Жар Крови

Гомес впился в неё. Его объятия не несли тепла. Сдавленный стон, вырвавшийся из её губ, как торжествующее подтверждение. Его действия были грубыми, выверенными лишь голым, животным импульсом. Он поволок её к кровати, и полёттела, брошенного на покрывала, был рывок, пружинистый отскок и немое приглашение. В её взгляде, всегда влажном от слёз, вспыхнуло нечто настоящее: живое пламя азарта. Она не просто подчинилась — она содействовала. Когда его нервные пальцы вцепились в тонкую ткань её платья, она извилась, помогая ему, направляя его. Тихий звук рвущегося шёлка смешался с её прерывистым дыханием. Она приподнимала бёдра, освобождая путь, пока от наряда не остались лишь обрывки на краю кровати, а её тело не обнажилось до ружевного нижнего белья, лишь подчёркивающего мертвенную бледность кожи. Её руки уже ждали его. Холодные пальцы с настойчивой поспешностью набросились на пуговицы рубашки, путаясь в ткани, пропитанной запахом пота, виски и отчаяния. Пиджак был сброшен на пол с тяжёлым стуком. Брюки сползли, обнажая мускулистые бёдра и напряжённую линию паха. Его рубашка, наконец, была скинута с плеч одним резким движением, и последний барьер — боксёрки — исчез. Он сидел на краю кровати, его тело было дрожащим от сдерживаемой бури. Каждое дыхание вырывалось из груди прерывисто, с хрипотцой. А между ног стоял его член — наполненный кровью, отчаянно пульсирующий в такт ритму сердца. Салли соскользнула перед ним на колени, её движения были плавными, ритуальными. Кольцо из её пальцев обхватило его основание, и она начала надрачивать — медленно, с демонстративной, исследующей нежностью. Но её взгляд, прикованный к его лицу, был лишён всякой невинности. В нём читалась холодная аналитика, любопытство и глубокая, мрачная удовлетворённость падением, которое она наблюдала. Её губы, невероятно мягкие, прикоснулись к кончику головки — в поцелуе. Гомес резко закинул голову назад, глаза зажмурились, а из груди вырвался давленный стон. Его рука сама собой впилась в ее светлые волосы, сжимая их в кулаке в попытке утвердить хоть какую-то власть в этом саморазрушении. Она использовала язык. Медленно, с откровенным удовольствием, её влажный кончик скользнул по всей длине снизу вверх, обволакивая, исследуя каждую выпуклую вену. Он приоткрыл глаза, взгляд, проглядывающий из-под век, был туманным, полным самоотвращения и тупой нужды. Свободнаня его рука поднялась и кончиками пальцев, с неожиданной, жуткой нежностью, провела по её щеке, ощущая прохладу кожи. — Только не кусайся, — прошептал он, в этом хрипе слышалась последняя, жалкая попытка оговорить условия в сделке с дьяволом. В ответ она лишь медленно, преувеличенно покорно, раскрыла рот. Но в её глазах, поднятых к нему, было лишь обещание, тёмное и бездонное. И он сдался. С коротким, обрывистым звуком, родившимся где-то в самом горле, он двинул бёдрами вперёд, глубоко и резко войдя в её готовую, принимающую глотку. Рука на её затылке уже не гладила — она прижала, зафиксировала, пригвоздила его к этому моменту, к этому акту окончательного отречения, где единственной истиной оставалась грубая физиология и мнимое забвение, которое она так сладко предлагала. *** Тяжелая дверь пентхауса впитала в себя последний отсвет платья Графини и закрылась с бесшумной непререкаемостью. Звук шагов растворился в толще стен, оставив после себя в просторной гостиной гулкую, насыщенную тишину. Она не была пустотой — это была субстанция, густая и тяжёлая, в которой висели невысказанные слова, отзвуки недавних голосов и ситуаций.  Мортиша и Донован стояли, не двигаясь, разделённые несколькими метрами. Тишина звенела в ушах, нарушаемая лишь собственным, внезапно громким биением сердца ведьмы. Первой сломала ее ведьма. Её руки, до этого висевшие вдоль тела с видимой расслабленностью, вдруг сжались. Медленно, с сосредоточенностью, пальцы впились в ладони, ногти отпечатались на коже, костяшки выступили белым. Из её груди вырвался не столько вздох, сколько сдавленный стон усталости — звук, выпускающий наружу клубы накопившегося напряжения, гнева и душевной истощённости, достигшей своего предела. Не удостоив своего молчаливого спутника даже взглядом, она развернулась и направилась к небольшому стеклянному столику. На его зеркальной поверхности,  стоял стройный ряд хрустальных графинов и бутылок. Донован, не сводя с неё пристального, аналитического взгляда, выждал три секунды — ровно столько, чтобы её решение обрело необратимый характер, — и затем двинулся вслед. Его походка была бесшумной, скользящей, полной скрытой силы, которую он никогда не демонстрировал без нужды. Он остановился рядом, не вторгаясь в её личное пространство, но и не позволяя ей забыть о своём присутствии. Его глаза скользнули с её застывшего профиля на содержимое стола. — Денёк не из лёгких? — голос звучал низко, ровно, без намёка на банальное сочувствие или снисхождение. Она ответила едва заметным кивком, не отрывая взгляда от бутылок. Её внимание пробегало по этикеткам, оценивая возраст, выдержку, потенциальную крепость. Она искала не вкус, а эффект. И тогда её взгляд, скользнув мимо виски и выдержанного коньяка, наткнулся на посторонний предмет. Маленький, смятый полиэтиленовый пакетик, закатившийся за хрустальную стопку. Внутри лежала небольшая горка белого порошка. Её рука дёрнулась вперёд сама собой — быстрое, инстинктивное движение, рождённое глубоким желанием заглушить боль, отключить сознание, уйти в безмысленное ничто. Пальцы уже были в сантиметре от целлофана. Но их остановили. Донован не схватил — он зафиксировал, его хватка была безжалостно точной и не оставляющей места для сопротивления. Одновременно его другая рука метнулась вперёд и извлекла пакетик из её ногтей. — О нет, миссис Аддамс, — произнёс он, в мягком тоне сквозила твёрдость. — Не этим путём. Этот путь — тупик. И он не для таких, как Вы. — Она наконец повернула к нему голову. В её глазах было чистое отчаяние. Глубокое, всепоглощающее, обнажённое до самой сути. Оно было настолько интенсивным, что на мгновение даже его, древнего и видавшего виды, слегка передёрнуло. — Что я могу Вам предложить? — он плавно перевёл тему, голос снова обрёл нейтральную, почти обслуживающую интонацию.  Она на секунду снова отвела глаза к столу, взгляд был уже пустым, невидящим.  — Что-нибудь… действительно крепкое. — С этими словами она развернулась, обошла диван и почти обрушилась на него. Её тело погрузилось в мягкие подушки, приняв позу полного физического и ментального краха. Каждая линия её силуэта кричала об истощении. Донован, наблюдая за её спиной, за её опущенными плечами и запрокинутой головой, на миг сжал губы. В его обычно безразличных глазах промелькнула сложная смесь эмоций — не сантименты, а скорее глубинное понимание. Он швырнул пакетик обратно на стекло, где тот приземлился с тихим шуршанием, как ненужный хлам. Вампир наклонился. Длинными пальцами он извлёк с ништ стола простую, без каких-либо опознавательных знаков, бутылку. Жидкость внутри была абсолютно прозрачной, кристальной, обманчиво похожей на воду. — Водки? — На диване Мортиша лишь глубже вжалась в него, закрыв глаза. Веки её дрожали. — Да, — выдохнула она, голос, лишённый всяких интонаций, прозвучал глухо. — Давай. — Его пальцы обхватили две рюмки, стоявшие на стеклянной поверхности — не стопки для дегустации, а массивные, лаконичные стаканы из толстого стекла. Крышка бутылки открутилась с тихим, но чётким щелчком, нарушившим тишину. Он налил, контролируя струю, чтобы прозрачная жидкость налилась ровно, не разливаясь. Резкий, почти медицинский запах спирта мгновенно смешался с уже витавшим в воздухе нотами духов. — Может… — начал он, возвращая бутылку на стол с негромким, но уверенным стуком. — Закуску? — Он слегка развернулся к ней, его взгляд скользнул по её силуэту, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию в напряжённой линии тела.  Ответа не последовало. Она оставалась недвижимой, лишь едва уловимое, почти рефлекторное покачивание головы из стороны в сторону дало понять, что она услышала. Она ощущала его взгляд физически — как давление, от которого хотелось сжаться ещё сильнее. На лице Донована вновь залегли тени лёгкой, но явной озабоченности. В глубине его собственного спокойствия, поднялось нечто чуждое. Тревожная смесь профессиональной настороженности и смутного, забытого ощущения — подобия участия к чужой душевной муке. Это чувство было настолько непривычным, что на миг показалось, будто оно сжимает лёгкие. Он с силой выдохнул и в этот момент её голос, сорвавшийся тихим, надтреснутым шёпотом, разрезал тишину. — Сигарету… я бы приняла. — Его рука машинально опустилась, похлопала по плоскому карману на бедре, нащупала знакомый прямоугольник. Он извлёк пачку, слегка помятую. Другой рукой, с той же точностью, нашёл в кармане пиджака металлическую зажигалку. Вытряхнув одну сигарету, он зажал её в уголке рта, чиркнул колесиком, и маленькое пламя осветило его отточенные черты на долю секунды. Сделав первую, неглубокую затяжку, он, не сдвигаясь с места, повернулся к дивану. Ловким, почти небрежным движением запястья он подбросил и пачку, и зажигалку в её сторону. Они приземлились на мягкий диван, упав на почтительном, но доступном расстоянии от неё. Мортиша отреагировала с задержкой, будто сигнал от мозга к телу шёл слишком долго. Преодолевая тяжесть, она повернула голову. В её движении не было ни грации, ни цели — лишь усталая покорность необходимости. Рука потянулась, пальцы нашли сначала гладкий пластик пачки, затем холодный металл зажигалки. Она вытащила одну сигарету, закусила фильтр. Щелчок прозвучал неожиданно громко, короткая вспышка оранжевого света на миг высветила её лицо и тёмные круги под глазами. Кончик сигареты затлел. Отложив все на широкий подлокотник дивана, она затянулась. Дым, едкий и густой, заполнил её лёгкие, и она на мгновение зажмурилась — не от наслаждения, а в тщетной попытке отгородиться от мира за этой пеленой. Пока она курила, Донован взял бутылку газированной воды с тонким горлышком и, с лёгким шипением, добавил её в обе рюмки. Крепкий дух напитка смягчился, он стал светлее, игристым. С стаканами в руках он подошёл к дивану и молча протянул один из них ей. Она медленно подняла взгляд — от тлеющей сигареты к рюмке, а затем к его лицу. Её бровь приподнялась в немом, усталом вопросе, полном скепсиса. — Слишком рано отчаиваться, — произнёс он и незаметно пожал одним плечом. — Алкоголь затуманивает ум, а не проясняет его. — С этими словами он опустился на противоположный край дивана. Между ними оставалось пространство — достаточно, чтобы не вторгаться в личную зону, но недостаточно, чтобы создать ощущение разделённости. Свой стакан он поставил на низкий столик перед диваном. Сделав одну неспешную затяжку, он уставился в пространство перед собой, но всё его существо, весь его вампирский, обострённый слух и интуиция были настроены на женщину рядом, улавливая малейшее изменение в её дыхании, в биении её сердца, в тишине, которая была громче любых слов. — Вы.. из-за мужа? — Мортиша медленно перевела на него взгляд. Движением, полным усталой грации, она вынула сигарету изо рта, зажав её между указательным и средним пальцами. Прежде чем ответить, она выпустила струйку дыма, наблюдая, как клубы, извиваясь, растворяются в полумраке комнаты, сливаясь с тенями. — Возможно, — голос прозвучал приглушённо, отрешённо. — Не уверена. Если честно… я сама не могу разобраться. — Донован в ответ лишь чуть приподнял бровь и перевел глаза на нее, делая очередную неторопливую затяжку. Дым выходил тонкой, голубоватой струйкой из уголка его рта. — То есть? — мягко настаивал он, пытаясь найти лазейку в броне её молчания. Она отвернулась.  — Это не имеет значения. Вполне вероятно, что я… просто заблуждаюсь.  — Она погрузилась в пучину своих мыслей, но, к собственному недоумению и тревоге, обнаружила, что их центр тяжести был иным. Образ Гомеса, его искажённое болью лицо, горечь его предательства — всё это отступило на второй план, словно отодвинутое более мощным, хаотичным и абсолютно новым вихрем эмоций. Её сознание, против её воли, было полностью захвачено ею. Графиней Элизабет. Холодной, властной и непостижимой. Почему она так легко развернулась и ушла, оставив её одну? Неужели то влечение, прикосновения, взгляды, полные древнего, хищного голода, были лишь утончённой игрой для бессмертной, изнывающей от скуки сущности? Эта мысль жалила острее, чем воспоминания о недавних унижениях. Она с силой тряхнула головой, пытаясь развеять навязчивые образы, и, словно желая утопить их в огне, одним решительным движением опрокинула содержимое рюмки себе в горло. Донован, наблюдая за ней с невозмутимой, но пристальной внимательностью, зеркально повторил её жест. Однако результат был иным. Он осушил свой стакан и тут же скривился, его лицо на миг исказила гримаса чистейшего отторжения, в то время как черты Мортиши остались абсолютно безразличными, словно она только что сделала глоток минеральной воды. — Какая вы… всё-таки, — начал он, слегка подавившись и прочищая обожжённое спиртом горло. — …крепкая. Даже мне, существу, повидавшему изрядную долю человеческих слабостей, этот напиток не по вкусу, — прошептал он, голос на мгновение сорвался на низкий, непривычный хрип. — Уголок её губ дрогнул, обозначив скорее тень улыбки. Она посмотрела на него, и в глубине глаз, помимо усталости, промелькнуло нечто вроде признания или благодарности за этот скрытый комплимент. — Можешь на «ты».  — Он ответил коротким кивком, и на его лице тоже появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она снова затянулась, подняв взгляд к высокому потолку, и улыбка не покинула её губ, но теперь она стала грустной, отстранённой, направленной внутрь себя. — Ты чего это… — тихо, почти неслышно прошептал он, заметив, как из внешнего уголка её глаза, вопреки всему, скатилась одна-единственная слеза. — Просто устала, — выдохнула она, смахнув влагу тыльной стороной ладони. Она сделала ещё одну, более глубокую затяжку, пытаясь заглушить мелкую дрожь в кончиках пальцев. — Не проводишь ли ты меня до моего номера? Мне нужно забрать телефон. — Она повернула к нему лицо. Её глаза, влажные, смотрели прямо на него. Он кивнул без малейших колебаний. Но на его лице застыло выражение напряжённой, глубокой озабоченности. Это была не просто готовность выполнить просьбу. В тени его глаз, в лёгком напряжении линии челюсти читалось что-то более сложное — почти инстинктивное беспокойство за неё. За эту могущественную ведьму, внезапно показавшую свою человеческую, такую хрупкую изнанку. В этот момент она была просто женщиной — уставшей, одинокой, запутавшейся в колючей проволоке собственных чувств и чужих безжалостных игр, и это зрелище будило в нём давно забытые, защитные инстинкты. *** …Спустя час… Гомеса Аддамса лежал на спине, обнажённое тело прилипло к прохладной шёлковой простыне, взгляд уставленно скользил по потолку Физическое истощение после бурного соития наступило, но вместо желанного забвения принесло лишь ясность. Каждый мускул помнил прикосновения, каждое нервное окончание — фальшивую нежность, и теперь эта память обжигала изнутри, как стыд. Рядом, в полумраке, тяжело и ритмично дышала Салли Маккенна. Её профиль вырисовывался на фоне тёмного бархатного изголовья — хрупкий, обманчиво невинный. По её щекам, по уже проторённым влажным дорожкам, беззвучно катились слёзы. Но губы, пухлые и слегка припухшие, были растянуты в странной, блаженной улыбке.  Гомес затянулся сигарой, и тёплый, пряный дым заполнил лёгкие, но не принёс успокоения. В тишине, нарушаемой лишь их дыханием и далёким гулом города, его пальцы начали непроизвольное движение. Рука скользнула под скомканную подушку, и холодное прикосновение стекла и металла заставило его вздрогнуть. Телефон Мортиши. Он вытянул его, и экран, оживая, озарил его лицо призрачным синеватым светом. В этом свете резче обозначились круги под глазами, жёсткая складка у рта. Одно новое уведомление. Иконка чата с подписью: «Мамá». Ледяная волна, не имеющая ничего общего с физической усталостью, прокатилась по его жилам, сжав внутренности в тугой, болезненный комок. Он машинально зажал сигару в уголке рта, сел на кровати, отстраняясь от тепла другого тела. Мир сузился до прямоугольника в его руке. Нахмурившись, он открыл мессенджер. Палец на долю секунды замер над иконкой, будто предчувствуя удар, а затем нажал. И время остановилось. Две строки. Всего две строки, отпечатавшиеся на сетчатке с чудовищной чёткостью, выжигающие всё на своём пути.  «Мама́, я в опасности. С Гомесом что-то не так.» Воздух вырвался из его лёгких беззвучным, коротким выдохом, будто его ударили под дых. Он не читал, а впитывал, поглощал каждое слово, каждый пробел, ощущая их физически — как ножевые удары. Она… она боится? Меня? Мысль была настолько чудовищной, настолько не укладывающейся в ткань вселенной, которую он знал, что мозг на миг отказался её обрабатывать. Пальцы сжали тонкий корпус телефона с такой силой, что раздался треск — тонкое защитное стекло сдалось под напором слепой, безысходной ярости. В его глазах, отражающих холодный свет экрана, бушевала буря: изумление, сменяющееся пронзительной, унизительной болью, а затем — тёмным, звериным гневом от всего этого. Салли мгновенно уловила сдвиг. Она прильнула к нему, её гибкое, прохладное тело обвилось вокруг его мускулистой руки. Кончики пальцев скользнули по напряжённому бицепсу, рисуя невидимые, дразнящие круги. — Что случилось, дорогой? — голос был сладким, обволакивающим шёпотом.  Гомес с трудом оторвал взгляд от ненавистного экрана. Когда он заговорил, голос прозвучал глухо, сорвавшись где-то глубоко в горле, изъеденном дымом и стыдом. — Моя жена… — он сделал паузу, сглотнув ком. — Мортиша считает, что я представляю для неё угрозу. Она чувствует себя в опасности. Со мной. — Салли медленно приподнялась на локте. Её лицо оказалось вплотную к его, так близко, что он мог видеть каждую каплю влаги на её ресницах. Слёзы текли обильнее, но выражение её глаз было далеко от сострадания. В них горел интерес, смешанный с едва сдерживаемым возбуждением. Она смотрела ему прямо в душу,  губы сильнее растянулись в медленной, проникновенной улыбке.  — Ну что ж… — прошептала она, растягивая слова. Её палец проследовал по его сжатому кулаку, по белым от напряжения костяшкам пальцев, вцепившихся в телефон. — …тогда, может быть, ей не стоит разочаровываться? Может быть, стоит просто… подтвердить её опасения? — Она улыбнулась — широко, безумно, в то время как слёзы хлынули по её щекам с новой силой, омывая маску мнимой скорби, за которой скрывалось чистейшее торжество. Улыбка, зародившаяся на лице Гомеса, была медленной, как плавное осознание. Она не осветила его черты, а исказила их, придав им выражение мрачного, интеллектуального удовлетворения. Это было не безумие, а трезвость расчета. Его взгляд, будто притягиваемый магнитом, снова скользнул к экрану, к ответу матери Мортиши: «Неделя». — Неделя, — произнес он уже не шёпотом, а чётко, отчеканивая каждый слог, будто взвешивая этот временной отрезок. В его глазах, где только что бушевали штормы ярости и отчаяния, теперь воцарился холодный, пронзительный порядок. Хаос превратился в твердое намерение. — Целая неделя в моём распоряжении… чтобы доказать этой стерве всю правдивую глубину её слов. — В голосе звучала почти что благодарность — благодарность за предоставленный срок, за ясность задачи, за возможность оправдать самый чёрный из страхов. Салли, словно уловив последний, решающий толчок в его душе, полностью изменила позу. Она села, выпрямив спину, её движения приобрели властную плавность. Её рука легла на его плечо, и пальцы начали не поглаживать, а будто чертить на его коже сложные узоры.  — Совершенно верно, — прошептала она,  губы коснулись его ушной раковины, наполняя её ледяным дыханием.  Однако её собственный взгляд скользнул вверх, пронзив полумрак комнаты и устремившись в самую густую тень в дальнем углу. Там, слившись с темнотой, но всё же различимая для посвящённого взгляда, стояла фигура. Джеймс Патрик Марч не просто наблюдал — он присутствовал, как присутствует сама атмосфера. Его бледное, вытянутое лицо было неподвижным полотном, но в глубине глазниц, казалось, двигались тени, отражая безмолвное ликование. Поймав её взгляд, он медленно, с церемонной почтительностью, склонил голову в едва уловимом кивке. Это был жест не просто согласия, а соучастия, одобрения, скрепления договора. И прежде чем сознание могло полностью зафиксировать его присутствие, тень дрогнула и растворилась, исчезнув так же бесшумно, как исчезает сон при пробуждении. Новая волна слёз, на этот раз горячих и обильных, хлынула из её глаз, смешиваясь со старыми следами на щеках. Она взяла телефон из его ослабевшей руки. Медленно, бережно, засунула его обратно под подушку. Не теряя темпа, она перекинула ногу и уселась на нём сверху. Её ладони легли на его грудную клетку, пальцы впились в кожу. Она наклонилась так близко, что их дыхание смешалось.  — Может, повторим? — прошептала она.  Ответом ей стал смех. Он вырвался из груди Гомеса неожиданно — низкий, глубокий, лишённый былой беззаботности, но полный новой, мрачной энергии. Это был смех человека, не просто принявшего свою судьбу, но и обнаружившего в её безднах извращённый вкус свободы. В его глазах больше не читалось борьбы. Лишь холодное пламя решения и тлеющий уголёк предвкушения долгой мести. Внезапно дверь вырвало. Мощный ствол врезался в стену с глухим ударом, сотрясая раму и заставляя вздрогнуть даже массивную люстру. Воздух, секунду назад густой и спёртый от смеси сигарного дыма, был мгновенно вытеснен ледяным, пахнущим коридорной сыростью, потоком. На пороге, вырисовываясь на фоне теплого, приглушенного света, застыли две фигуры. Мортиша и Донован. Вечернее великолепие сменилось простотой: на ней было строгое платье лубокого тёмно-синего оттенка, на нём — чёрная водолазка из тонкой шерсти и тёмные брюки. Взгляд ведьмы совершил анализ комнаты: скомканное бельё, пустая бутылка. Глаза остановились на Гомесе. Тот полулежал на кровати, обнажённый, прислонившись к изголовью. Тлеющая сигара замерла между его пальцев. В комнате не осталось и намёка на присутствие Салли — лишь легчайший шлейф.  Мортиша не двинулась с места. Её бровь медленно, с презрением, поползла вверх. Этот жест, красноречивее любых слов, выражал всепоглощающее отвращение и усталую брезгливость. Тишина между ними натянулась, готовая лопнуть под тяжестью невысказанных обвинений.  — Явилась извиняться? — наконец произнёс он. Голос, охрипший от дыма, звучал плоско, без интонации.  Мортиша проигнорировала реплику, будто не услышав. Вместо этого её лицо омрачилось сосредоточенной досадой, и всё её внимание обратилось к пространству номера. С целеустремлённой яростью она приступила к обыску. Она распахивала ящики, с грохотом опрокидывая содержимое на пол, проводила ладонями по поверхности, смахивая пыль и мелкие предметы. Тем временем Донован, изобразив небрежную расслабленность, которую не мог скрыть напряжённый блеск в глазах, проследовал вглубь комнаты. Он остановился у кровати и, с видом старого собутыльника, протянул Гомесу руку для пожатия. Тот, после едва заметной паузы, механически ответил на рукопожатие. — Чем это ты тут, дружище, занимался? — осведомился Донован, в голосе прозвучал натянутый, фальшиво-братский смешок. Он легко стукнул костяшками пальцев по обнажённому плечу Гомеса — жест, полный дешёвого панибратства и скрытого пренебрежения. — А твой визит чем обусловлен? — парировал он тем же притворно-лёгким тоном. Донован слегка отстранился. На его обычно лице мелькнула тень раздражения, мгновенно задавленного волей. Он промолчал, не найдя достойного ответа. Гомес же вновь перевёл свой взгляд на Мортишу. Та, не найдя ничего на тумбе, с резким, раздражённым движением откинула со лба прядь волос. — Боишься меня? — выпалил он, голос разрезал тишину.  Мортиша замерла. Она бросила на него быстрый, испепеляющий взгляд. Но ответом она его не удостоила. Вместо этого её поиски стали ещё более яростными. — Прихватила с собой пса той вампирши-потаскушки, — продолжил Гомес, голос начал набирать силу, в нём зазвучали копившиеся горечь и обида. — Для чего? В качестве телохранителя? Или чтобы наглядно продемонстрировать, кто отныне занимает место у твоего… — он не успел закончить. Мортиша резко выпрямилась во весь свой рост и развернулась к нему. Её лицо, обычно — безупречная маска самообладания, исказила гримаса чистейшей, не сдерживаемой более ярости. — Завали ебало. — голос, низкий, хриплый от нечеловеческого напряжения, наполнил пространство такой силой, что задрожали не только стёкла, но, казалось, самые стены номера. В комнате воцарилась абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым, свистящим дыханием. Даже Донован инстинктивно отпрянул, почувствовав исходящую от неё волну почти физического давления. Гомес замолчал. Его циничная усмешка застыла, а в глазах, на миг, проступил знакомый, детский ужас — ужас перед той непостижимой силой, которую он когда-то боготворил и которую теперь сам превратил в своего самого страшного судью. Донован ограничился лишь едва уловимым подъёмом бровей. Мортиша, всё ещё ощущая лёгкую внутреннюю дрожь после выплеска, сделала шаг вперёд. Её взгляд вонзился в ошарашенное лицо супруга. — Где телефон? — голос звучал приглушённо.  Аддамс с преувеличенной пустотой в глазах, покачал головой. На его лице застыла хорошо отрепетированная маска непонимания, но где-то в глубине зрачков, для того, кто умел видеть, мерцала тень паники. — Какой ещё телефон? — Донован, продолжая играть роль наблюдателя, совершил бесшумное, скользящее движение к изголовью. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по поверхности подушки, на которой покоилась голова Гомеса. Из-под её бархатного края выступал едва заметный, но чёткий прямоугольный контур, нарушающий плавную линию. Он приблизился без спешки.  — Не трать время на жалкий спектакль, — парировала Мортиша, голос приобрёл новое качество — опасную, шипящую интимность. — Твоя игра в слабоумие лишь подтверждает первоначальный диагноз недоумка. — И в этот миг в Гомесе произошёл разлом. Та чуждая, ядовитая оболочка, что сковала его волю и чувства, не выдержала прикосновения этой знакомой, беспощадной жестокости. Подлинная, безумная и всепоглощающая любовь истинного Гомеса Аддамса к своей единственной, прорвалась сквозь трещины. Её слова, отточенные и ядовитые, достигли самой сердцевины того, что ещё оставалось в нём настоящего. — Cara mia… — вырвалось у него, голос его претерпел чудесное превращение. Из хриплого, пропитанного цинизмом баритона он стал хрупким, надтреснутым, полным такой бездонной, недетской тоски. Его глаза, ещё мгновение назад блестящие холодным азартом и обидой, мгновенно наполнились влагой, расширились, став огромными и безмерно уязвимыми — взгляд раненого зверя, узнавшего руку, которая его кормила. Он смотрел на неё с таким обнажённым, чистым отчаянием и преданностью, что это зрелище было почти непереносимым. Мортиша отпрянула. Её собственная ярость, ещё секунду назад кипевшая, застыла и рассыпалась, уступая место чистому шоку. Она узнала. Узнала этот взгляд среди тысячи других. Тот самый, что мог растопить лёд в её душе, тот, что был её тайной слабостью и её проклятием. Именно в этот миг абсолютной, хрупкой тишины Донован, оставаясь верным своей роли практичного и неэмоционального участника, просунул руку под смятую ткань простыни у изголовья. Его пальцы безошибочно нащупали гладкий, холодный объект. Он извлёк телефон и, держа его кончиками пальцев, показал ведьме. — Это то, что ты ищешь? — спросил он, голос прозвучал как щелчок, возвращающий реальность. Мортиша перевела взгляд с преображённого лица мужа на устройство в руке вампира. Её кивок был почти незаметным. Весь её гнев, вся подозрительность будто вытекли из неё, оставив после себя лишь пустоту. Она плавно опустилась на край матраса, сокращая расстояние до того, кто, пусть на одно лишь мгновение, снова стал её Гомесом. — Mon cher… — сорвалось с губ, и это слово, произнесённое тихим, надломленным шёпотом, повисло в воздухе. Её ладони поднялись нерешительно. Кончики её пальцев сначала лишь коснулись висков, ощутив пульсирующий, учащённый ритм под кожей, а затем легли плашмя на его щёки. Прикосновение было не просто тактильным актом — это была попытка сканирования, проверки подлинности. Кожа под её пальцами была непривычно горячей, воспалённой от слёз и внутренней лихорадки, но в очертаниях скул, в знакомом изгибе челюсти, в едва уловимой дрожи мелких мышц она прочитала истину. Это был он. Не искажённая пародия, не оболочка, захваченная чужим намерением, но сама суть человека, которого она любила. Пелена, застилавшая его личность, разорвалась, обнажив израненную, но бесконечно узнаваемую душу. — Всё будет хорошо, — прошептала она, голос стал ровнее, убаюкиващее. — Доверься мне.  — Его руки поднялись, дрожа. Они обвили её запястья. И тогда из его груди вырвалось настоящее рыдание — глубокое, сотрясающее всё существо, звук, в котором ломались внутренние преграды, сдерживавшие океан стыда и страха. Слёзы не катились — они хлестали из его закрытых глаз, омывая её пальцы. — Я боюсь, — прохрипел он, слова рождались в промежутках между судорожными всхлипами. — Боюсь до ужаса, Cara mia. Я потерял себя. Я брожу в собственной голове, как в тёмном, чужом доме, и натыкаюсь на… на чужие мысли. На тени, что хотят тебе зла. — В её собственных глазах началось предательское смятение. Влага, которой там не было, заструилась. Она видела не манипуляцию, не игру — она видела агонию. Подлинную, сырую, неприкрытую пытку духа. — Прости, — он прижал её ладони к своему лицу с такой силой, будто пытался вдавить их сквозь плоть, прямо к истерзанному сознанию. — Прости меня, любовь моя. Я разрушил наш храм собственными руками. — Он потянул её на себя, и она позволила, позволила своему лбу коснуться его. В этой точке соприкосновения двух тел, передавалось нечто большее, чем тепло — передавался поток отчаяния, искреннего раскаяния и той первобытной связи, которую не смогли до конца разорвать даже эти часы ада. — Я тоскую, — выдохнул он, замирая, и в этих двух словах заключалась целая элегия по утраченному раю — по их общему безумию, которое было светом, по крикам в зале для фехтования, по тихим вечерам, по самому себе, тому, что растворился, как мираж. — Тоскую по тебе. По нам. По тому, как всё было. Теперь так пусто. И так немыслимо холодно. — Он замотал головой, отрицая реальность, отказываясь верить в катастрофу, свидетелем которой сам же стал. — Я не выдержу этого, — голос упал до шёпота. Он открыл глаза — воспалённые, опухшие,, полные бездонного животного ужаса и немой мольбы. — Не могу существовать с этим… существом внутри. Оно жаждет тебя сломать. Уничтожить. А я… я чувствую его пальцы на своих руках и не знаю, как стряхнуть. — Он вглядывался прямо в её зрачки, ища понимания — подтверждения, что он не окончательно сошёл с ума, что этот кошмар имеет границы. На фоне этой сцены, у изголовья кровати, Донован пребывал в неподвижности. Его взгляд, пустой и направленный в никуда, отсчитывал секунды этой передышки, будто заранее зная её предел. Он выжидал не окончания сцены, а её неизбежного, жестокого перелома. — Прошу, извини меня, — повторил Гомес, каждое слово было выковано в горниле искреннего страдания, вырвано из самой сердцевины его существа. — Только… только не отворачивайся. Или… это будет концом. Окончательным. — Он держал её взгляд, и в его глубине плескалась такая бездна отчаяния и надежды, что она не выдержала. Тихие, сдавленные рыдания вырвались из её сжатого горла. Она плакала не только от сострадания к его боли и от собственной растерзанности. Она плакала от облегчения — потому что он, её Гомес, пусть израненный и напуганный, всё же еще есть. И она плакала от предчувствия — понимала хрупкость этого возвращения, понимала, что подлинная битва за его душу, возможно, только начинается, и цена её будет неимоверной. — Часы… они тикают слишком быстро, — слова полились из него сплошным, сбивчивым потоком, будто вырываясь под давлением невидимого клапана, готового вот-вот захлопнуться. Он втянул её в объятия с силой, граничащей с жестокостью, прижимая к своей груди так, что воздух со свистом вырвался из её лёгких. Это было не объятие — это был акт присвоения, отчаянная попытка впечатать в собственную мышечную память каждый контур её тела, тепло кожи под тонкой тканью, даже боль от её упругих рёбер, упиравшихся в него. Он цеплялся за неё, как обречённый за последнюю иллюзию жизни. — Я… Написал… Мисс Фрамп. От твоего лица. Через твой телефон. Я должен был… — Он отстранил её резко, держа на расстоянии вытянутых рук, но его пальцы, впившиеся в её плечи, не отпускали. Его взгляд лихорадочно метался по её чертам, выискивая хоть крупицу спасения в её глазах. — Вчера… я нашёл в себе силы. Сопротивлялся. Всего несколько минут, но… я написал. Это был я. А теперь… — голос его оборвался, горло сжал спазм. Он замер, и в его глазах, широко распахнутых, отразилась внутренняя борьба, ужас перед тем, что он чувствовал приближение. — Теперь он… он позволил мне говорить. Нарочно. Это ловушка. Он… — Мортиша вцепилась в его плечи, её ногти впились в кожу, пытаясь физически удержать его в реальности, в себе. — Что он задумал? —  голос звучал резко, почти как удар хлыста, требуя ответа. Но он окаменел. Дыхание замерло в его груди. И тогда, с леденящей, театральной медлительностью, произошла перемена. Вся буря эмоций — страх, раскаяние, любовь — испарилась с его лица, словно её сдуло ледяным ветром. Взгляд, который секунду назад искал в ней спасения, потух и превратился в гладкую, непроницаемую поверхность. В нём не было безумия. Была лишь абсолютная, бездушная пустота, и в глубине этой пустоты — холодное, безразличное любопытство хищника, наблюдающего за реакцией жертвы. Она отпрянула. Её руки разжались и отпали от него. Медленно, с ледяным достоинством, она поднялась с края кровати и отступила на шаг. Каждое её движение теперь было выверенным, лишённым суеты — инстинктивная подготовка к отступлению или к бою. Донован, до сих пор остававшийся безмолвным монолитом в углу комнаты, преобразился мгновенно. Вся его расслабленность исчезла. Он не просто выпрямился — он собрался. Мышцы под тонкой тканью водолазки напряглись, вес тела незаметно сместился, готовый к взрывному движению. В его глазах вспыхнула холодная, профессиональная готовность к конфликту. И Гомес улыбнулся. Улыбка растянула его губы медленно, неестественно, обнажив ровный ряд зубов. В ней не было ни капли тепла или безумия — только усмешка того, кто держит все козыри. Он повернул голову в сторону вампира с преувеличенной, почти ленивой небрежностью. — Я вскрою твою глотку, шавка, — прошипел он. Шёпот был настолько тихим, что его скорее можно было прочесть по движению губ. В нём не звучало ярости — лишь спокойное, неоспоримое обещание будущего насилия. Этого хватило. Мортиша пришла в движение. Она сделала быстрый, решительный шаг к Доновану, её пальцы замкнулись вокруг его предплечья с силой, не оставлявшей сомнений в её намерениях. Взгляд, которым она пересеклась с ним, был краток: в нём читался приказ, признание опасности и тень чего-то, похожего на благодарность за его готовность. Без лишних слов, в полной синхронности, они развернулись и вышли. Дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным звуком, похожим на удар гроба о дно могилы. И тогда в опустевшей комнате Гомес начал смеяться. Сначала это был лишь беззвучный выдох, сотрясающий плечи. Затем — тихое, сдавленное похрипывание. А потом смех прорвался наружу — низкий, грудной, нарастающий гул, лишённый всякой радости.  *** …Когда вампирша ушла… Графиня Элизабет не преследовала Тристана в прямом смысле слова. Это было бы ниже её достоинства. Она сопровождала его, двигаясь по своей собственной дороге. Она оставалась в тени, растворённая в полумраке бесконечных коридоров. Её интерес был холодным, аналитическим — она изучала его не как жертву, а как явление: клубок необузданной ярости, химического угара и отчаянного саморазрушения. В этой дикой, неконтролируемой энергии был свой порочный магнетизм. Тристан метался по этажам. Его движения были резкими, порывистыми. Он постоянно оглядывался через плечо, не видя её, но чувствуя на себе тяжесть какого-то внимания. Его тело ломало — от того, что очередная доза не приносила желаемого забвения, лишь обостряя параноидальную чуткость. Он искал не выход, а новую порцию, способную на время заткнуть зияющую пустоту внутри. Для неё же этот час был не беготней, а терпеливым наблюдением. Она изучала его маршруты, его реакции, слабые места в его броне из наглости и наркотиков. Она видела, как трещины на его фасаде становятся всё глубже.  Их пути окончательно пересеклись у лифтовых шахт в восточном крыле отеля. Тристан, тяжело дыша, прислонился к стене рядом с бронзовыми дверьми, его пальцы нервно барабанили по пачке сигарет. Он нажал кнопку, и где-то в шахте загудел мотор. Кабина, пришедшая на его вызов, была пуста. Или казалась таковой. Он шагнул внутрь, уставший, раздражённый, весь во власти собственного химического опьянения. И в тот миг, когда двери начали сходиться, они снова разъехались — плавно, бесшумно, по воле, исходившей изнутри. Из угла кабины отделилась фигура. Прежде чем Тристан успел среагировать, понять, кто перед ним, длинные, бледные руки Графини впились в его потрёпаннвю кожаную накидку. Невероятная сила швырнула его к стене кабины, выбив из лёгких воздух. Он замер, пригвождённый, его широко распахнутые, затуманенные глаза встретились с её взглядом. И в ту же секунду между ними проскочила искра. Это была химия иного порядка — опасная, электрическая. Смесь животного ужаса перед хищником и темного, извращённого возбуждения от этой близости. Его наркотическое опьянение на миг отступило, смытое адреналином чистого инстинкта. А в её бездонных глазах вспыхнул холодный, удовлетворённый огонёк. *** Тишина, что установилась между ними не была напряжённой — это было скорее общее, уставшее молчание после сражения. Они шли по бесконечно длинному, залитому приглушённым светом коридору, где их шаги поглощались ковром. Они остановились перед лифтовыми створками. Донован протянул руку — пальцы нажали на кнопку вызова. Где-то в глубине шахты, за толщей бетона и стали, послышался сдержанный, механический щёлкающий звук, и индикатор над дверью ожил, медленно отсчитывая этажи. Он повернулся к Мортише, изучая её профиль в рассеянном свете настенных бра. Она стояла неподвижно, её взгляд был прикован к собственному отражению в полированных полосах на дверях. Минуту он колебался, и с непривычной, почти неловкой осторожностью, положил ладонь ей на плечо. Прикосновение было лёгким, не давящим.  — Как ты? — спросил он, голос, обычно такой ровный и безличный, в тишине пустого коридора приобрёл неожиданную глубину. Она медленно подняла на него глаза. Они были красными от недавних слёз, веки слегка припухли, но в глубине зрачков по-прежнему горел тот самый аналитический огонь. Сейчас, однако, в этом огне читалась глубокая усталость и изнеможение. — Всё в порядке, — ответила она, голос звучал ровно, но был лишён какой-либо эмоциональной окраски, как заученная фраза.  В этот момент с гулом разъехались лифтовые двери, раскрыв перед ними кабину. Они вошли внутрь.  Донован привычным движением протянул руку к панели с кнопками, намереваясь выбрать пентхаус, но его опередила её рука. Палец Мортиши уверенно и без колебаний опустился на круглую кнопку, отмеченную цифрой «2». Рядом с цифрой на блестящей табличке была выгравирована стилизованная рюмка: «Бар & Лаунж». Донован медленно приподнял бровь, переводя на неё внимательный, оценивающий взгляд. — Решила с головой окунуться в классические методы утешения? — спросил он. В голосе не звучало осуждения — лишь тень беспокойства, которое он тщательно скрывал за маской нейтралитета. Мортиша откинулась спиной на прохладную стену кабины и скрестила руки на груди, приняв защитную позу. Она не ответила на его вопрос напрямую. Вместо этого её взгляд упал на смартфон, который она продолжала сжимать в руке.  — Он сказал… — начала она, голос стал тише, задумчивее, словно она разговаривала сама с собой. — Что написал ей. Моей матери. От моего имени. Используя мой телефон. — Она тяжело, с присвистом выдохнула, поднеся свободную ладонь ко лбу. Пальцы её впились в кожу у висков, будто пытаясь физически удержать вместе раскалывающуюся на части голову. — Он говорил… — она запнулась, перебирая в памяти обрывки того хаотичного, полного ужаса монолога, который она слышала в номере. — Про… Джеймса. — Она зажмурилась, и по её лицу пробежала судорога, будто перед внутренним взором проносились те самые образы, которые описывал Гомес. — И он сказал, что «он» его сейчас… отпустил. Сознательно. С какой-то целью. — Мортиша резко открыла глаза и устремила на Донована пронзительный, требовательный взгляд, в котором смешались страх, гнев и жажда понять. — Зачем? Какую, к чёрту, игру он ведёт? — Её вопросы повисли в тесном, душном пространстве кабины. Но времени на обсуждение не было. Лифт с почти неслышным гулом замедлил ход и плавно остановился. Раздался тихий, вежливый звуковой сигнал, и двери бесшумно разъехались, открывая другой мир. Их встретил более яркий свет, приглушённые звуки медленного джазового саксофона и невнятный гул негромких разговоров. Не дожидаясь ответа или комментария, Мортиша решительным шагом вышла в коридор. Донован последовал за ней, его бесшумная поступь контрастировала с чётким стуком её каблуков по полу.  — Он может вести любую игру, какую захочет, Мортиша, — наконец сказал вампир, голос звучал прямо у неё над ухом, тихо, но чётко. — Его правила написаны не в этом мире и не для нашего понимания. Единственное, что можно знать наверняка — у любой его затеи есть цена. И платить по счетам, — он сделал паузу, — почти всегда приходится не ему. — Они подошли к стойке бара, погружённой в уютный, табачный полумрак. За ней, в отголосках мягкого света, с безупречной невозмутимостью, стояла Лиз Тейлор. Она не улыбнулась, не заговорила. Она лишь чуть склонила голову в их сторону — почтительный, но абсолютно нейтральный жест профессионального приветствия, — и её руки, обтянутые тонкими перчатками, продолжали бесшумным, гипнотическим движением полировать и без того ослепительно сияющий хрустальный бокал. *** …Глубокой ночью… Элизабет восседала на самом краю широкой кровати. Её тело, полуобнажённое, было чуть прикрыти белым шёлковым халатом, что  не скрывал, а лишь подчёркивал безупречные, застывшие линии её фигуры. Она не двигалась, но в этой неподвижности таилась энергия, готовая распрямиться в любой момент. Её взгляд был устремлён на него — на её новую игрушку. В её глазах не было ни страсти, ни нежности — лишь интерес коллекционера, оценивающего редкий, не совсем отполированный, но многообещающий экземпляр. Тристан стоял перед высоким трюмо. Он расстегнул рубашку, и его торс, ещё недавно нёсший на себе следы избиения и липкую грязь отчаяния, теперь казался высеченным, ожившим под странным, внутренним светом. Он изучал своё отражение с диким, неверующим восхищением. Это было чище, острее, реальнее любого наркотического кайфа. — Обалдеть… Я тащусь с себя, — голос звучал теперь ровным, насыщенным баритоном. Он провёл ладонью по своей груди, по животу, ощущая под пальцами не просто кожу, а некий новый, упругий, живой материал. — Глянь на это! Кожа, будто… будто только что родился. Че за магия? — Он резко развернулся к ней, на его лице, с которого смылись маски злобы и страха, играла неприкрытая, почти инфантильная радость открытия. — Да мне сейчас все двадцать пять можно дать, детка! Че за нищтя-я-як! — Уголок алых губ Графини медленно, словно против воли, пополз вверх, формируя ухмылку, полную древнего знания и удовольствия. Её руки обвили его талию. Прикосновение было холодным, но хватка — абсолютной, железной. Она притянула его к себе с лёгкостью, в которой не было напряжения, лишь демонстрация непреложного факта её превосходства. Их тела соприкоснулись.  — Прелесть вируса, — прошептала она,  губы почти коснулись его живота, оставляя в воздухе ледяное облачко дыхания, — в сильном иммунитете. Твоя плоть теперь Она отвергает яды, затягивает раны, отбрасывает болезни.— Её язык, холодный и влажный провёл по рельефу его мышц, следуя по каждому «кубику» пресса. Это было не ласка, а осмотр, маркировка. Ощущение было двойственным — ледяной ожог, от которого по коже бежали мурашки, смешивая инстинктивное отвращение с запретной искрой возбуждения. — Но не забывай, — продолжила она, голос приобрёл металлический, предостерегающий оттенок, даже когда губы скользили по его коже, — за всё нужно платить. Чувства… они обостряются. Голод становится всепоглощающим. Ярость — сокрушительной. Наслаждение… — она сделала паузу, позволив недоговорённости повиснуть в воздухе, — способно свести с ума. И да, сила. Скорость. Ты стал больше, чем человек. Но и тоньше, в иных аспектах. — Чтобы подчеркнуть свою мысль, она игриво, но с такой силой, что её клыки лишь в миллиметре от кожи, прикусила один из выступов на его животе. Она отстранилась, удерживая его на расстоянии вытянутых рук, и устремила на него свой пронизывающий взгляд. Он смотрел на неё, заворожённый, впитывая каждое слово как откровение. — Никогда, — произнесла она, теперь в её тихом голосе звучала сталь векового запрета, — не прикасайся губами к крови больного, мёртвого или наркомана. Это… не еда. Она не убьёт тебя вмиг, но будет разъедать изнутри, день за днём, пока не останется лишь тень, ползучая и жалкая.  — Он слушал, кивая, его взгляд был серьёзен, почти научен в своём внимании. Это был первый, священный закон его нового существования. — А как… — спросил он после паузы,  голос был тише, но любопытство в нём горело холодным, практичным огнём, — Как умереть по-настоящему? Кол в сердце? Солнечный свет? — Графиня рассмеялась. Звук был коротким, низким и полным безграничного презрения к народным сказкам и голливудским клише. — Глупышка, — она покачала головой, отворачиваясь с видом, будто не в силах вынести столь вопиющего невежества. — Мы не герои подростковых романов и не монстры для увеселения толпы. — Она снова повернулась к нему, в глазах вспыхнул ясный, беспощадный свет абсолютной реальности. — Свинец, — произнесла она отчётливо, рубя воздух каждым словом. — Пуля. Нашедшая путь в сердце. Или, что надёжнее, в мозг. Уничтожь центр — прекратишь функцию. Все, как у людей. — Она медленно, с театральной чёткостью, обнажила клыки. Белые, идеально острые, они сверкнули в полумраке. — Просто мы… значительно сложнее и выносливее. И у нас впереди… — её губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла, лишь обещание, — целая вечность, чтобы научиться избегать подобных… неловких ситуаций. *** Бар погрузился в тишин. Последние всплески смеха, звон бокалов, шуршание одежды — всё это растворилось, уступив место монотонному гудению холодильных агрегатов и призрачному эху джаза из колонок. В этом вакууме, за стойкой из полированного чёрного дерева, оставалась лишь одна точка напряжения — Мортиша Аддамс. Она не сидела, а скорее застыла на высоком барном стуле, её поза была лишена характерной элегантности: позвоночник согнулся, плечи подались вперёд, будто под невидимым грузом. Пространство вокруг неё казалось аурой одиночества, резко контрастирующей с уютной роскошью интерьера. Донован ушёл несколько минут назад, растворившись в коридорах. Его отсутствие не принесло облегчения, лишь подчеркнуло пустоту. Перед ней стоял единственный бокал — тяжёлый, хрустальный. На дне оставался лишь осадок дорогого вина. Но её взгляд, остекленевший, был прикован не к нему. Он впивался в холодный, сияющий прямоугольник смартфона. На экране, как клеймо, горело одно-единственное слово.   «Неделя». Неделя. Слово отскакивало от её сознания. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, каждая из которых будет наполнена ожиданием, как тиканье накануне казни. Десять тысяч восемьдесят минут для того, чтобы придумать несуществующие оправдания, выстроить шаткую линию защиты, найти слова, которые не находятся. Отсчёт до того неизбежного момента, когда она окажется лицом к лицу с Хестер Фрамп. Не с матерью в обычном понимании — с живым воплощением безжалостного разума, холодной логики и таких высоких стандартов, что под ними прогибается сама реальность. Она должна будет отчитаться. За мужа, превратившегося в нечто чудовищное и непознаваемое. За собственный провал как жены, как хранительницы их странного, но священного союза. За то, что позволила тьме просочиться в их мир, и — что, возможно, страшнее всего — за то, что сама запуталась в ещё более тёмных, древних и опасных сетях. Её пальцы, обычно такие сдержанные в жестах, нервно выбивали на полированной стойке хаотичную, лихорадочную дробь. Ритм сбивался, пульсировал в такт учащённому сердцебиению. Временами её рука машинально тянулась к запястью другой, потирала кожу, нервно почесывала ее, будто пытаясь стереть невидимую печать, ощущение липкой вины или невыносимый внутренний зуд тревоги. Пальцы вцеплялись в её собственные, тёмные волосы, запутывались в прядях и тянули — тупая, отвлекающая боль, крошечный якорь в море душевной агонии. Не надо было ее звать.  Мысль пронзила мозг с леденящей ясностью. Это была не паника, а признание фундаментальной ошибки. Она знала. Знала точно, что произойдёт. Мать не обнимет, не скажет утешительных слов. В её пространстве не будет места сантиментам. Хестер Фрамп будет анализировать. Её взгляд будет препарировать каждое слово, каждый жест, каждый намёк на слабость. Она будет смотреть на неё тем взглядом, от которого кровь стынет в жилах, — взглядом, в котором нет ни капли материнской жалости, лишь беспристрастное разочарование, клиническая оценка ущерба и та всевидящая, унизительная ясность, перед которой меркнут и рассыпаются в прах любые, даже самые искусные, оправдания. Мортиша с силой провела ладонями по лицу, от лба до подбородка, будто пытаясь стереть не только следы усталости, но и само своё отражение, эту маску, которая больше не могла скрывать того, что было внутри. Под её пальцами разрушалась безупречная работа: тушь растеклась чёрными звёздами под глазами, подводка размазалась в смутные тени, пудра смешалась с тонкой плёнкой холодного пота, обнажив бледную, почти прозрачную кожу под ней. Ей было всё равно. Этот физический развал был лишь внешним эхом внутреннего. И тогда из-за двери, ведущей в подсобные помещения, появилась Лиз Тейлор. Она не вошла — она возникла, как всегда, в нужный момент, неся в руках не просто еду, а молчаливое утверждение жизни. На широкой фарфоровой тарелке лежало произведение кулинарного искусства: филе, запечённое до корочки, с веточкой свежего розмарина. Оно покоилось на облаке воздушного пюре из корня сельдерея, от которого тонкой струйкой поднимался аромат белых трюфелей. Вокруг были разбросаны обжаренные в меду миниатюрные морковки, зелёные стручки спаржи и крошечные луковички, а по краю тарелки тянулась бархатная лужа густого красного винного соуса, оседающая тёмными, сложными разводами. Без единого лишнего слова, с невозмутимостью, Лиз поставила эту роскошь прямо перед ведьмой. — Ешь, — сказал голос. В нём не было просьбы или предложения. Это был мягкий, но неоспоримый приказ, в котором привычная, профессиональная отстранённость растворилась, уступив место чему-то более глубокому — материнской, но оттого не менее железной заботе. — Ты исхудала за пару дней. И побледнела так, что, кажется, свет проходит насквозь. От тебя веет не магией, а мертвечиной. — Мортиша медленно, с трудом оторвав взгляд от экрана, подняла глаза. Её взгляд встретился с зрачками Лиз.  Лиз Тейлор, не отводя глаз, провела внимательным, оценивающим взглядом по её лицу, отмечая каждый след размазанной косметики, синеву под глазами, тонкую, болезненную напряжённость вокруг губ. Затем он скользнул вниз и остановился на телефоне, лежащем на стойке, как обвинительное заключение. Вечная, застывшая грусть в её собственных чертах смягчилась, наполнившись тихим, практичным состраданием. — Я отдаю себе отчёт, что ты не из тех женщин, что приходят сюда за советом, — начала Лиз, облокачиваясь спиной на резной дубовый стеллаж, уставленный редкими бутылками. Её голос приобрёл низкую, доверительную тональность, звучащую в пустом зале как исповедь. — Ты ведьма. У тебя свои законы, свои тайные знания. Но выбирать путь живого мертвеца… это, милая, даже для тебя непозволительная роскошь. — Сказав это, она развернулась с лёгкостью, не соответствующей её вечному траурному облику. Её рука безошибочно нашла на полке бутылку — не ту, что на виду, а ту, что стояла сзади, пыльную и с потёршейся этикеткой: выдержанный «Шато Марго» из великого года. Она взяла два широких бокала на тонкой ножке. Совершив немыслимый жест, она вышла из-за своей барной стойки,  пододвинула соседний стул и опустилась на него рядом с Мортишей. Поставила бутылку и бокалы между ними с вызывающим стуком.  — Говори, — сказала Лиз, откручивая пробку с тихим хлопком и наливая тёмно-гранатовую жидкость в оба бокала. Её взгляд, когда она подняла глаза, был тёплым, неподвижным и абсолютно свободным от какого-либо осуждения. В нём было лишь готовность слушать. — Что с тобой приключилось, моя девочка? — Мортиша провела по ней долгим, изучающим взглядом, будто пытаясь просканировать эту внезапную доброту на предмет скрытых мотивов, фальши, ловушки. И из её груди вырвался прерывистый, резкий выдох — звук, в котором сдавалась плотина, сдерживавшая слишком многое. Она взяла пустой бокал и не глядя, поставила его прямо перед Лиз. Этот пустой сосуд был больше, чем просто стекло. Это был немой вопрос, приглашение, молчаливое признание того, что слова, которые нужно сказать, слишком тяжелы, чтобы нести их в одиночестве. И на трезвую голову.  *** — Грубее. — Приказ, сорвавшийся с её губ, был выдохом, низким и густым от непрожитой ярости. В ответ — сокрушительный толчок, за ним другой, и третий, ритмичные, глухие удары, заглушаемые хлюпающим шумом воды, вздымаемой вокруг их тел. Они были в массивной ванне, наполненной тёплой водой до середины. Жидкость хлестала через край с каждым движением, оставляя на тёмном кафеле брызги. Тристан, стоя на коленях за её спиной, входил в неё с первобытной силой. Никаких прелюдий, никакой смазки, кроме той, что давала вода и её собственное, вымученное её воображением возбуждение. Его большие руки впились в её узкую, хрупкую на вид талию. Он был полностью поглощён, ослеплён ею. Его сознание, наполненное новой ясностью, жаждало только одного — служить, угождать, раствориться в этой древней страсти, что исходила от неё. Он хотел утонуть в ней. Но сама эта страсть, этот огонь в её холодных внутренностях, разжигался не им. Пока его тело, мускулистое и послушное, двигалось в чётком, яростном ритме, её взгляд, устремлённый сквозь пар к стене, был пуст и слеп. Внутри же разворачивалась другая, куда более яркая и запретная картина. Она снова видела её. Мортишу. Её темные шелковистые пряди волос, её глаза, в которых плескались молнии вызова и той же самой, жгучей, неутолимой жажды. Её губы, способные шептать смертельные заклинания или издавать такие же низкие, прерывистые стоны. Стерва. Проклятая ведьма. Она вселилась в её мысли, как демон, преследуя даже здесь, в этом акте грубого физического обладания с другим, с этим податливым, сильным, временным сосудом для её утешения. — Сильнее.. — снова вырвалось у неё, на этот раз со сдавленным стоном, в котором смешались ярость и отчаяние. Она надеялась, что боль, чистота насильственного вторжения, само физическое усилие сотрут навязчивый образ, вернут её телу, которое занимает другой. Тристан, воспринявший это как похвалу и руководство к действию, ускорился. Его бёдра задвигались с новой яростью, каждый толчок был направлен в самую глубину. Вода вздымалась волнами, с грохотом переливаясь через край и образуя на полу лужу. — Ещё жёстче, давай же… — простонала она, запрокинув голову так, что длинная линия её горла обнажилась, став уязвимой и соблазнительной. Но в этой мольбе не было обращения к нему. Это был вопль к собственной плоти, к своим нервам — ощутить наконец только его, только эту боль, это давление, этот чужой жар. Напрасная надежда. Каждый его грубый, безжалостный толчок, вместо того чтобы пригвоздить её к реальности, лишь раздувал пламя её фантазии. Она представляла, как на его месте была бы Мортиша. Как вже из-за этрй ведьмы её собственные руки впивались бы в мрамор. Как выгибалась бы её спина под властью этих более опытных и куда более опасных рук. Мысли о этой суке Аддамс, порочные, сладостно-горькие, начали поглощать её сознание с неумолимой скоростью, затягивая в водоворот воображаемого предательства и запретного желания. И её разум отплыл, растворился в этом бурном потоке фантазий о близости с другой женщиной. Она физически ощутила, как Тристан, уловив дикий, неподдельный спазм её внутренних мускулов, отклик, который она не могла сдержать, начал двигаться ещё быстрее, ещё неистовее, подчиняясь её безмолвным, отчаянным командам. И вслед за этим ускорением, в самой сердцевине её существа, низко в животе, зародилось и начало стремительно натягиваться, как тетива перед выстрелом, знакомое, всесокрушающее напряжение. Оргазм приближался, неминуемый, как обвал. Но его источником были не его движения, не его прикосновения. Он рождался в самой тёмной, самой глубокой тени её сознания, из тех тайников, где жили и множились образы чёрных волос, насмешливо приподнятой брови, улыбки и запаха дорогих духов. Она начала двигаться сама, её бёдра встретили его ритм, подыгрывая, но теперь это был дуэт с тем, чьё тело было лишь плодом её воспалённого воображения. — Да… — выдохнула она,  голос был хриплым, разбитым от накатывающего наслаждения. Её свободная рука впилась в его мускулистое предплечье, цепляясь за него не для страсти, а как утопающий в море этой бурной, извращённой иллюзии. — Не останавливайся... — Он, опьянённый её откликом, почувствовав, как её тело начинает содрогаться в преддверии кульминации, наклонился вперёд. Его горячий, влажный язык скользнул по изгибу её шеи, чуть ниже мочки уха, в том месте, где пульсировала кровь. Она издала стон — долгий, низкий, полный такой муки и сладости, что это не могло быть адресовано ему. — Быстрее…— прошипела она сквозь стиснутые зубы. Это стало последней чертой. Он схватил её за волосы — не для нежности, а в порыве абсолютного доминирования, — и начал вгонять в неё с новой, сокрушительной силой, полностью отдавшись инстинкту и её приказам. Вода хлестала на пол широкими брызгами. Пар сгустился до молочной пелены, застилая зеркала и стирая границы мира. Два последних, резких, до боли глубоких толчка — и её тело взорвалось. Конвульсии пронзили её с ног до головы, выгнув спину неестественной, прекрасной дугой. Белая, ослепляющая, оглушающая пелена накатила на сознание, смывая остатки реальности, пар, свет, звук. Оргазм, сокрушительный, горький и невыразимо одинокий, вырвался из неё мощной волной, порождённой не тем, кто был с ней физически, а тем, чьё присутствие было лишь миражом в её разуме. И в тот миг, когда всё внутри схлопнулось в одну ослепительную точку абсолютного падения, из её полуоткрытых, дрожащих от напряжения губ вырвался лишь один, едва слышный, прерывистый шёпот. Он был так тих, что потонул в шуме хлюпающей воды, в его хриплом дыхании и в гулком биении её собственного сердца.  — Мортиша… *** Створка двери, захлопнувшаяся за Мортишей и Донованом, ещё не успела затихнуть в своей массивной раме, как Гомес резко взметнулся с постели. Он метался по комнате, движения его были резкими, почти яростными, когда он собирал с ковра и мебели разбросанные вещи: пиджак, утративший безупречный крой, рубашку, помятую в страстных объятиях. Именно в этот момент из полосы густой тени материализовалась Салли и бесшумно встала вплотную за его спиной. Её обнажённые руки легли ему на напряжённые плечи. — Милый, — голос струился, густой и сладкий, — неужели в запасе не нашлось сил на второй раунд? — Он обернулся рывком. В его глазах, которые лишь недавно были полы слёз и детской мольбы, теперь горел ровный, холодный огонь расчёта. Улыбка тронула его губы, но осталась чисто физическим движением, не затронув взгляд. — Прости, дорогая, — бросил он, и в апатичном тоне не звучало ни искренности, ни сожаления. Он натянул рубашку, не обращая внимания на пуговицы, и направился к высокому трюмо. — Папочке пора вернуться к делам. К настоящим. — Она наблюдала за ним, прислонившись к дверному косяку, и её губы сложились в тонкую, понимающую улыбку. Она приблизилась, и её нагое тело отразилось в зеркале рядом с его одетой, собирающейся фигурой, создавая порочный дуэт. — Ты хочешь… позвать его? — протянула она, и в её вопросе не было тревоги, лишь живое, хищное любопытство соучастницы. Его взгляд в зеркале скользнул по её отражению — по бледным изгибам, по тени между грудями — но не задержался. В глубине стекла их взгляды встретились и сцепились. — Да, — отрезал он, резко развернувшись к ней. Его руки обхватили её талию и притянули к себе с силой, в которой не было и намёка на ласку, лишь утверждение власти. — Предстоит обсудить детали. Некоторые планы требуют… незамедлительной переоценки. — Прошептал он, губы почти касались её, а затем нанес короткий, сухой, почти презрительный поцелуй. Это был не знак страсти, а оттиск печати на договоре. — А ты, — его губы прильнули к её уху, шёпот стал низким, интимным и обжигающе-влажным, — сможешь оказать мне одну услугу? — Она кивнула мгновенно, без раздумий. В её глазах вспыхнули искры того тёмного азарта, что заменял ей обычные человеческие эмоции. — Присмотри за моей… многоуважаемой супругой, — выдохнул он, и в этой почтительной формулировке таилась бездонная, ядовитая насмешка. — Выясни, куда она направилась. В чьём обществе. О чём шепчется. — Салли улыбнулась, её улыбка стала широкой, радостной и абсолютно бесчеловечной. Она приблизила свои губы к источнику шёпота, её ответное дыхание было горячим и сладким. — С удовольствием. — Он оттолкнул её, его лицо всё ещё было искажено этой новой, ледяной усмешкой. Он окинул её наготу быстрым, оценивающим взглядом — не как женщину, а как инструмент, проверяемый на остроту и готовность к делу. — Одевайся, — скомандовал он, его голос резко переменился, потеряв все оттенки игривости, став плоским, жёстким, деловым. Черты его лица заострились, взгляд стал пронзительным и пустым, в нём вспыхнул тот самый чужеродный, нечеловеческий блеск холодной решимости. Он отвернулся от неё, снова обратившись к зеркалу, и принялся поправлять галстук. Его пальцы двигались с автоматической, безупречной точностью. В отражении теперь не было и следа того раздавленного, плачущего мужчины, что умолял о прощении. В зеркале на него смотрел командующий, стратег, возвращающийся к карте боевых действий, готовящий новый манёвр в игре, правила которой стали для него чужими, но выйти из которой он уже не мог. Тень, которая легла на его отражение, была уже не его собственной. *** …Тридцать минут. Не просто полчаса на циферблате, а целая эпоха исповеди в полумраке опустевшего бара. Время здесь текло иначе — не линейно, а клубами табачного дыма, мерными каплями конденсата на бокале и долгими, тяжёлыми паузами, когда слова застревали в горле, отягощённые невыносимой правдой. Когда поток признаний, наконец, иссяк, оставив после себя лишь тишину, Лиз Тейлор не пошевелилась. Она сидела напротив,  фигура, обычно такая прямая и служебная, казалась чуть согнутой под тяжестью услышанного. Её лицо, вечная маска траура и невозмутимости, стало живым полотном, на котором отражались тени чужих кошмаров. Она не просто слушала — она впитывала, пропуская через себя каждый сломанный слог, каждую дрожь в голосе, каждый недорисованный образ ужаса, будто пытаясь своим древним, печальным пониманием хоть как-то нейтрализовать этот ад. Мортиша же была не уставшей. Она была исчерпанной. Энергия, острый ум, даже животный страх — всё это, казалось, испарилось, оставив лишь хрупкую оболочку, готовую рассыпаться от самого лёгкого прикосновения. Её пальцы сжимали смартфон не как устройство, а как улику, как материальное доказательство преступления, совершённого против неё самой. Стекло и металл впивались в кожу, но она не чувствовала боли — лишь ледяной холод. — В тот момент… когда я вернулась за телефоном, — голос был лишён тембра, плоским и монотонным, — мой супруг лежал на кровати. Абсолютно обнажённый. — Она подняла взгляд на Лиз, и в уголках её губ задрожала судорожная, жуткая попытка улыбки. Это был не юмор, а нервный тик, гримаса, пытающаяся натянуть на чудовищное лицо знакомой маски светской усмешки. — Под одеялом, разумеется. Формально. — Она отвернулась к стойке, и жалкая гримаса рассыпалась, обнажив голое, измождённое выражение под ней. — Но… сама кровать. Она дышала… иначе. — Её пальцы сжали телефон.  — Простынь были несимметричной. Вмятина на подушке — глубже, чем нужно для одной головы. Даже воздух… он был гуще. Пах иначе. Не одним телом. — Она снова устремила на Лиз взгляд, и в её глазах, обычно таких ясных, плавало не ревнивое ослепление, а холодное, аналитическое, и оттого ещё более страшное знание. — Я никого не увидела. Я… — она сглотнула, и это движение было мучительным, будто она пыталась протолкнуть в горло ком спутанного стыда. — Я не позволила себе искать. Потому что боялась, что найду. И тогда… — Лиз не сводила с неё глаз, читая между строк, в щелях пауз, в дрожании ресниц. Она медленно, с непривычной, почти материнской осторожностью, протянула руку и положила ладонь ей на плечо. Её прикосновение было тёплым, весомым, реальным, якорем, брошенным в бурлящий океан её паники. — Дорогая моя, сейчас эти тени на постели — последнее, что должно занимать твои мысли, — прошептала Лиз,  голос, обычно такой ровный и нейтральный, приобрёл низкую, убаюкивающую густоту. Она смотрела Мортише прямо в душу. — Тот… кто дирижирует этим адским оркестром, кто водит рукой твоего мужа, как куклой… — она на мгновение запнулась, и её собственный взгляд, полный вековой печали, на миг метнулся в сторону, будто она сама ощутила ледяное дуновение от произнесённой почти вслух сущности. — …он выбрал мишенью именно тебя. Ты — либо цель, либо ключевая фигура. И то, и другое — опасно. — Лиз слегка, едва заметно пожала плечами, а её рука соскользнула вниз, осторожно обвила беспомощные пальцы Мортиши и сомкнулась вокруг них. Её хватка была нежной, но абсолютно непоколебимой — как рука, не дающая упасть в пропасть. — Пока ты находишься у Графини — тебя охраняет её власть и её интерес. Пока ты здесь, за моей стойкой — ты под защитой этих стен и моей… осведомлённости. — Она попыталась улыбнуться ободряюще, но улыбка получилась грустной, слишком знающей о пределах любой защиты. — Пока рядом Донован, я или… Графиня… до тебя будет нелегко дотянуться. — Она замолчала, её лицо снова омрачилось глубокой, практичной озабоченностью. Веки опустились, будто она взвешивала невидимые риски в уме. — И сейчас идти одной… это не храбрость. Это самоубийство. — Мортиша в ответ слабо улыбнулась. Её взгляд упал на бокал, где на дне оставалось лишь рубиновое пятно. В глубине её потухших глаз вспыхнула последняя, упрямая искорка её собственного «я» — та часть, что ненавидела слабость и зависимость. — Я… справлюсь, — выдохнула она, но голос её предательски сорвался на хриплый шёпот. Она потянулась к бокалу, взяла его и одним резким, почти отчаянным движением опрокинула остатки вина в себя. Затем попыталась встать. Движение было резким, но тело не слушалось. Ноги, онемевшие от долгого сидения и душевного истощения, подкосились. Пол поплыл перед глазами, барные стулья закачались. Она пошатнулась, потеряв равновесие, и начала падать. Лиз среагировала мгновенно — с выверенной, беззвучной быстротой, скрытой под её обычно неторопливыми манерами. Её рука метнулась вперёд и уверенно, сильно, подхватила Мортишу под локоть, приняв на себя весь её вес, не дав ей рухнуть на пол. — Я провожу тебя, — заявила она, поднимаясь вместе с ней. В её голосе не было просьбы, предложения или обсуждения. Это был приговор, вынесенный с бесконечной добротой, но и с железной, непререкаемой волей. — После тех слов, что ты мне доверила, оставить тебя наедине… я не могу. Даже не проси. *** …30 минут назад… Двери лифта в пентхаусе разошлись с бесшумным шипением, но Донован не переступил порога. Он застыл, каждая частица его сверхъестественного существа сфокусировалась на одном — на вибрации в воздухе. Это была энергия вампира. Но не её, не знакомый, вечный холод Элизабет. Это был чужой, свежий, необузданный резонанс. Молодой, яростный, пропитанный новизной обращения и дикой, неотшлифованной силой. Запах захватчика в его логове. Разум отключился. Сработал чистый инстинкт, подпитанный внезапным, слепым ударом в самое сердце того, что он считал своей территорией, своей… привилегией. Он не побежал — пространство между лифтом и дверью в её покои просто перестало существовать. В следующий миг он уже стоял перед массивными двустворчатыми дверьми. Не было мысли, не было плана. Была лишь белая, сокрушительная ярость. Его нога взметнулась и обрушилась на створку с силой, умноженной вековой мощью и неконтролируемой болью. Древесина не просто поддалась — она взорвалась внутрь комнаты с оглушительным треском разрываемых петель и щепок. Внутри, на огромной кровати, лежали две фигуры. Они повернулись на звук вторжения, и Донован увидел. Увидел его. Того жалкого, трещащего по швам наркомана с подиума. Но того уже не было. Перед ним было преображённое существо: кожа сияла мраморной, неестественной белизной, мускулы казались высеченными, а в глазах, лишённых химического тумана, горел холодный, уверенный, хищный огонь новообращённого. И это существо было обнято ею. Его рука лежала на её бедре, её голова покоилась у него на плече — картина ужасающей, кощунственной интимности. — Серьёзно? — голос Донована вырвался не из горла, а из самой глубины его существа, хриплый, искажённый, почти звериный. Он сделал шаг вперёд, в комнату, и его фигура, обычно такая сдержанная, стала воплощением сгустившейся угрозы. — Ты обратила это? Это никчёмное, смердящее, человеческое отродье? — Графиня медленно, с той ледяной, безжизненной грацией, что была ей свойственна, повернула голову от Тристана к Доновану. В её глазах не было ни тени смущения, оправдания или даже раздражения. Лишь холодная, аналитическая оценка неудобства, помехи, которую необходимо устранить. — Милый, — произнесла она, тихий голос прорезал напряжённую тишину с силой крика, — оставь нас. Нам необходимо обсудить кое-что наедине. — Тристан медленно перевёл взгляд с неё на взбешённого вампира в разрушенном дверном проёме. В его новых, ясных глазах что-то мелькнуло — не страх, а скорее любопытство, смешанное с зачатками надменности. Он лишь кивнул, безмолвно, с той же странной, недавно обретённой уверенностью. Он поднялся с кровати — движения были плавными, лишёнными прежней угловатости, — собрал разбросанные вещи и бесшумно скользнул в соседнюю гардеробную, даже не удостоив Донована второго взгляда. Его уход был оскорблением сам по себе. Как только он исчез, Элизабет перевернулась и бесшумно соскользнула с кровати. Её тело двигалось с гибкостью. Она накинула на обнажённые плечи струящийся чёрный шёлковый халат.  — Тебе следует освободить апартаменты, — произнесла она ровно, глядя куда-то в пространство за его плечом. Слова были отчеканены.  Он опешил. Вся ярость, весь адреналин мгновенно выхолостились, оставив после себя вакуум, который быстро заполнился всесокрушающим шоком. — Что? — выдавил он,  собственный голос показался ему чужим, тонким. — Ты… ты прогоняешь меня? Сейчас? После всего? — Она не ответила. Просто направилась к изящной лестнице, ведущей вниз, в гостиную. Её спина была прямой, осанка безупречной, каждый шаг по ступеням был беззвучным. Донован, ошеломлённый, с опустошённой душой, поплёлся за ней. Его ярость обратилась в прах, оставив лишь нарастающую, животную панику, которая сжимала горло. В гостиной она направилась к столику с напитками. Её пальцы нащупали пачку тонких сигарет, вытащили одну. — Я же… люблю тебя, — прозвучало у нее за спиной. Слова, такие простые и такие неподъёмные, сорвались с губ, потеряв всю свою обычную, циничную упаковку, обнажив голую, ранимую сердцевину. Она повернулась к нему, зажав сигару между алыми, бесстрастными губами. Её взгляд был отстранённым, пустым, будто она разглядывала узор на обоях, а не лицо существа, с которым делила столетия. — И я тебя люблю, — тихо, без единой эмоциональной вибрации, произнесла она. Затем отвернулась, чиркнула серебряной зажигалкой, и кончик сигареты затлел, озарив её профиль кратким, адским светом. — Ты не можешь… ты не можешь просто так это сделать, — начал он, и слова его заплетались, путались. В его глазах, которые не знали слёз со времён его человеческой смерти, выступила жгучая, предательская влага. Это было настолько абсурдно, так чудовищно несообразно его природе, что делало сцену невыносимо жалкой и трагичной. — Ты… ты же сама говорила… — он пытался взять под контроль голос, но тот дрожал, срывался на непривычный, надтреснутый шёпот. — Что никогда не испытывала ничего подобного. Ни с кем за всю свою бесконечность. — Он шагнул вперёд, его руки поднялись и вцепились в её плечи сквозь тонкий шёлк халата. Он развернул её к себе с силой, заставляя встретить его взгляд, в котором смешались боль, неверие и мольба. — Ты говорила, что впервые ощущаешь такую… связь. Не просто кровь, не просто силу. Что я… — он замолчал, не в силах выговорить последнее, самое опасное слово. Улыбка, появившаяся на её устах, была лёгкой и от этого ещё более безжалостной. Она медленно покачала головой, и клубок дыма, вырвавшийся вместе с тихим, шипящим выдохом, заклубился в пространстве между ними, словно дымовая завеса, отгораживающая прошлое от настоящего. — Первое и основное правило, дорогой мой, — голос прозвучал с мягкой, убийственной ясностью, — никогда не влюбляться. Влюбляй, очаровывай, покоряй. Раствори в себе чужую волю. Но сам — оставайся пустым. — Улыбка растянулась, обнажая белизну клыков в этом неестественном, светском оскале. — Коллекция разбитых сердец — единственная валюта, что не обесценивается в вечности. Чем её залежи богаче, тем слаще вкус собственного бессмертия. — Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по его фигуре, будто переоценивая актив, внезапно оказавшийся убыточным. — И уж кому, как не мне, столетиями оттачивавшей это искусство, знать его лучше всех. — Не дожидаясь ответа, который так и не смог бы сформироваться в его парализованном горле, она плавно развернулась. Чёрный шёлк халата зашелестел, повторив это движение, и она направилась к выходу из гостиной, её осанка была безупречна, а шаги — беззвучны и неумолимы. — Собери свои вещи и покинь мой пентхаус, — бросила она через плечо. Фраза была лишена не только тепла, но и простой вежливости. Это был приказ, выданный управляющему уволенной прислуге. Она вышла в просторную, мраморную прихожую и в этот самый момент лифт, расположенный напротив, с почти неслышным гулом завершил свой подъём. Бронзовые двери разъехались, и навстречу ей, нарушая уединение поздней ночи, вышли две женщины — Мортиша Аддамс и Лиз Тейлор. Графиня застыла на месте, её безупречная, веками отшлифованная маска на миг дрогнула, обнажив искреннее, быстро подавленное изумление. Её взгляд мгновенно произвёл анализ: Лиз, с её вечной, профессиональной печалью, и Мортиша… Мортиша, которая выглядела так, будто её внутренний стержень был выдернут с корнем. Лицо ведьмы было бледным, как пепел, по щекам стекали чёрные дорожки размазанной туши, губы дрожали, а глаза, опущенные в пол, были налиты такой болью, что это было почти физически больно видеть. Медленно, с сдержанностью, Элизабет перевела свой тяжёлый, нечитаемый взгляд с Мортиши на Лиз. Та стояла чуть позади и сбоку, одна её рука покоилась на плече ведьмы — не как опора, а как молчаливый знак солидарности, тихого утешения, граничащего с защитой. Их взгляды — вечная, всепонимающая грусть одной и ледяная, всепоглощающая власть другой — встретились на долю секунды. Лиз едва заметно, почти незаметно для постороннего глаза, кивнула. Этот кивок был краток, полон уважения, но и немого сообщения: «Я сделала, что могла». Графиня в ответ кивнула с той же аристократической экономией движений — жест принятия и благодарности. Лиз осторожно убрала руку с плеча Мортиши, шагнула в ожидающий лифт, и двери сомкнулись за ней, поглотив её бесшумную фигуру и оставив в прихожей гробовую тишину. Когда звук отъезжающей кабины окончательно растворился в толще стен, Графиня снова, уже полностью, обратила своё внимание на Мортишу. Вся её энергия, всё присутствие сконцентрировались на этой хрупкой, разбитой фигуре. — Мортиша… — произнесла она, голос, обычно такой уверенный и бархатный, приобрёл непривычную, осторожную мягкость, почти трепетность. Она протянула руки, намереваясь взять ладони ведьмы в свои, обнять, прикоснуться — установить хоть какую-то связь. Но Мортиша инстинктивно, с лёгким, испуганным движением, отпрянула. Её руки остались прижатыми к себе, взгляд упорно избегал встречи. Элизабет не стала настаивать, не стала вторгаться силой. Её руки опустились, повинуясь этому безмолвному, но ясному отказу. Вместо прикосновения она заговорила, пытаясь вернуть ситуации какую-то практическую, деловую основу, нащупать почву под ногами. — Я немедленно распоряжусь, чтобы прачка подготовила для тебя комнату. — Мортиша медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подняла взгляд. Её глаза, воспалённые и огромные от слёз, наконец встретились с непостижимыми глазами Графини. И тогда одна её идеально очерченная бровь медленно, с невероятной выразительностью, поползла вверх. В этом движении не было вопроса. Был усталый, горький, всевидящий скепсис, полный понимания всей абсурдности происходящего. — Донован съезжает, — констатировала Графиня ровным тоном, отвечая на немой вопрос. И словно по мановению невидимой, злорадной режиссёрской руки, из двери гостиной вышел он сам. Донован нёс в руке небольшой, но явно увесистый кожаный чемодан. Его лицо было высечено из камня — гладкое, бесстрастное, но в глубине опущенных глаз бушевали целые галактики ярости, боли и унижения. А следом за ним, лениво прислонившись к косяку двери в бывшую его комнату, появился Тристан. Он был уже одет в простую, но дорогую чёрную одежду, его новый, пронзительный взгляд скользнул по Мортише с холодным, откровенным любопытством, в котором читалась дерзость новичка, уже чувствующего своё положение. Мортиша провела взглядом от одного мужчины к другому. Что-то острое и тяжёлое упало у неё глубоко внутри, сжав сердце. Это была не ревность в привычном смысле. Это было горькое, окончательное прозрение о шаткости любых союзов, о мимолётности любого внимания в этом проклятом отеле, где души были разменной монетой в играх существ, для которых вечность была рутиной. Но она не издала ни звука. Ни упрёка, ни вопроса, ни даже вздоха. Она лишь медленно, с потрясающим, ледяным достоинством, которое не могли смыть даже следы слёз, кивнула. Этот кивок не был согласием. Это был акт признания. Принятия новых, жестоких правил игры, молчаливого отступления на новую, неизвестную позицию в той странной, тёмной войне, что теперь была её жизнью.