спотыкаясь, поплёкся прочь от ослепляющего света, в тёмный коридор, ведущий к гримёркам. Уилл Дрейк, бросив взгляд, полный ярости и отчаяния, на Гомеса, ринулся вслед за своей моделью. Он настиг его уже в дверях тесной, захламлённой гримёрки. — Тристан, что, чёрт тебя побери, это было? — выдохнул Дрейк, вваливаясь в комнату. Его голос дрожал от бессильного гнева. Но тот уже был в иной реальности. Его движения были лихорадочно-точными. Он снова извлёк маленький свёрток, с отработанной до автоматизма быстротой отсыпал аккуратную дорожку на запотевшем зеркале и, наклонившись, с громким, жадным всхлипом втягнул белый порошок. Глаза его закатились, веки сомкнулись на миг, когда волна накрыла сознание с новой, удвоенной силой. — Тебе нужно вернуться, — голос Дрейка стал жёстче. Он положил руку на потное, напряжённое плечо модели. — Сейчас же. Пока не поздно. — Тристан дёрнулся, сбрасывая его руку. — Нет.  — его крик был хриплым, надрывным, полным странной смеси отчаяния и освобождения. Его взгляд упал на стол, он схватил самые большие ножницы. Блеск стали на миг отразился в его расширенных зрачках. — Всё… Всё кончено. Моя карьера… — он издал короткий, истеричный смешок и провёл остриём ножниц по собственной щеке. По безупречной, ещё не тронутой синяками коже поползла тонкая, алая черта. — Окончена. — С оглушительным лязгом он швырнул ножницы на пол. Инструмент, звеня, отскочил и закатился под стул. Не оглядываясь на замершего в шоке Дрейка, Тристан выплыл из гримёрки, оставляя за собой гробовую тишину.  *** Донован, применив силу,  поднял Гомеса с пола подиума, удерживая его в полувертикальном положении мертвой хваткой за предплечье. Вокруг воцарилась гробовая, которую разрывали лишь сдавленные выдохи, шелест шёлка смещающихся тел и навязчивый, позорный шёпот, ползущий из ряда в ряд. Для Мортиши этот шёпот был острее любого крика. Она чувствовала, как стыд — густой, липкий и обжигающий — поднимается по её горлу, сковывает челюсть, заливает лицо жаром. Этот стыд был не за инцидент, а за саму суть происходящего: за того опустившегося, невменяемого незнакомца в помятом смокинге, который когда-то был её мужем. Графиня излучала волны интенсивного неодобрения. Вся её статика, жестко сцепленные на коленях пальцы, малейшая линия на неподвижном лице складывались в единый, неоспоримый императив: «Останься на месте». Но Мортиша, раздираемая острыми когтями долга, извращённой жалости и этого всепоглощающего публичного унижения, не смогла подчиниться. Она поднялась. Её движение было механическим, лишённым изящества. Не обменявшись с Элизабет ни взглядом, ни мыслью, она направилась к центру скандала. В тот миг, когда её спина повернулась к вампирше, в Графине что-то дрогнуло и застыло. Её взгляд обрушился на отступающую фигуру ведьмы. Это была не просто зрительная фиксация — это была казнь на расстоянии, испепеляющий луч чистого, белого гнева. Ярость клокотала в её древних, холодных внутренностях, жгучая, как лава. Или в самом сердце этого пламени плясал иной, более тёмный демон — ревность? Ревность к тому, что сейчас, в этот унизительный момент, забота, прикосновение, сама физическая близость Мортиши принадлежали не ей, а этому жалкому, сломанному созданию, этому живому воплощению провала? Она не стала вникать в чувства. Она лишь с абсолютной ясностью осознала: такому проступку не бывать без ответа.  Мортиша, дойдя до Гомеса, взяла его за руку — жест не нежный, а функциональный, как берут вещь, которую необходимо убрать с глаз долой, — и увела его в сторону, в тень у высокой колонны. Она физически ощущала на своей спине давление этого взгляда — тяжёлое, осязаемое. Но не обернулась. Оказавшись в относительной изоляции, где их окружал лишь запах пыли, она выдохнула, выпуская часть напряжения. — Гомес… возьми себя в руки, — голос прозвучал тихо, но в нём дрожала стальная струна сдерживаемой бури. Ответом ему был сдавленный рёв и новый удар кулаком о стену. Штукатурка осыпалась с сухим треском. — Успокоиться?! — прохрипел он, его дыхание пахло виски и адреналином. — Да как этот ублюдок посмел?! Как он посмел прикоснуться к тебе?! — Мортиша сжала губы. Холодный, острый клин собственного гнева пронзил усталость и стыд. — А ты? — спросила она,  это было не громче шёпота, но от него Гомес вздрогнул, будто от пощечины. Он замер, уставившись на неё остекленевшим взглядом, не в силах понять. — А ты как посмел? — она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Он инстинктивно отпрянул, прижавшись спиной к холодной стене. Её слова падали тихо, но каждое было отточенным. — Ты думаешь, его пьяный поцелуй осквернил меня больше, чем твои руки? Что его наглость страшнее твоего предательства? — Ярость в нём схлынула мгновенно, унося с собой остатки алкогольного тумана и обнажая голый, леденящий ужас прозрения. Его взгляд забегал, не в силах вынести тяжести её глаз. — Прости… — вырвалось у него, голос сорвался, превратившись в хриплый, бессильный выдох. Он отвернулся, уставившись в трещину на полу. — Извини меня, Тиша. Я… прости. — А в полутьме зала, уже стояла недвижимая тень. Графиня Элизабет. Её вампирский слух, острый, уловил не только слова, но и подавленные всхлипы, дрожь в голосе, стук сердца. Каждое «прости» долетало до неё с болезненной чёткостью. И в ледяных глубинах её существа, в тишине, что была старше, начало медленно формироваться нечто новое — чёткий план для всех, кто посмел хоть посмотреть на то, что она уже мысленно начала считать своим. Мортиша почувствовала, как внутри неё что-то надламывается — не гнев, а та стена, которую она возвела для самозащиты. На её место хлынула знакомая, изнурительная волна жалости. Она видела — не в этом опухшем, искажённом гримасой лице, а в самой глубине помутневших глаз — слабый, почти угасший огонёк её Гомеса. Того эксцентричного, безрассудно преданного человека, что способен был превратить любой день в карнавал, но чьи руки знали только ласку. В этом взгляде-призраке читалась такая бездонная, вселенская скорбь, что у неё сжалось сердце. Но настоящий он был сейчас в плену, а здесь, перед ней, бушевало нечто иное, чужеродное и опасное. — Мне нужно… время, чтобы всё обдумать, — выдохнула она,  слова прозвучали как признание собственной растерянности и душевной истощённости. Он уловил эту перемену в её тоне, в его глазах, сквозь алкогольный туман и остатки ярости, вспыхнула дикая, почти детская надежда. — Ты же… ты не хочешь разводиться? — прохрипел он. Она ответила слабой, печальной улыбкой. В ней не было ни обещания, ни облегчения — лишь глубокая грусть по утраченной нормальности, по тому союзу, что лежал сейчас в осколках. — Всё будет хорошо, — прошептала она, обращаясь скорее к тому образу в прошлом, чем к человеку перед ней. Её пальцы на мгновение коснулись его щеки — последний жест нежности к тому, кто, возможно, уже был потерян. Затем она развернулась. Её движение было намерением уйти — от этого запаха спирта и пота, от этой искажённой версии любимого, от всей этой невыносимой реальности. Но шаг так и не был сделан. Её запястье сдавила стальная хватка. Боль, острая и безоговорочная, пронзила руку до локтя. Она замерла и медленно обернулась. И снова увидела те глаза. Пустые. Незнакомые. В них не было ни проблеска её Гомеса, ни даже животного раскаяния — лишь слепая, первобытная ярость собственника, чьё имущество пытается ускользнуть. — Ты не посмеешь от меня уйти, — прошипел он, и его свободная рука, сжатая в кулак, взметнулась в воздух, готовясь обрушиться вниз. В этот миг на периферии зрения Мортиши, будто тень, сорвавшаяся со стены, метнулось стремительное движение — Графиня уже рванула вперёд, вся её фигура была сгустком готовой к взрыву ярости, намерением физически встать между ними. Но её порыв был остановлен другим звуком — не криком, а спокойным, властным голосом. — Здесь какие-то проблемы? — Уилл Дрейк вышел из мрака коридора, ведущего к гримёркам. На его обычно безупречном лице читалась усталость и следы пережитого стресса, но его осанка была прямой, а взгляд — ясным и оценивающим. Он приподнял одну бровь, его взгляд скользнул от занесённой для удара руки к искажённому лицу Гомеса, а затем к бледному, испуганному лицу Мортиши. Она в ужасе перевела взгляд с мужа на Дрейка, а затем вниз, на свою руку, белеющую в мёртвой хватке. Уилл не стал медлить. Он сделал два быстрых, чётких шага. Его пальцы — длинные, сильные, привыкшие работать с тканью и формами, — уверенно обхватили запястье Гомеса. Он не дёргал, а применил точное, болезненное давление на нерв, заставив пальцы против воли разжаться. — Позвольте, — произнёс он без повышения тона, но с такой неоспоримой интонацией, что это прозвучало как приказ. Как только хватка ослабла, он плавно, но решительно встал боком между Мортишей и её мужем, создавая физический барьер. Одной рукой он мягко, но не допуская сопротивления, развернул её корпус, направляя прочь от места конфликта. — Пошлите, миссис Аддамс, — сказал он, голос приобрёл защитные, покровительственные нотки. Взяв её под локоть, он повёл её в сторону, в более освещённую и людную часть, подальше от мистера Аддамса, который остался стоять на том же месте, тяжело и шумно дыша, с бессильно опущенной рукой и пустым, постепенно наполняющимся ужасом осознания взглядом, устремлённым в никуда. Гомес проводил их удаляющиеся силуэты — в нём плавились ярость, горькое бессилие и унизительное осознание собственной несостоятельности. Сдавленный, похожий на предсмертный хрип рык вырвался из его пересохшего горла. Он резко, почти с силой оттолкнувшись, развернулся и направился  к тяжёлой, глухой двери, ведущей в лестничную клетку. Плевать. Плевать на этого выхоленного Дрейка с его напускным рыцарством, на этот дурацкий светский цирк, на весь мир, который позволял посторонним мужчинам уводить его жену прямо из-под носа в самый критический момент. Он с силой ввалился в бетонный, слабо освещённый пролёт и начал подниматься, не глядя на этажи. Его шаги, тяжёлые и неуверенные, гулко отдавались от стен, создавая жутковатое, неритмичное эхо. Раздражение — едкое, — подкатывало к самому горлу, смешиваясь с остатками алкоголя и невыраженной яростью. Он пытался сдержать его, стискивая челюсти до боли, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Но давление было чудовищным. Вспышка слепого гнева находила выход в физическом действии — он с размаху ударил ребром ладонью по холодной, шершавой поверхности бетонной стены. Глухой удар, осыпавшаяся пыль. Ещё удар, уже кулаком. И ещё. Каждый удар был немой попыткой выбить из себя образ её испуганного лица и твёрдой руки Дрейка на её локте. Наконец, выдохшись и весь в поту, он вытолкнул себя на знакомый этаж. Длинный, безлюдный коридор тянулся перед ним, залитый неестественно ярким светом. Его собственные шаги по густому ковру были беззвучными, что лишь усиливало ощущение нереальности происходящего. Он подошёл к двери своего номера, и в его измученном мозгу уже возник образ: падение в кресло, первая затяжка сигары, стакан чего-нибудь крепкого, немое, благословенное забвение. На лице его застыла мрачная решимость, когда он потянул на себя массивную ручку. Дверь не поддалась. Он замер, застыв в нелепой позе. Затем сдавленно, со свистом выдохнул воздух, закатил глаза к потолку с немым проклятием. Ключи. Глупо. Неловко запустив дрожащие пальцы в карман брюк, он нащупал холодные зубцы, с трудом вставил ключ в скважину. Поворот — и сухой, громкий щелчок прозвучал как выстрел. Он ввалился в номер, толкнув дверь плечом, и замер на пороге. Привычного хаоса не было. Воздух в номере был стерильно холодным и пахло не его сигарами и химикалиями, а чем-то чужим — резким, почти больничным чистящим средством. Всё лежало на своих местах с пугающей точностью: покрывало на кровати было натянуто так, что по нему можно было играть в бильярд, подушки симметрично взбиты, на каждой поверхности — ни пылинки. Даже следы его недавнего погрома — осколки зеркала, сдвинутая мебель, пятна — бесследно испарились. Эта идеальная, безжизненная чистота была зловещей. Она стирала следы его присутствия, его эмоций, его самого. И тогда, словно материализуясь из самой этой пустоты, из-за полуоткрытой двери кабинета вышел он. Джеймс Патрик Марч.  Он стоял, непринуждённо прислонившись к косяку, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне мягкого света изнутри. На его бледном, вытянутом лице играла знакомая, тонкая усмешка, а глаза смотрели с тем ядовитым, всепонимающим спокойствием, которое сводило Гомеса с ума. — Ты… — Аддамс выдохнул это слово, как последний хрип перед капитуляцией. Вся копившаяся часами ярость, всё накопленное отчаяние и унижение мгновенно сконцентрировались, нашли свою единственную, идеальную мишень. С низким, животным рыком, в котором не было ничего человеческого, он ринулся вперёд. Его тело преодолело пространство комнаты в несколько длинных, размашистых прыжков, рука, сжатая в кулак, уже взметнулась, чтобы обрушиться на это невозмутимое лицо. Но в ту долю секунды, когда расстояние должно было исчезнуть, Джеймс… перестал существовать в той точке пространства. Он просто исчез, растворившись без следа, звука или движения воздуха. Гомес, вложивший в бросок всю свою силу и ненависть, пролетел сквозь пустоту. Инерция понесла его вперёд, он потерял равновесие, беспомощно замахал руками, готовый грузно рухнуть на пол. Однако падение не состоялось. Рука легла ему на плечо сзади, мягко, но с невероятной, неотвратимой силой выправив его стойку.  — Спокойнее, мой дорогой друг, — голос Джеймса прозвучал тихо, прямо у самого уха, будто он всегда стоял там. Голос был ровным, бархатистым, почти успокаивающим, но в его самых глубинных обертонах сквозила ядовитая, насмешливая усмешка. — Такая излишняя эмоциональность тебя не красит. Не лучше ли нам обсудить сложившуюся ситуацию… как подобает рациональным существам? — В этот миг абсолютной тишины, нарушаемой лишь прерывистым дыханием связанной девушки, из служебной двери, скрытой в глубине номера, появилась прачка. Её лицо, обезличено-усталое, выражало лишь скуку рутинной обязанности. Она не вела, а скорее, подталкивала перед собой другую женщину. Её руки были стянуты за спиной грубой верёвкой, а взгляд, затуманенный страхом и опьянением, беспомощно метался, пытаясь найти точку в этом кошмаре. Прачка без лишних эмоций, с усилием, толкнула пленницу вперёд. Та, не удержав равновесия, с тихим стоном рухнула на идеально заправленное ложе. Прачка бессмысленно пожав плечами, скрылась обратно в тёмном проёме, словно выполнив поручение по выносу мусора. Джеймс медленно, с театральной важностью, перевёл свой безжизненный взгляд с остолбеневшего Гомеса на перепуганную жертву на кровати, а затем обратно. На его тонких, бледных губах расцвела улыбка — широкая, ободряющая и до мозга костей фальшивая. Он протянул руку, и в его длинных, изящных пальцах материализовался компактный пистолет с матовым покрытием. Он протянул оружие Гомесу, рукояткой вперёд, как передают инструмент доверенному ученику. — Давай же… — прошептал Джеймс, и голос стал полным смертоносного убеждения. — Выплесни наружу всю эту чёрную грязь, что копится у тебя внутри. Очистись. — Его улыбка растянулась ещё шире, становясь неестественной, почти гротескной маской радости. — Разумеется, не на мне. На ней. — Он коротко, деловито кивнул в сторону связанной фигуры на кровати. Девушка, уловив смысл жеста, издала сдавленный, животный звук — не крик, а хрип предсмертной агонии. Гомес замер, превратившись в статую ледяного ужаса. Весь его мир рухнул, сжавшись до двух точек: холодного блеска стали в ладони призрака и искажённого гримасой первобытного страха лица на белоснежном покрывале. Внутри него всё обратилось в лёд — отвращение сковывало желудок, страх парализовал мышцы, а сознание отказывалось принимать реальность этого ада. Он потерял дар речи, способность к мысли, саму волю к движению. Он просто стоял, время растянулось в мучительную, беззвучную вечность, пока он смотрел, не в силах отвести глаз. Инстинкт самосохранения, загнанный в самый дальний угол его существа, рванул на волю. Он резко, с отвращением отшвырнул протянутую руку с оружием, развернулся и рванул к выходу, к спасительной двери. Он вывалился в коридор, и в его запудренном алкоголем и страхом мозгу, наконец, вспыхнула единственная ясная, ослепительная мысль: Джеймс. Это всё Джеймс Патрик Марч. Но иллюзия свободы была мимолётной. Из тени прямо у двери, материализовалась она. Холодные, цепкие пальцы впились в его запястье и с нечеловеческой силой рванули на себя. Его отбросило обратно в адскую гостиную, дверь захлопнулась с оглушительным, финальным стуком, и его с силой прижали к ней спиной, лишив воздуха. Перед ним, заполняя собой всё пространство, всё зрение, стояла Салли. Её глаза, искусно наполненные вечными слезами, смотрели на него с притворной, слащавой жалостью. — Салли… — вырвалось у него, это имя прозвучало как последнее, хриплое признание полного и безоговорочного поражения. — Ты так много выпил, — прошептала она, её губы, почти касались его. — Что теперь видишь призраков и бежишь… от какого-то вымышленного Джеймса. — Она произнесла это имя с лёгким, пренебрежительным смешком, как будто отмахиваясь от детской страшилки. Он начал дышать — тяжело, прерывисто, с хрипом и свистом. Воля к сопротивлению, сама способность отличать реальность от кошмара, желание бороться — всё это окончательно испарилось, оставив после себя лишь вакуум и всепоглощающую усталость. Его тело, лишённое стержня, полностью обмякло в её хватке. Салли мягко, почти нежно приложила ладони к его щекам. Её прикосновение было холодным и липким. Она медленно, растягивая момент, давая ему прочувствовать, приблизила своё лицо к его. И на этот раз он не отпрянул. Когда её губы оказались в сантиметре от него, та самая невидимая ось, вокруг которой вращалась его личность, — сломалась. Звук этого внутреннего разрушения отозвался в нём глухим, окончательным хрустом. Он сам, резким, почти яростным движением, уничтожил последний промежуток. Его руки обвили её талию, впиваясь в ткань платья, и притянули её к себе с силой, в которой смешались последние всполохи отчаяния, тлеющие угли ярости и полная, тотальная капитуляция души. Он впился в её губы поцелуем, который не имел ничего общего ни со страстью, ни с нежностью. Это был акт ритуального самоуничтожения, сознательное погружение, безоговорочный отказ от всего, что когда-то звалось Гомесом Аддамсом. Уже было плевать. На всё. *** Донован вернулся в пентхаус задолго до того, как могла появиться Графиня с её новой… женщиной? Подружкой?Оставаться на показе, где не осталось ни его товарища Гомеса, ни, что куда важнее, внимания самой Элизабет, было бессмысленно. Бесшумно скользя по знакомым, залитым приглушённым светом коридорам, он оказался в главной гостиной пентхауса. Не испытывая ни малейшего трепета, он подошёл к стекленному барному столику, налил себе из графина порцию тёмно-красной жидкости в один из хрустальных бокалов. Тишину взорвало вторжение. Дверь не открылась — её вырвало с таким грохотом. В комнату ввалился Тристан. Его вид был воплощением краха. Его глаза, расширенные до предела, безумно метались по комнате, не видя Донована, не видя ничего, кроме собственной, подпитанной одержимости. Он носился по пространству, с грохотом опрокидывая низкие столики, швыряя на пол тяжелые винилы, смахивая дорогие безделушки. Его движения были резкими, некоординированными. — Здесь… они здесь должны быть. — он хрипел, роясь в ящиках комода, его пальцы дрожали. — Я чую их. Я их чувствую.  — Донован, не отрываясь от своего бокала, лишь медленно приподнял одну бровь. Он наблюдал за этим спектаклем с холодным интересом.  — Ты, блять, надо мной издеваешься? — голос прозвучал на удивление тихо.  Затем произошло движение. Оно было не просто быстрым — оно было мгновенным нарушением законов физики. Воздух в комнате резко дрогнул, сдвинутый ударной волной. В следующее мгновение хаотичная фигура Тристана была пригвождена к полу. Донован, стоя на одном колене, держал его за шею.  — У меня личный запрет на наркоманов, — прошипел вампир, шёпот был, исходящим прямо в самое ухо. — Но для тебя сделаю исключение.  — Он наклонился ещё ниже и кончиком языка провёл по свежей, сочащейся кровью ране на щеке Тристана. Жест был откровенно оскверняющим, полным доминирования и обещания боли. И в этот момент на его плечо легла рука. Несущая в себе всю тяжесть абсолютной, неоспоримой власти. Прикосновение было знакомым до мурашек. Донован весь застыл. Очень медленно, словно преодолевая сопротивление, поднял голову. Над ним стояла Графиня Элизабет. Её лицо было безупречной маской, но в глубине глаз бушевали целые галактики гнева и… чего-то ещё, более сложного. Рядом, в полушаге позади, застыла Мортиша. Её взгляд скользнул по прижатому к полу телу без тени сочувствия или ужаса, а после перешёл на Донована. В её глазах читалась лишь глубокая, всепоглощающая усталость и привычка к насилию — взгляд того, кто давно перестал удивляться жестокости. — Отпусти, — произнесла Элизабет. Её голос был сухим, как треск раскалывающегося льда, и в нём не было места для дискуссии. Донован немедленно, без малейшего колебания, разжал пальцы. Его послушание было рефлекторным, вбитым в саму суть его существа. Он отступил, поднялся во весь рост, приняв нейтральную, почти служебную позу. Тристан, давясь кашлем и хрипами, отполз на четвереньках, затем с трудом поднялся. Его взгляд, полный немого ужаса и дикой, беспомощной ненависти, метнулся от вампира к аристократке, затем к ведьме. Не проронив ни звука, он, спотыкаясь и хватаясь за стены, выволок себя из комнаты. Звук его беглых, неуверенных шагов быстро затих в глубине коридора. Графиня на мгновение задержала свой тяжёлый, нечитаемый взгляд на Доноване, затем на Мортише. Она ничего не объяснила. Лишь слегка, с едва заметным движением плеч, пожала ими — жест, который мог означать что угодно: досаду, безразличие, принятие неизбежного. Затем она плавно развернулась и тем же бесшумным, полным решимости шагом, каким вошла, покинула гостиную, исчезнув в том же направлении, куда скрылся Тристан. Медленно, почти синхронно, Донован и Мортиша перевели взгляды друг на друга. Ни одно слово не было произнесено. Но в этом долгом, молчаливом взгляде, которым они обменялись, заключалась целая вселенная понимания. И в этом молчании было больше откровений, чем в любом разговоре.