Жар Крови

Я разбиралась. Разбиралась. Разбиралась, пока пальцы не онемели от касания острых граней собственных сомнений, а в висках не застучал навязчивый ритм одного и того же вопроса: «Почему мысль обрывается? Я не могу ничего придумать» Мне сказали — нет, не сказали, а обнаружили во мне одну простую вещь: Ты интуитивно отказываешься писать секс там, где нет полного, осознанного и безоговорочного согласия — и это не ограничение. Это признак силы. Признак письма, которое уважает своих персонажей больше, чем жажду сюжета. Что-то перевернулось во мне в тот момент. Это было освобождение от внутреннего надсмотрщика, который шептал: «Здесь нужно жарче, грязнее, отчаяннее». Вместо него пришло понимание: самое отчаянное, — это не насилие, а доверие. Не страсть, рождённая из хаоса и боли, а близость, выросшая из их преодоления. Согласие — не формальность для галочки. Это пространство. И писать это — куда сложнее, куда страшнее и куда честнее. Поэтому так трудно дается возвращение к написанию.  Тем более… Я еще и уделяю слишком много внимания к деталям.  Воздух в спальне после душа был выстиранным. Выстиранным от следов слёз, адреналина, пыли коридоров и угроз. Он висел тёплым паром. Стерильное место ванной комнаты осталась за дверью, а в комнате был мягкий полумрак и тихая, интимная небрежность — сброшенные на пол полотенца, разбросанная одежда, два силуэта на кровати. Они сидели, отдышавшись, оттаивая. Элизабет — в пеньюаре из белого шёлка, который в этом мраке казался самим светом. Он обрисовывал, оставаясь неприкосновенным на живом теле. Мортиша — в чёрном. Такой же тонкий, но уже поглощающий каждый лучик, превращающий силуэт, в вырезанную из темноты фигуру. На их лицах не было масок. Ни косметики, ни привычных масок иронии, высокомерия или собранности. Кожа, очищенная, сияла бледностью, прозрачная у Элизабет и с румянцем на скулах у Мортиши. Волосы, темные и светлые, тяжёлыми, мокрыми волнами лежали на плечах, отдавая влагу ткани и оставляя на ней бесформенные пятна. Графиня откинулась на груду подушек, между её бёдер устроилась Мортиша. Поза возвращения. Она обвила Элизабет руками, вцепившись пальцами в складки белого шёлка на её спине, и прижалась к ней всем телом. Казалось, она пыталась не просто обнять, а впечататься, стереть физические границы, раствориться в этой прохладной, твёрдой уверенности, что её держит. Всего несколько минут назад руки Элизабет промывали, дезинфицировали, бинтовали раны на ведьма — страшные, полосатые отметины материнского воспитания. Ни слова утешения, ни сожаления в голосе. Только действия, без лишнего давления. Доказательство, более громкое, чем любые клятвы: «Я вижу твою боль. Я не отворачиваюсь. И я что-то с этим делаю». И вот теперь, после всего, вампирша не говорила. Её рука медленно гладила мокрые волосы Мортиши. Успокоение через примитивный, заботливый ритм. Она прижимала её к себе. Убежище не предлагалось — оно существовало, и Мортиша могла лишь войти в него и затихнуть. Тишина была густой, настоянный на выпаренной боли и усталости. Она не давила — она обволакивала, позволяя остаткам дрожи в конечностях, кому стыда в горле, паническим мыслям в голове постепенно осесть, устать, уснуть. И эту тишину разрезал голос Элизабет. Не чтобы заполнить пустоту, а чтобы признать происходящее. — Моя нежная… — прошептала она. Ведьма улыбнулась, не открывая глаз. Она медленно, с глубоким, почти стонащим выдохом, приподнялась на локтях. Мышцы спины напряглись. Она открыла глаза. Их взгляды встретились. В глазах Графини была все то же: «я вижу, кто ты есть сейчас, в эту секунду. И принимаю». В глазах Мортиши, ещё отёкших, с красными прожилками усталости, зажглись огоньки. на прикусила нижнюю губу. Жест был не кокетливым, а задумчивым, смущённым перед тем, что она собиралась сделать или сказать. — Знаешь… — начала она, голос, хриплый от молчания и выплаканных слёз, приобрел новую интонацию. Она медленно поднялась, и Элизабет, прочитав это движение, расслабила объятия. Не отпустила, а разжала их, давая пространство, но оставаясь рядом.  Мортиша изменила позу. Она развернулась, спина к вампирше, и снова опустилась. Она легла на неё, откинув голову назад. Её затылок, шея, плечи нашли опору на теле Элизабет.  Графиня немедленно откликнулась. Её руки обвили талию, прохладные ладони легли плашмя на тонкий чёрный шёлк, покрывающий живот. — Мне понравилось, как ты меня держала… — прошептала ведьма. Слова были настолько тихими, что были как вибрация выдоха на коже шеи вампирши. Она выгнула спину, ещё плотнее прижимаясь всей дугой позвоночника, ища максимального контакта, подтверждения реальности. Её руки нашли руки Элизабет на своём животе. Она взяла её ладони, подняла их и мягко, но недвусмысленно прижала к себе на грудь. Графиня замерла. На миг всё остановилось. Губы, вечно прохладные и сухие, коснулись завитка уха Мортиши. — Ведьмочка… — прошептала она. — Сейчас не стоит… — голос вышел выдохом. Губы коснулись виска. — Тебе нужно отдохнуть. — Она скользнула по скуле, оставляя после себя память о прикосновении. — Я не хочу делать тебе больно. — Её «нет» было не отказом, а высшей формой заботы — заботы, которая ставит целостность другого выше собственного сиюминутного импульса или даже выше его искажённой, отчаянной просьбы. Мортиша медленно, с трудом повернула голову. Расстояние между их лицами сократилось до нуля. Они смотрели друг другу в глаза, в взгляде не было диалога. Был молчаливый обмен душой. Губы обеих были чуть приоткрыты — дыхание, ещё неровное и поверхностное, искало выход. Воздух между ними казался заряженным чистым, нефильтрованным присутствием, лишённым прошлого и будущего. И тогда Мортиша дернулась. Она потянулась губами вперёд. Элизабет ответила. Их губы встретились. Поцелуй был… вопрошающим. Не «возьми меня», не «люби меня», а «Чувствуешь ли ты меня?» Мортиша сжала в своих ладонях руки Элизабет. Акт подтверждения материальности. Она мягко, с едва слышным, влажным звуком разъединения, отстранилась. Брови Графини слегка свелись в протесте, она потянулась вслед. Инстинктивный жест утраты. Но на лице ведьмы расплылась улыбка. — На этот раз, — сказала она. Голос, надломленный, приобрёл твердость. — Я действительно хочу. — Она коротко, звонко чмокнула вампиршу в губы. Усмешка, дрогнувшая на губах Элизабет, была лишена привычной циничной надменности. Её руки спустились с груди Мортиши ниже, обвивая талию.  Слом системы. Первый опыт. Графиня сказала «нет». Но это «нет» не оттолкнуло. Оно очистило пространство. Слепой, самоуничтожительный импульс — тот, что толкал, — спал. Его растворила молчаливая забота — прохладные руки, промывающие раны, аккуратные движения бинтов, отсутствие лишних слов. Тело вернулось к базовому состоянию. Оно стало просто плотью. Усталой, ноющей, отяжелевшей, но — своей. Принадлежащей ей, а не её страхам, не её матери, не её роли. И вот они лежат. И от ведьмы ничего не требуют. Ни экстаза, ни ответного пожара, ни исполнения супружеского или любовного долга, ни доказательств преданности через боль. В системе её мира, где любовь была синонимом давления, эта простая близость без обязательств была не просто новым опытом. Это был крах всей прежней жизнь. Первый вдох воздуха в комнате, где раньше не было кислорода. Безопасность. Не как обещание, а как факт. Близость. Не как слияние до потери себя, а как соприкосновение двух отдельных целостностей. И лишь тогда возникло желание. Тело отозвалось только тогда, когда перестало быть заложником, обязательным активом, валютой для покупки внимания или искупления вины. Тепло, разлившееся по жилам, лёгкий спазм внизу живота — это был не сигнал тревоги, не приказ к действию, а чистый отклик организма на безопасность и признание. Не «я должен», не «мне нужно», а просто «я чувствую». Никакого «перехода» от страдания к страсти. Только постепенное, мучительное смещение состояния из одного в другое, где согласие было не дверью, которую открывают, а самой атмосферой, которой наконец-то можно дышать. Просьба о присутствии, а не о теле.  Элизабет обняла её крепче, но её объятие изменило природу. Оно стало… игривым. Не в смысле флирта, а в смысле тактильной радости контакта. Она начала щекотать её шею кончиком носа, тискать бока — движения были лишены какой бы то ни было сексуальной нагрузки. Мортиша хихикнула. Звук, сорвавшийся с её губ, был таким непривычным, таким детским и таким исцеляюще невинным, что на миг показалось, будто он может смыть остатки стыда со стен комнаты. — Ты чего… — прошептала она, попытка вывернуться была кокетливой, но впервые за долгое время — лёгкой. — Милая… — шепот Элизабет был густым, он стёк по коже у самого уха. — Я хочу твоего присутствия. — Пауза. Слова падали неспешно, обретая вес. — Твоей тишины. — Она аккуратно, но с неоспоримой уверенностью, уложила Мортишу на подушки, а сама легла рядом, так что их лица снова оказались друг напротив друга. Ведьма смотрела на неё, улыбка не сходила с губ.  — Твоих чувств. Твоих мыслей. Твоих эмоций. — Каждое слово было мягким, вбивающимся в стену новой реальности. — Тебя. — Она положила ладонь на щёку Аддамс. Прикосновение было одновременно невероятно нежным и невероятно серьёзным. В нём не было собственничества. Было признание. — Не твоего тела. — Она прислонилась к её губам. Поцелуй, который последовал, был продолжением. Логическим, неизбежным продолжением всего, что было сказано и не сказано. Всё, что было «до» — унижение от матери, предательство мужа, собственное падение в пучину отчаяния и грязи, — отодвинулось. Оно не исчезло. Оно стало фоном, контекстом, из которого они обе выбрались на «сейчас». Они не «занимались любовью». Они нежничали. Целовали уголки губ, щёки, сомкнутые веки. Обнимались так, чтобы почувствовать жизнь другого тела — изгиб ключицы, лопатку, линию позвоночника. Прижимались ближе, ища не слияния, а максимального контакта, как два существа, отогревающиеся друг о друге после долгой стужи. Да, возбуждение было. Оно тлело где-то в глубине, тихое, тёплое, не требующее немедленной разрядки. Они пришли к молчаливому, но абсолютно ясному соглашению: сейчас они будут в моменте. Не в бегстве от сознания в оргазм, не в использовании тела как инструмента забвения, а в полном, выстраданном проживании этой близости. Каждое прикосновение, каждый поцелуй был одновременно вопросом и разрешением, проверкой и подтверждением: «Можно здесь?» — «Да. Только здесь. Только так. Только сейчас». И так, в этом медленном осознании взаимного открытия и признания, они наконец нашли позу, в которой их тела сплелись в совершенный, удобный узел — ноги, руки, все изгибы, находящие свои места. Сознание умиротворённое перестало шуметь. Убаюканное безопасностью, принятием и этой новой, невыносимой свободой — свободой быть желанной, не будучи должной, и быть близкой, не теряя себя.  И они уснули. Момент достиг своей кульминации — тишины. Момент, который не требовал развития. Он сам и был целью, конечной станцией в долгом, страшном путешествии этого дня. Надо уделять внимание деталям.  Иногда кажется, будто я делаю недостаточно. Будто скольжу по поверхности персонажа, не вскрывая те слои, которые и создают настоящую боль. Не просто «ей было плохо». А как именно. Как дрожали кончики пальцев. Как слеза не просто катилась, а сперва собиралась комом под нижним веком, прежде чем сорваться. Как мысль не была цельной, а рассыпалась на осколки, которые ранят изнутри. Это и есть работа — не написать сцену, а проявлять, просматривать, переписывать ее до тех пор, пока каждое пятно эмоции не станет видимым и невыносимо реальным при чтении. Да, иногда кажется, что делаешь недостаточно. И, наверное, это единственно, что вдохновляет. Оно заставляет копать глубже. Думать больше. Писать дольше.  …Утро этого же дня… Комната Лиз Тейлор была склепом для усталости, арсенал для поддержания безупречности и, в редкие моменты, — клетка, где можно было снять маску. Сейчас была именно такая минута. Утро вползало в единственное узкое окно серой, безжизненной мутью, подчёркивая убогость обстановки: простая кровать, комод, туалетный столик.  Она сидела на краю кровати, застывшая. В её руках, обычно таких уверенных и точных в движениях, сейчас был зажат листок бумаги. Руки тряслись. Их била мелкая, неконтролируемая судорога, от которой бумага хрустела и мялась на краях. Казалось, сам материал не выдерживал силы её хватки, хотел превратиться в труху, чтобы не нести на себе того, что было на нём написано. Её глаза бегали по строчкам. Сканировали, выхватывали обрывки фраз, которые впивались в сердце. «Моя Любовь»… «душевная связь»… «я люблю тебя»… «меня убили»… «Мортиша»… «напиздела»… «ложь»… «не вини себя». Слёзы накапливались и срывались горячими каплями прямо на текст. Чернила тут же начинали расплываться, превращая признания в любви и предсмертные обвинения в синюшные, уродливые кляксы. Каждая падающая слеза была актом вандализма над этим текстом, попыткой стереть его, уничтожить физически то, что уже невозможно было изгнать из сознания. Она читала. Читала. Читала заново. Каждое предложение по три, по четыре раза. Её ум, отточенный годами распознавания скрытых эмоций и лжи гостей отеля, работал, пытаясь провести экспертизу. Правда ли это? Интонация. Слова «напиздела» — грубые, уличные, так мог сказать Тристан. Оборот «не как к маленькому глупому ребенку» — точное попадание в её тайное, матерински-снисходительное к нему отношение, которое она тщательно скрывала. Деталь про Донована, держащего его взаперти, — логичная, правдоподобная в контексте с его резкой пропажей. Но… «Я люблю тебя. Впервые я чувствую что-то подобное». Это было уже слишком. Слишком пафосно, слишком прямо для того неловкого, грубоватого парня. Или нет? Может, перед лицом смерти и правда срываются все маски, и остаётся только эта голая, инфантильная прямота? Ложь? Но зачем? Кому выгодно? Гомесу? Чтобы стравить её с Мортишей? Мысли путались, натыкаясь на стену непонимания и жгучей, всепоглощающей боли. Сомнения и вера боролись в ней, и каждая новая прочитанная строчка была ударом то по одной, то по другой чаше весов. Здравствуй, Моя Любовь. Я обратил на тебя внимание тогда, на показе. Даже если и не показал этого. Я чувствую, что между нами есть душевная связь и, даже если мы и провели вместе так мало, я хочу сказать тебе.. — я люблю тебя. Впервые я чувствую что-то подобное. Ты относишься ко мне не как к маленькому глупому ребенку, а взрослому мужчине. С тобой я чувствую себя достойным, настоящим, не на побегушках. Почему я пишу тебе, а не говорю лично? Если ты это читаешь, то меня убили. Безжалостно. Мортиша.. эта ведьма.. она не смогла вынести то, что Элизабет со мной, а не с ней. И воспользовалась. Воспользовалась тем, что Графиня ее защищает. Напиздела на меня. Напиздела, что я пытался ее изнасиловать. Это ложь. Я не такой. Я даже пальцем не хотел ее трогать. Пожалуйста, не вини себя ни в чем. Все случилось так, как случилось. Еле выпросил у Донована дать мне листок с ручкой. Он держит меня взаперти, чтобы я не сбежал до приезда Графини. Надеюсь он передаст тебе.. Передаст письмо. Я люблю тебя. Лиз сжала письмо. Она прижала смятый комок бумаги к груди, прямо к тому месту, под которым бушевало что-то горячее, гнев, смешанный с горем и чувством чудовищного предательства. Из горла вырвался надрывной, хриплый взрыд — звук, который не имел ничего общего с её обычным, бархатным тембром. Это был звук рвущихся внутренних связок, звук ломающейся той самой «безупречности». — Конченная сука… — прошептала она, голос был полон такой липкой ненависти, что, казалось, от него почернел воздух в комнате. Слёзы текли уже беспрерывно, смешиваясь со словами. — Две конченные суки. — Она имела в виду Мортишу. И Элизабет. Обе. Одна — за то, что, якобы, совершила. Другая — за то, что поверила, что позволила этому случиться, что стала причиной этой смерти, его смерти. Любовь и боль к Графине, та сложная, преданная привязанность, в этот миг обратилась в свою противоположность — в яростное, неуправляемое презрение. — Я испорчу вам жизнь, — лепетала она, губы дрожали, слова выходили сдавленными, прерываемыми спазмами дыхания. — Так, что вы почувствуете, каково это — когда тебя предают те, кому ты доверяла. Каково это — когда у тебя отнимают самое… — Она не договорила. «Самое» что? Надежду? Иллюзию? Этого глупого, надоедливого, живого мальчишку, который смотрел на неё как на единственный источник света в этом мрачном месте? С резким, механическим движением, она встала. Мятый листок, пропитанный её слезами, был отброшен в дальний угол комнаты. Она грубо, ладонями, вытерла слёзы с щёк, размазав их по коже. Движения были небрежными, грубыми, чужими для неё. В  глазах, на секунду осушённых, не осталось ни привычной теплоты, ни усталой мудрости. Там было только ясное решение. Путаница. Люблю путаницу. Люблю. Это не вранье. Это размытое сознание, которое отказывается складывать все в ровные папки с ярлыками. Оно суть развязки. Да. Потому что развязка — это не титр «Конец», это хриплый выдох, когда все узлы, так туго затянутые логикой, вдруг распутываются. Ком из нервов, обстоятельств и скрытых смыслов. Без нее нет загадки. Смерть скуки. Без загадки нет смысла. Смысл — не ответ. Это дрожь в коленях, когда стоишь на краю вопроса, такого глубокого, что в нем хочется потонуть. И сдохнуть.  Перо царапает бумагу, но я уже там, в той сцене, я — холод в костях Айрис. …После поручения Элизабет… Мороз не снаружи. Он изнутри. Он точит ее. Ее ведут под руку, каждый шаг — предательство собственных мышц. Ее бросает в озноб. Это земля, это закон тяготения и теплообмена мстят ей за ее новый, противоестественный устав. Минус тридцать по Цельсию — это температура вечной мерзлоты, вечного одиночества. К этому не привыкнуть. Особняк давит. Высокие потолки всасывают звук. Звонок — дерзкий, наглый. Потом еще один — уже по живому, нервному. И появляется он, старичок-дворецкий.  — Добрый вечер… Вы кто? — Он не видит их, он видит нарушение гармонии, пятно на картине. Но Донован не слышит вопросов. Он врывается. Усаживает свою мать на кресло. Он не обходится с ней нежно; И она принимает это. Сейчас можно только притвориться, прижавшись к спинке бархатного кресла в чужом особняке, свернувшись в колачик, в комочек. Она пытается стать невидимой уже сейчас, смять себя, спрятать. Дворецкий пытается протестовать, но его перебивает присутствие. Спускается она.  Рамона Ройал. Ее спуск с лестницы — явление. Каждый шаг отмерян, полон скрытой силы. Темнокожая, стройная, высокая. Острые черты лица. Ее кудри — корона хаоса, прекрасного, опасного. Бордовый пеньюар — багряная власть в светлом холле. Она — воплощенная разгадка, которая никогда не даст себя разгадать до конца. — Что тебе нужно? Я же сказала убираться. — Ее голос режет тишину. Взгляд, скользнувший к Айрис, — диагностика. Холодная, мгновенная оценка. — Мэм, вызвать полицию? — старик ищет хоть какой-то привычный протокол для этой ситуации. — Нет, не нужно. Взмах руки. Жест, отменяющий весь внешний мир с его законами. Здесь, за этими дверями, действуют только ее правила. Дворецкий растворяется, как и положено тени. — Ты не нужен Графине, значит не нужен и мне. — Она произносит это как факт. Ее мир черно-бел. Либо ты полезен, либо ты мусор. Взгляд снова тянется к тому комочку в кресле, к Айрис. В нем уже пристальное внимание. — Это кто? — Вопрос, брошенный Доновану, но адресованный самой сути происходящего. Кто этот сгусток холода и страха в моем холле? Он смотрит на мать, потом на Рамону. В его глазах мелькает нечто — не сыновья любовь, а азарт игрока, раскрывающего козырь. — Это моя мать. — Пожатие плечами. Дескать, что тут такого? Просто мама. И затем, с небрежностью. — Она же твой проводник по отелю. — Рамона нахмурилась. Ее прекрасное лицо стало маской недоверия. В ее четкую структуру втиснули нечто абсурдное, нелепое, невозможное. — Что с ней? Он улыбнулся. Улыбка холодная, как температура его матери. — Немного перебрала с алкоголем. Ложь. Грубая, наглая, оскорбительная своей неубедительностью. Она не просто обманывает — она издевается. Губы Рамоны дрогнули в усмешки — это смешок над собственным временем, которое она тратит на эту пару. Она сделала несколько шагов ближе, склонилась, вглядываясь в лицо женщины, в остекленевшие глаза. — Ты ее обратил. — Ее взгляд сдирает невидимый слой с Айрис, видя за дрожью — метафизический холод, за ознобом — насилие над природой. Она видит Преступление. — Чем она мне поможет? — Она выпрямилась, взмахнув рукой в шикарном, раздраженном жесте. — Разгневает Графиню? Ты же знаешь, как она к этому относится. — Гнев отстраненный, почти профессиональный. Ее беспокоит не моральная сторона, а практическая. Это — брак. Неуместный, опасный, глупый поступок. Он сделал шаг к ней. Сократил дистанцию. Его голос понизился, стал интимным, ядовитым. — Верно. Он признает. Он соглашается со всем. Да, обращение запрещено. Да, Графиня разгневается. Да, это безумие. — Но моя мать… невидима. Ее никто не замечает. И не заметит. Он взял хрупкость, немощь, социальную невидимость старой женщины и усилил ее в тысячу раз вирусом не-жизни. Он создал призрак. Того, кто проходит везде, потому что на него не смотрят. Даже вампиры? Особенно вампиры, с их вечным снобизмом, с их высокомерным взглядом, скользящим поверх «мебели». Рамона замерла. Ее взгляд метнулся от его уверенного лица к сжавшейся в кресле Айрис. В ее глазах происходила буря. Гнев сталкивался с холодным расчетом. Омерзение — с любопытством. Четкие линии ее мира расплывались, образуя ту самую загадку. А в сердцевине этой загадки, этого клубка противоречий, вдруг возникал смысл. Чудовищный, извращенный, но — смысл. Фильмы тоже не выпускали по порядку событий. По правильной хронологии. Память не слушается сценария. Она хватает обрывки и только потом, с опозданием в несколько ударов сердца, понимаешь, какой разговор привёл к этому молчанию. Сначала приходит чувство — острый стыд, нежность, тошнотворный страх, — и лишь затем его обстоятельства. Потому и написанные сцены рождаются не в строгой последовательности, а как приходят — выхваченные из тьмы, требовательные и незавершённые, чтобы собрать их смысл позже, издалека. …Перед уездом Графини… Воздух в спальне был выдохнутым до дна табачной сладости, пропитанный потом, запахом кожи Они лежали, сплетённые в неловком узле рук и ног. Тристан смотрел в потолок, но взгляд был пустым и направленным вовнутрь, туда, где бушевал и только сейчас стихал шторм противоречий: тепло её бедра, неестественная мягкость подушки под головой, колючая мысль о том, что теперь всё изменилось. — Никогда ещё мне не было так... спокойно, — выдохнул он. Слова вышли тихо, с изумлением.  Лиз приподнялась на локте. Движение было плавным. Простыня сошла с плеча, открыв матовую бледность кожи. Она смотрела на него всей застывшей маской лица. Затяжка оранжевым уголёчком осветила скулу, тень ресниц на щеке, влажный блеск чуть приоткрытого рта. — Льстишь? — голос был низким, пропахшим дымом и усталой нежностью. Дым она выпустила прямо в пространство между ними.  Он заставил себя встретить её взгляд. И в его глазах было что-то размороженное, почти растерянное. — Правда. С тобой... мне хорошо. — Усмешка Лиз стала чуть шире, но не добралась до глаз. — Ты — сирота, — мягко произнесла она, в этих словах прозвучала вся бездна понимания, одиночества, странной власти. — А я — мама и папа в одном лице. — Она отвернулась, разрывая хрупкий контакт. Рука потянулась к тумбочке — движение точное, привычное. Длинные пальцы нашли пепельницу. Тристан следил за линией её предплечья, за игрой сухожилий, и думал. Мысль пробивалась тяжело, сквозь туман нового ощущения. — Я же... не гей, верно? — спросил он. Вопрос повис в воздухе наивно и прямо, но в голосе не было смущения. Была простая, почти детская потребность обозначить границы того, что их только что связало. Она с силой вдавила окурок, и короткое шипение прозвучало как точка. Повернулась и снова легла к нему, тело заполнило образовавшуюся пустоту. Она обняла его так, как обнимают что-то очень ценное. — Наличие члена у меня не перекрашивает тебя в другие цвета, — сказала она, положив ладонь ему на грудь. Она слушала его искусственную, медленную имитацию дыхания. — Я — женщина. Гетеросексуальная. — Тристан улыбнулся. Улыбка на секунду коснулась его губ, и тут же погасла, сменившись тяжестью. Радость здесь была незаконной. — Нам нужно уехать, — сказал он, садясь и отдаляясь. Его спина напряглась, опираясь на изголовье. — Я хочу остаться с тобой. Но если Она узнает... — Ей знать не обязательно, — перебила его Лиз. Голос стал твёрдым, лишённым колебаний. Она тоже села, обхватив колени руками. — Пока что. - Она повернулась к нему, в взгляде была смесь просьбы и уверенности. — Но меня она поймёт. — Ты уверена, что она не догадается? Это... неправильно, — прошептал он. В шёпоте звучал страх перед той, чьё зрение проникало сквозь стены и намерения. Лиз усмехнулась.  — Я столько для неё сделала, — сказала она, в интонации на миг прозвучала усталость. — Она позволит мне немного счастья. — Она замолчала, опустив глаза на свои сплетённые пальцы.  — С тобой... — голос сорвался, стал тише, обнажённым, — я действительно чувствую себя счастливой. — Эти слова, такие простые на миг растопили лёд. Тристан улыбнулся снова, и улыбка на этот раз осталась. Он наклонился, его движение было тихим решением. Поцелуй, который он подарил ей, был нежным, полным хрупкой, украденной надежды. Она ответила ему. Медленно, глубоко, как будто пытаясь вдохнуть в себя и сохранить. — Значит, дождёмся её возвращения? — спросил он, отрываясь всего на сантиметр. Она кивнула и снова притянула его к себе, поцелуй стал глубже, отчаяннее. — Нам некуда бежать. И не за чем. — Но в её поцелуе, в цепкости её рук, впившихся в его спину, не было покоя. Была отчаянная решимость не видеть дальше этого момента. Они не строили планов. Они отгораживались от будущего этой кроватью, этим дымом, этим мимолётным союзом — шаткими баррикадами против неизбежного, чьи шаги уже отдавались эхом в предрассветной тишине. Их близость была не началом, а передышкой. Сладкой, горькой, прекрасной и обречённой паузой перед тем, как хронология жизни безжалостно выстроит все события в одну прямую линию, и этот миг останется в памяти, как болезненная, стыдная и невероятно нежная точка вне времени. Хотя, знаете что? Я беру слова назад. Осознание дереализации, выхода за пределы собственного повествования, — это и становится самым строгим внутренним критиком. Позволить себе потеряться в сюжете, растворить границы между вымыслом и тем, что я чувствую, — это и есть высшая степень соблазна. Недисциплинированное, грешное погружение в сам процесс, где я одновременно и Бог, и самая растерянная из своих персонажей. И именно там, в этой точке потери себя, рождается самая трудная правда — не в глобальных замыслах, а в слезе, которая катится не потому, что должна, а потому, что больше не может не катиться. В моей слезе, пока я пишу этот блядский текст.  Бар погружался в свой привычный мрак. Айрис сидела за стойкой, но её поза была не позой сидящего человека. Это было съёживание, физическое воплощение попытки втянуть себя внутрь, свернуться. Дрожь, исходившая от неё, была не видимой глазу — её можно было уловить лишь по неостановимому, мелкому звону хрустальной подвески на её браслете, бившейся о стойку. Вся поверхность, каждый миллиметр кожи, казалось, был лишён защитного слоя, обнажая сплетение оголённых нервов.  Лиз была её полной противоположностью. Она стояла за стойкой, руки двигались без суеты: лёд, хрустнув, падал в шейкер, затем мерный стук ложки о хрусталь. Она сканировала Айрис. Взгляд был неодушевлённым, оценивающего степень повреждений перед неизбежным вмешательством. — Выглядишь ущербно, — произнесла Лиз. Голос был лишён интонации — ни сострадания, ни насмешки, лишь констатация факта. Она закончила размешивать мутно-рубиновую субстанцию в бокале. Айрис метнула в её сторону взгляд — быстрый, скользящий, полный испуга. Взгляд существа, загнанного в угол, которое уже перестало искать выход и лишь ждёт последнего удара. — А ты… ты всегда одинаково-безупречно. Как последняя мразь, — выдохнула она, запутавшись в пледе. Слова вышли сдавленными, липкими от самопрезрения. Из тени, из той самой зоны, где тьма была особенно густой, материализовалась Салли Маккенна. Она проявилась, становясь всё четче, её чёрное платье сливалось с полумраком, и лишь лицо плыло в воздухе. Глаза, сухие и горящие неестественным блеском, были прикованы к Айрис. — Я лелеяла надежду, что твоё жалкое лицо навсегда останется за пределами моего зрения, — произнесла она, опускаясь на соседний барный стул. Звук голоса был тихий, но от этого ещё более пронзительный. — Но твой мальчик… устроил кровавую хуйню и всё испортил. — Её движения были медленными, театральными. Она извлекла из складок своей шубы пачку сигарет, оттуда достала зажигалку. Щелчок и пламя осветило её губы, прежде чем коснуться кончика длинной сигареты. Лиз, не отрывая безразличного взгляда от своих рук, долила в бокал Айрис ещё немного жидкости. Она легонько подтолкнула его к краю стойки. — Выпей. Это не улучшит твоё положение, но сделает его переносимым, — бросила она. Айрис с жадностью ухватилась за хрустальную ножку. Первый глоток был разъедающим — он прожигал пищевод холодным огнём, а затем растекался по венам, превращаясь в удушающую волну тепла. Оно не приносило облегчения — оно парализовало. Оно вымывало из мышц остатки панического трепета, подменяя его слабостью, которая заставляла тело обмякнуть, а разум — утонуть в сладковатом тумане. Она издала длинный, сдавленный выдох, и плечи, наконец, рухнули вниз. — Как… приятно. Что это? — Лиз позволила уголку своего рта дрогнуть в подобии усмешки, но глаза остались плоскими. — Заначка Графини. — Айрис подавилась, резко выдохнув воздух с остатками аромата — медным, терпким, с послевкусием чего-то безвозвратно живого. Ужас, чистый и детский, мелькнул в широко раскрытых глазах, сделав их огромными и пустыми. — Я… я пью кровь? — Салли щёлкнула зажигалкой снова, хотя сигарета уже была зажжена. Пламя осветило её лицо, выхватив из мрака кривую, безрадостную улыбку. — Разумеется, дурочка. А что ты ожидала найти в доме, где все стены пропитаны ею? Лимонад с мятой? — Она выпустила струйку дыма, наблюдая, как та обвивается вокруг бледного лица Айрис. Лиз слегка покачала головой, в этом движении была целая вселенная холодного презрения. — Я, к сожалению, твою новую… сущность чувствую теперь на расстоянии. Как запах гнили, — она сделала лёгкий, отстранённый жест рукой. — Руки так и чешутся свернуть тебе шею. Чисто рефлекторно. — Было бы… милосердно, — прошипела Айрис, в голосе не было силы, только усталая, пьяная покорность судьбе. Она снова приникла к бокалу.  — Элизабет, — произнесла Салли на выдохе, растягивая каждый слог, смакуя имя на языке. Дым кольцами уплывал к потолку, растворяясь в темноте. — И Мортишу, — добавила она уже почти шёпотом. — Что, собственно, нас удерживает? — спросила Лиз. Вопрос прозвучал как спокойное, логическое заключение, следующее из всего предыдущего молчания. Три женщины переглянулись. Взгляды скользнули, столкнулись. — И как мы это… провернём? — усмехнулась Айрис, усмешка была пьяной, блаженно-глупой. Она сделала ещё один глубокий глоток, уже не чувствуя вкуса. Салли медленно провела по ним обеим взглядом и из глаз понеслись слёзы. Они были медленными, текли, будто плакала та пустота, что пряталась в ней. — Отель станет нашим, — прошептала Лиз. — Больше никаких приказов для тебя, Айрис. Ты будешь королевой в своих руинах. — Она перевела взгляд на Маккенна. — А у тебя будет вечная, неограниченная возможность мучить свою… одержимость. День за днём, ночь за ночью. — Салли нахмурилась. — Я ею не одержима, — выдохнула она, в тоне прозвучала хриплая, застарелая ложь, которая была ей самой противна. Голос дрогнул, обнажив ту самую рану, которая не заживала, а лишь глубже врастала в душу. Айрис фыркнула, ядовитый смешок вырвался у неё из горла. — Конечно. Поэтому первым делом сейчас подумала о ведьме, — пробормотала она, уже почти не разжимая зубов, делая очередной глоток. Салли глубоко, до хрипа, затянулась, будто дым мог сжечь комок отчаяния, застрявший в горле. Она медленно, с невероятным усилием, перевела свой влажный взгляд на Лиз. В глазах была не просто ненависть, а жажда — жажда увидеть в другом такую же глубину падения, чтобы не чувствовать себя в нём одинокой. — А ты? — прошептала Салли, голос был едва слышен над тихим шипением табака. — Ты обретёшь наконец то, что ищешь? Свою… месть, Лиз? — Женщина за стойкой замерла. Кивок признания. В глазах была лишь пустота, которую теперь предстояло наполнить холодом совершённого выбора. — Нам нужно поговорить с Гомесом.  Правда в том, что жестокость и грубость сюжета — это лишь фон, на которой ярче всего видна хрупкость. И то, что получается в таком ключе у меня лучше всего, — секс. Момент, когда один человек добровольно сдаёт оружие своих травм и позволяет другому просто прикоснуться к сломанным краям, не причинив новой боли. Именно в таких сценах и живёт настоящая, невыносимая эмпатия. Потому что показать близость после долгого одиночества — значит показать, насколько глубоким было это одиночество. Каждое прикосновение — это ответ на тишину, которая была до него. Сознание Мортиши Аддамс вернулось невесомым всплытием из глубин беспамятства, лишённого сновидений. Оно было настолько глубоким, что граница между сном и явью стёрлась, растворилась. Не было вчера — ни острых осколков, впившихся под кожу, ни привкуса страха на языке, ни привычного кома тревоги у основания горла. Существовало только «сейчас». Она мягко открыла глаза. Полумрак спальни на этот раз ласкал взгляд. Взгляд, ещё мутный от остатков сна, безошибочно нашёл в этом мягком мраке Элизабет. Вампирша лежала на спине, безупречно прямая, одна рука откинута на подушку, другая лежала на собственном плоском животе. Её профиль был обращён к потолку. Черты — высокие скулы, прямой нос, чуть впалые щёки — казались застывшими в вечном спокойствии. Грудь не поднималась в такт дыханию, ресницы не дрожали. По лицу ведьмы, сама собой, без ведома её воли, поползла улыбка. Не та кривая, защитная усмешка, к которой она привыкла, а что-то другое — лёгкое, тёплое, робкое. Она коснулась уголков губ, чуть приоткрыла их, осветила изнутри всё её исхудавшее, отёкшее от слёз лицо. Желание прикоснуться, закрепить эту хрупкую реальность, было сильнее мысли. Она медленно, боясь разрушить сон, потянулась вперёд, намереваясь лишь коснуться, чуть дыша, краешка тех прохладных губ. Но Элизабет опередила её. Не открывая глаз, без малейшего предварительного напряжения мускулов, она повернула голову и встретила губы Мортиши в самом центре пути. Прикосновение было настолько точным, что тело ведьмы содрогнулось. Это был рефлекс существа, чьи желания никогда не предвосхищали, а лишь отбрасывали прочь или использовали против него. И в тот же миг, в следующий бесконечно малый промежуток времени, всё её существо обмякло, растворилось перед этой немой уверенностью. Она отдалась поцелую полностью, он был долгим. Это было неторопливое, внимательное исследование. Губы Элизабет казались удивительно мягкими и податливыми. Движения были влажными, тёплыми, наполненными тихими, интимными звучаниями — едва уловимым шорохом отрыва, мягким причмокиванием, глухим звуком языка. Эти звуки, неприличные и прекрасные в своей откровенности, наполнили комнату. И тогда, в самую гущу этого влажного, серьёзного диалога, Мортиша впустила смех. Она хихикнула прямо в чуть приоткрытый, серьёзный рот вампирши. Эффект был мгновенным и абсурдным. Струйка воздуха, вытолкнутая смешком, наполнила рот Элизабет. Её щёки неестественно раздулись, как у ребёнка, набравшего полные щёки воздуха. Графиня открыла глаза. В тёмной глубине её зрачков мелькнула секунда чистого недоумения, и следом — стремительное театральное негодование. Она нахмурилась и устремила на Мортишу взгляд, полный ледяного презрения… и не выдержала. Из её собственного горла вырвался тихий, сдавленный звук — нечто среднее между фырканьем и хихиканьем. Один. Потом ещё. И вот они уже обе лежат, плечом к плечу, их тела сотрясаются от беззвучных, давящих спазмов смеха. Слёзы выступили на ресницах Мортиши, а Элизабет, казалось, на миг забыла, как держать своё безупречное, вечное лицо. Когда волна отступила, оставив после себя лишь лёгкую дрожь в мышцах живота, Мортиша перекатилась на бок. Она перевалилась и улеглась сверху на вампиршу, мягко придавив тело под собой. — Ты давно не спишь? — выдохнула она, голос, охрипший от долгого молчания и смеха, прозвучал хриплым, доверительным шёпотом прямо над лицом Элизабет. Графиня улыбнулась, глядя на неё снизу вверх. — Проснулась вместе с тобой, — ответила она так же тихо, её рука поднялась, пальцы нашли непослушную прядь тёмных волос, прилипшую ко лбу Мортиши. Она убрала её, заведя за ухо. Большой палец задержался, и с невероятной, почти неосязаемой нежностью провёл по выпуклости скулы. Мортиша замерла под этим прикосновением, и робко, словно всё ещё не веря в своё право, она снова потянулась вперёд. Они сблизились с неспешной медлительностью, позволив губам встретиться в лёгком, пробующем соприкосновении. И поцелуй начался снова. Но его характер преобразился. Исследовательская осторожность сменилась уверенным узнаванием. Плавность перетекла в глубокую, осознанную настойчивость. Дыхание, вначале ровное и спокойное, начало менять свой ритм — становилось глубже, прерывистее, превращалось в серию коротких, горячих выдохов в пространство между губами. Тихая комната наполнилась звуками: приглушённые всхлипы на вдохе, низкие, гортанные стоны, смазанные влажные звуки соединения и разъединения, оглушительно громкий в этой тишине стук собственной крови в ушах Мортиши. Они не останавливались. Инстинкт, древний и безошибочный, взял верх над рефлексией. Руки Мортиши, двигаясь как бы отдельно от затуманенного сознания, нашли запястья Элизабет, лежащие по бокам от её головы. Её пальцы обхватили их. Медленно она прижала кисти к поверхности подушки, над головой вампирши. Графиня не сопротивлялась. Её тело ответило своим, более изощрённым и точным ходом. Она плавно согнула одну ногу в колене, бедро вдвинулось в пространство между ног ведьмы. Из груди Аддамс вырвался звук — мычание, которое было тут же поглощено, принято и возвращено губами Элизабет в виде более глубокого, влажного поцелуя. Воздух в комнате казался истощённым, выпитым ими до дна. Мортиша, в попытке ухватиться за что-то материальное, инстинктивно усилила хватку на запястьях Элизабет. Её пальцы впились в прохладную, тонкую кожу с отчаянной силой. Графиня восприняла это как сигнал. В ответ её бедро применило более решительное давление. Реакция Мортиши была мгновенной и чисто физиологической: её тело выгнулось в мелкой дуге, таз непроизвольно дёрнулся назад. Не в силах противостоять нахлынувшей волне ощущений, она начала слегка, почти незаметно ерзать, совершая крошечные, беспомощные движения бёдрами в поисках хоть какого-то успокаивающего трения, облегчающего томительную, сладостно-невыносимую стянутость внизу живота. В этот миг что-то сместилось в вампирше. Не в её теле, а в том, что скрывалось за безупречной маской. Её сознание, древнее и многослойное, на мгновение сфокусировалось вовнутрь. Она прислушалась к темным, глубинам внутри себя, к тому первобытному инстинкту, что дремал веками. К иному, более сложному голоду, пробуждённому этой отдачей. Она проверяла его и он присутствовал. Тлел. Но не как пламя, требующее немедленной жертвы, а как ровное, глубокое тление зарытого в пепел уголька — контролируемое, почти незаметное, но дающее устойчивое тепло. Этого было достаточно. Более того — это было идеально. Она могла быть здесь, полностью присутствовать, не превращаясь в другую.  Одно мгновение. Промежуток времени, неощутимый для смертных нервов, но вполне достаточный для скорости, с которой мысль превращается в действие в существе, подобном ей. Пространство в комнате не изменилось, но их положение в нём перестроилось. Воздух сместился, и Мортиша обнаружила себя в новой точке реальности: Элизабет теперь полусидела, опираясь на груду подушек, а она сама оказалась зажатой между её бёдер, прижатая спиной и лопатками к прохладной, твёрдой груди вампирши. Ведьма тяжело дышала, её сознанию потребовалось несколько долгих секунд, чтобы просто осмыслить новую перемену, понять, как её тело теперь расположено в этом объятии. Её мышцы на миг обмякли, приняв, подчинившись новой воле. Руки Элизабет, теперь свободные, начали своё медленное, преднамеренное движение. Они спустились по её бокам, и их прохлада легла на талию. Мортиша посмотрела вниз, на эти бледные, изящные пальцы, лежащие на её животе. Она наблюдала.  Элизабет наклонилась. Её губы коснулись виска Мортиши. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было вопросительное утверждение, переданное кожей к коже: «Ты хочешь этого?» Ответом стало полное, безоговорочное расслабление. Мортиша размягчилась, вливаясь в контуры тела, державшего её. Вся воля, вся остаточная тревога утекли. Она запрокинула голову назад, затылок нашёл углубление между ключицей и плечом вампирши, и выгнула шею, подставляя горло в жесте предельной, почти не мыслимой уязвимости и доверия. Её спина выгнулась, прижимаясь к Элизабет ещё плотнее, а грудь приподнялась, ещё откровеннее подставляя своё тело вниманию и воле другой. Губы Графини коснулись плеча. Пальцы на талии пришли в едва заметное движение. Они нашли тонкие шёлковые завязки пеньюара. Не торопясь, она начала их развязывать. Один узел поддался. Другой. Материя, лишённая поддержки, сама разошлась в стороны, мягко соскользнув с плеч Мортиши и обнажив её тело. Теперь губы нашли щёку Мортиши. И снова — это были не жаркие, страстные поцелуи, а медленные, нежные, повторяющиеся прикосновения. Поцелуи-утешение. Поцелуи-забота. Каждое касание уст было беззвучным обетом, выжженным на коже: «Я здесь. Я контролирую каждый импульс. Я остановлюсь в тот миг, когда почую малейшую тень сомнения в тебе, даже если ты не произнесешь ни слова». И именно в этой сдержанности, и рождалось то незнакомое Мортише чувство — не просто безопасности, а священной неприкосновенности. Аддамс тяжело, с присвистом дышала. Каждый вдох был короче выдоха, её грудь вздымалась и опадала неровным ритмом. Она повернула голову, прерывая безмолвный диалог поцелуев на щеке, и нашла взгляд Элизабет. Их глаза встретились, сцепились. Секунда. Другая. В этом молчаливом, напряжённом зрительном контакте передалось всё — глубокое доверие, окончательное разрешение, тень врождённого страха и трепетное ожидание того, что последует. И тогда Мортиша сама своими губами нашла губы вампирши, инициируя поцелуй. Это было не просто принятие её воли — это было соучастие, утверждение собственного желания. Они сплелись воедино, и этот поцелуй был глубже, осознаннее, наполненным взаимным пониманием. В тот же самый миг, словно дождавшись именно этого, правая рука Элизабет, до этого скользившая по обнажённому, идущему мурашками боку Мортиши, достигла своей конечной цели. Длинные пальцы нашли набухший и пульсирующий от возбуждения клитор. Прикосновение было нежным. Она начала описывать медленные, терпеливые, сосредоточенные круги, не увеличивая нажима, лишь изучая отклик, давая нервным окончаниям привыкнуть.  Зрачки Мортиши закатились вверх. Это было невольное движение, признак того, что высшие отделы сознания начали отключаться, уступая власть примитивной волне ощущений, поднимающейся из самых глубин. Её тело само раздвинуло ноги шире. Пальцы Элизабет продолжали свои круги. Каждое движение было продуманным, исследующим малейшие изменения в пульсации крови под ней. Но терпение имеет свой предел. Спустя несколько минут, которые для Мортиши растянулись в вечность, её бёдра, до этого лишь слабо подрагивавшие в такт дыханию, начали двигаться осознанно. Сначала это были робкие, почти извиняющиеся колебания, затем они обрели чёткий, настойчивый ритм, начав диктовать темп круговым движениям. Требованием. Они просили. Они демонстрировали направление, силу, необходимое качество прикосновения. Из груди начали вырываться тихие, прерывистые стоны. Они тонули, растворялись в поцелуе, который Элизабет всё ещё удерживала. Вампирша позволила себе отстраниться ровно настолько, чтобы разомкнуть губы и взглянуть. Её взгляд скользнул по лицу Мортиши: запрокинутая голова, обнажённое, пульсирующее горло, губы — опухшие, влажные, сияющие от слюны и её, и вампирши, полуоткрытые. Элизабет закусила свою нижнюю губу, почувствовав, как кончик клыка впивается в нежную плоть, пробуждая знакомый, металлический привкус. Сдавленно выдохнув, она вновь приникла к её рту для короткого, небрежного чмока. Взгляд метнулся вниз, к основанию своего запястья. Она прижалась виском к виску ведьмы и закрыла глаза. Она вслушивалась. В каждый сдавленный полустон, рвущийся из горла; в каждый прерывистый, хриплый вздох; в учащённое, сбивчивое дыхание, превратившееся в серию коротких, обжигающих выдохов. Она слушала яростный стук сердца. Она вдыхала её запах. Этот запах был подобен феромону, раскаляющему до бела те древние цепи в её мозгу, с которыми приходилось бороться с каждой новой секундой, с каждым новым вздохом. Чувствовала, как бёдра начинают содрогаться мелкой, неконтролируемой дрожью. Как мышцы внутренней поверхности бедра и живота напрягаются. Как ритм дыхания окончательно сбивается.  — Быстрее… — просочилось сквозь стиснутые зубы ведьмы. Надтреснутый приказ, выдохнутый прямо в ушную раковину Элизабет. И вампирша подчинилась. Она дала ей то, чего жаждало её тело. Ритм её пальцев изменился — стал быстрее, приобрёл целенаправленную, механическую эффективность.  Рука Аддамс, до этого беспомощно лежавшая на простыне, дёрнулась в судорожном порыве. И будто в ответ на этот жест пространство комнаты изменилось. Тяжёлое зеркало на скрытых колёсиках, притаившееся у громадного шкафа, с тихим скрипом само выдвинулось и замерло прямо перед ними. Его поверхность теперь отражала их сплетённые тела во всей непристойной откровенности. — Я хочу смотреть на тебя… — прошептала Мортиша, в шёпоте звучала не только жажда, но и вызов, тёмное любопытство. Она желала видеть не только своё собственное преображённое наслаждением лицо, но и лицо своей вампирши. Видеть её глаза в тот самый миг, когда та потеряет над собой власть. Элизабет резко, с силой выдохнула воздух через нос. Это было немое, яростное проклятие. Теперь испытанию подвергнется не только её обоняние, слух и осязание, но и зрение. Ей придётся смотреть. Смотреть, как искажается экстазом это лицо, как блестят слезами и страстью глаза, как губы раздвигаются в крике. Эта визуальная исповедь, отражение собственного воздействия было в тысячу раз опаснее, чем всё предыдущее. Оно раскаляло тот древний, усмиряемый инстинкт до белого каления. Борьба с желанием не просто коснуться, а вонзиться, пометить, присвоить, поглотить становилась с каждой секундой невыносимой пыткой. Каждый нерв в её мёртвом теле кричал от напряжения. — Ты намеренно это делаешь… Ты ведь прекрасно понимаешь… — начала тихо, сквозь плотно сжатые челюсти, Элизабет. Ведьма перебила её, слова вырывались наружу горячим, бессвязным потоком, смешиваясь с прерывистым дыханием. — Да… да, чёрт возьми, конечно понимаю… — она почти задохнулась, ловя воздух. — Ускорь… Я хочу видеть… как эта тварь смотрит на меня сквозь твои глаза… — Она нарочито, демонстративно раздвинула ноги ещё шире перед взором зеркала, предлагая отражению — и тому, кто смотрит из глубины тёмных зрачков Элизабет — не просто образ, а саму суть своей уязвимости, своего трепета, своей безудержной, требовательной жажды. Графиня зажмурилась на долю секунды, будто она пыталась отгородиться от наваждения, сдержать то самое, поднимающееся из самых тёмных, забытых глубин её существа. И открыла глаза. Взгляд, лишённый теперь всякой маскировки, полный нечеловеческого голода, впился в отражение в зеркале. И она ускорила движение пальцев. Оно стало быстрым, безжалостно точным, отбросив последние остатки сдерживающей нежности.  — Играешь с огнём, ведьмочка… — голос Элизабет вырвался из глубины грудной клетки, просочившись сквозь плотно сжатые зубы как низкое, угрожающее шипение. Это была не метафора, а констатация физического закона, переведённая на язык плоти. Каждый слог был наполнен трезвым осознанием той грани, к которой они приближались, и предупреждением о цене её пересечения. Мортиша ответила беззвучной усмешкой. Её тело, уже охваченное мелкой дрожью надвигающейся разрядки, всё ещё подчинялось воле. — Смотри на меня… — выдохнула она. Её позвоночник изогнулся, выставляя напоказ в зеркале каждую деталь: горло, грудь с набухшими сосками, тремор мышц живота. — Смотри… не отрываясь. — Графиня резко, почти судорожно качнула головой — жёсткий, отрицательный жест, направленный внутрь себя, против того древнего, что начинало пульсировать в такт её движениям. С усилием, которое можно было видеть — по напряжению мышц её челюсти, по тени, пробежавшей в глубине зрачков, — она заставила себя поднять веки и устремить глаза на зеркало. Её дыхание начало предавать её. Оно стало глубже, потеряло свой искусственный ритм, превратившись в серию прерывистых, шумных вдохов и выдохов. Виной тому была картина в зеркале — картина и та невыносимая, пьянящая близость, которая теперь имела и своё визуальное, удвоенное отражение. — Если я выдержу… — слова прозвучали тихо, вязко, прилипчиво, когда она приникла губами к шеи Мортиши. Она не целовала — она вдыхала. Втягивала в себя её запах. — …то отдеру тебя за это… — закончила она, и чтобы сделать угрозу осязаемой, зубы, слегка, ласково впились в шею. Реакция была мгновенной, тело под ней выгнулось в ещё более тугую, неестественную дугу, из   горла вырвался короткий, хриплый, сорвавшийся вопль, который она не смогла и уже не пыталась заглушить. — И ты… не отрывайся… — прошептала Элизабет прямо в ухо. Шёпот обволакивал сознание, лишая его последних намёков на сопротивление. Аддамс медленно, с усилием, приподняла веки. Её взгляд, затянутый влажной пеленой накатывающего оргазма, но сохранивший где-то в глубине острый, осознанный огонёк, нашёл в зеркале и ухватился за взгляд Элизабет. Они смотрели друг на друга фокусируя и умножая интенсивность момента. Движения руки ускорились, потеряли часть своей выверенной точности и наьрали интенсивности. Она наблюдала, как от этого изменения мгновенно меняетсяотражение лица ведьмы: рот распахнулся, глаза закатились, брови поползли вверх. Она видела и это зрелище подливало масла в тот внутренний, тлеющий огонь, заставляя пальцы двигаться быстрее, глубже, безжалостнее.  Правая рука Мортиши вцепилось в бедро Элизабет. Пальцы впились. Врезались в мышцу, сжимая с силой, которая говорила о попытке впечататься. Левая рука Графини, до этого лежавшая неподвижно, пришла в осознанное движение. Она опустилась на обнажённую, вздымающуюся левую грудь Мортиши. Ладонь полностью обхватила ее, вес и температура заставили ведьму вздрогнуть всем телом. Мортиша издала протяжный, хриплый стон, глаза снова закатились под веки, уносясь в темноту, но её сознание, прикованное приказом, отчаянно цеплялось за отражение в зеркале. — Старайся не отрываться от меня, — прошептала Элизабет прямо в ухо, губы, произнося эти слова, уже скользили по мокрой коже шеи, спускаясь к углублению ключицы. Она целовала, влажные, жадные прикосновения, почти укусы, оставляющие следы. И всё это время её собственный взгляд был прикован к зеркалу, к отражению лица. Пальцы э левой руки пришли в действие. Большой и указательный нашли распухший сосок, уже твёрдый. Началась медленная игра: лёгкое сжатие, вращение подушечками пальцев, щипок, достаточно резкий, чтобы вырвать новый, обрывистый звук из горла ведьмы, и снова ласковое, успокаивающее поглаживание. И в то же время пальцы правой руки ускорили свой бег, нажим стал требовательным. Ритм сменился на частые, отрывистые, вибрирующие удары. Мортиша почувствовала, как тело отозвалось на это двойное наступление. Стенки влагалища непроизвольно сжались, пытаясь поглотить источник этих ощущений. Это был рефлекс, крик плоти, которая, достигнув предела, требует не просто продолжения. Боль и наслаждение сплелись в узел где-то в самом низу живота, каждое движение пальцев Элизабет затягивало его туже, заставляя Мортишу выгибаться, и взгляд, полный мольбы, до сих пор оставался прикованный к отражению глаз вампирши в зеркале. Зрачки Графини пульсировали. Ритмичное сужение и расширение, как будто за её глазами билось второе, дикое и древнее сердце, прорывающееся сквозь абсолютный контроль. Аддамс уловила это. Левая рука метнулась вверх, пальцы впились в шею вампирши. Они ухватились за прохладную кожу, и притянули это лицо к себе. Она сама подняла голову, превозмогая тяжесть накатывающего блаженства, и в упор, с расстояния, на котором смешивалось дыхание, встретилась с Элизабет взглядом. Она наблюдала, как эти зрачки сужаются, выдавая вспышку чего-то острого, и снова расползаются, поглощая радужку, демонстрируя борьбу.  — Поцелуй… — выдохнула Мортиша. Слово вышло влажным приказом. Вампирша начала сжимать челюсти. Скулы выступили под кожей так резко, что, казалось, вот-вот её разрежут. Мускулы заиграли вдоль линии челюсти. Она резко, с шипящим звуком, выдохнула через рот. И подчиняясь губы нашли губы ведьмы. Мортиша закатила глаза, погружаясь в слепящую тьму чистой сенсорной перегрузки. Элизабет зажмурилась, чтобы сосредоточиться. Чтобы ощутить на своих губах, на языке, на нёбе каждый чужой стон — как физическую вибрацию, исходящую из глубины горла Мортиши и передающуюся ей через влажное соединение, становясь почти её собственной внутренней дрожью. Она чувствовала мелкую, неконтролируемую дрожь, сотрясающую каждую мышцу тела, прижатого к ней, ловила каждый короткий выдох, который смешивался с её собственным, теперь таким же прерывистым и шумным. Мортиша сильнее впилась в бедро вампирши правой рукой. Она начала чувствовать, как тот клубок ощущений сжимается. Её бёдра начали совершать волнообразные движения. Они шли навстречу пальцам Элизабет, настойчиво, требовательно. Она промычала прямо в губы вампирши — низкий, гортанный звук, в котором смешались последняя мольба, предупреждение и отчаянная готовность. В ответ Графиня до боли сжала её грудь,  игра с соском превратилась в быструю стимуляцию. Вся нежность испарилась, осталось лишь действие, направленное на то, чтобы подтолкнуть, ускорить, добить. Внезапная паника потери дыхания, даже здесь, на самом краю, охватила Мортишу. Инстинкт самосохранения, глубже желания, заставил попытаться отстраниться, отвоевать глоток воздуха. — Подожди, я скоро… — прошептала она обрывок мысли и попыталась отвернуть голову. Графиня переместила свою левую руку, взяв ею подбородок ведьмы. Пальцы сжались, фиксируя лицо, лишая возможности отвести взгляд или отвернуться. Она приподняла голову, заставив снова встретиться глазами, и прошептала прямо в губы, на расстоянии, где граница между шёпотом, дыханием и поцелуем исчезла. — Глаза. На зеркало. — И, не дав опомниться, не оставив выбора для ослушания, она снова поцеловала её. Держа голову в железной хватке, она контролировала не только положение тела, но и направление взгляда. Она целовала её так, что единственное, что Мортиша могла видеть, было их отражение. Аддамс закатила глаза, из уголков, преодолевая ресницы, медленно выползли слёзы. Слёзы наслаждения, смешанного с агонией приближающегося конца. Она еле приподняла веки. Её взгляд застланный влажной плёнкой экстаза, уставился на отражение. Элизабет оторвалась от её губ, позволив на мгновение возникнуть просвету в несколько дюймов. Это была пауза, позволяющая Мортише сделать один-единственный, хриплый, захлёбывающийся глоток воздуха. В этот миг Графиня намеренно, с медлительностью, приподняла верхнюю губу, обнажив идеальную линию дёсен. И тогда показались они — клыки. Они выдвинулись вперёд, жаждущие плоти, и с той же контролируемостью, втянулись обратно, скрываясь. Это был беззвучный спектакль, разыгранный исключительно для неё. Жест одновременно угрожающий и невероятно интимный.  Смотри. Вот он, мой голод. Вот, что жаждет твоей шеи. И я держу его. Для тебя. Из-за тебя.  Мортиша задрожала. Это была вибрация, пульсация на грани, где тело перестаёт быть телом. — Обними меня… сильнее… поцелуй… — залепетала она, слова были вырывающимися обрывками, тонущих в ощущениях. Мольба не ума, а плоти.  Графиня послушалась. Руки сомкнулись вокруг тела ведьмы, сжимая рёбра, припечатывая её спину к своей груди. Она прижала так, что казалось, они вот-вот сломают друг друга, и пальцы   ускорили свой ход. Их губы снова слились в поцелуе. Потребовалось всего несколько таких стремительных, выверенных витков. И Мортиша застыла. Тело окаменело в одной точке, выгнувшись неестественной дугой, где единственными опорами были затылок, врезавшийся в плечо вампирши, и пятки, впившиеся в шелк простыни. Из горла, сквозь влажное слияние их ртов, вырвался сдавленный, хриплый звук. Тело затряслось глубокими, судорожными волнами. Элизабет держала, впитывала. Каждый спазм, каждое подрагивание мышцы, каждое прерывистое рыдание-выдох впитывалось её кожей, её костями, её вниманием. Аддамс чувствовала, как внутри все пульсирует, смывая не только мысли, но и само время. И Графиня, почувствовав кульминацию, не оборвала резко. Пальцы замедлились, давление смягчилось, но движение не прекратилось. Медленные, убаюкивающие круги помогали пронестись сквозь каждую последующую, все более слабую, но все еще электризующую до мурашек волну экстаза. Когда последние отголоски судорог окончательно отступили, Мортиша обмякла в объятиях. Её вес стал тяжёлым, тёплым, полностью отданным. Элизабет влажно, с лёгким, щелкающим звуком разъединения, разорвала поцелуй. На губах застыла задумчивая улыбка, пока она осматривала лицо ведьмы.  Мортиша дышала тяжело и шумно, каждый вдох свистел в пересохшем горле, а выдох был долгим и дрожащим. С усилием она медленно открыла глаза. Взгляд был мутным, но постепенно фокусировался на лице вампирши, склонившемся над ней. Элизабет обнимала ее обеими руками.  — И кто из нас теперь… — начала она, голос звучал хрипло, с непривычной усталостью, — …после такого больше извращенка? — Мортиша ответила коротким, беззвучным выдохом, который мог быть смешком, а мог быть просто ещё одним спазмом. Когда же она заговорила, тон вновь приобрёл ту бархатную, чуть насмешливую, узнаваемую глубину. — Мы больны одинаково, моя дорогая. Без надежды на искупление. — Она плавно начала отстраняться, движения были вялыми. Перевернувшись, она ухватилась за лодыжки Элизабет и потянула их на себя, заставляя вампиршу соскользнуть вниз и лечь на спину. Мортиша уселась верхом на её бёдра, устроившись с видом полновластной хозяйки. Руки взметнулись к собственной груди и начали сжимать её, ласкать, перебирать пальцами соски, выставляя эту сцену напоказ. Она запрокидывала голову, вытягивая длинную, изящную линию шеи, обнажая себя перед лежащей Графиней с дерзкой, вызывающей откровенностью. Пеньюар все еще болтался на плечах, но был теперь распахнут настежь, образуя лишь два тонких полотнища по бокам, которые лишь подчёркивали наготу, а не скрывали её. Вампирша, лежащая под ней, лишь наблюдала, на губах играла довольная улыбка. Рука с преувеличенной, ленивой небрежностью, поползла вверх по внутренней стороне бедра Мортиши, не скрывая своего конечного пункта.  — Ты помнишь, что я тебе сказала? — тихо произнесла она. Ведьма посмотрела на нее, в глазах на секунду мелькнуло ясное, трезвое понимание, быстро сменившееся вспышкой свежей, щемящей нервозности. Она инстинктивно попыталась приподняться, соскользнуть с неё, отступить. — Я… я только что кончила… — слабо, произнесла она. Это была констатация физиологического факта, попытка апеллировать к логике.  Элизабет лишь тихо рассмеялась в ответ. И в тот же миг левая рука схватила Мортишу за бедро, грубо усадив обратно на своё место, фиксируя в этой сидячей позе, в то время как пальцы правой руки, без всякого предупреждения начали входить в неё. Мортиша вздрогнула всем телом, внутренние мышцы, расслабленные, размягчённые после недавнего, сжались вокруг нежданного вторжения. Из горла, помимо всякой воли, вырвался звук — нежный, высокий, обрывающийся стон, в котором смешались шок, протест, щемящая боль и — предательски, против её же собственных слов — первый робкий отклик вновь пробуждающегося желания. Элизабет, не отводя своего взгляда, приступила к медленному вторжению. Её пальцы начали входить с невыносимой плавностью. Каждый миллиметр ощущался с ясностью. Мортиша вцепилась в плечи вампирши, пальцы судорожно сжали тонкую ткань, а ногти впились в прохладную кожу под ней. Тело выгнулось, мурашки побежали по коже.  Графиня установила ритм: неторопливый, выход до полного разъединения, сопровождаемый тихим, откровенным звуком, и столь же медленный, глубокий, намеренный вход обратно. — Как… медленно… — прошептала Мортиша, в голосе было признание, полное мучительного благоговения перед невыносимым искусством этой задержки, перед силой воли, способной так растягивать мгновение. Она не могла вынести этой сдержанности. Её бёдра инстинктивно пришли в движение, пытаясь насаживаться на пальцы, стремясь ускорить темп. Элизабет в ответ лишь сильнее сжала бедро ведьмы своей свободной рукой. Она не остановила, а начала настраивать. Подчиняя эти порывистые движения своему собственному, всё такому же размеренному и плавному ритму, заставляя тело ерзать в замедленной страсти. Это был абсолютный, доведённый до изощрённости контроль, превращавший попытку ведьмы взять инициативу в часть собственного подчинения. — Тише… моя сладкая, — промурлыкала Графиня, голос был полон тёмного удовольствия. — Посмотри на меня. — Из горла Мортиши вырвался надрывной, сдавленный стон — звук преодоления, когда она заставила своё сознание вернуться из тумана ощущений и встретить этот тёмный, горящий взгляд. Она снова выгнулась, её голова запрокинулась назад, обнажая длинную, уязвимую линию горла, а грудь высоко поднялась, предлагая себя. Рука Элизабет, лежавшая на её бедре, пришла в движение. Она поползла вверх, скользя по коже трепещущего живота, преодолела дугу нижних рёбер,  прохладная ладонь накрыла одну из грудей. Она сжала с властным нажимом, от чего ведьма вздрогнула, и тело, уже находящееся на самом краю, отозвалось немедленным откликом. Вымученный, подконтрольный ритм её бёдер дрогнул, и вновь начал нарастать, становясь требовательным. Она снова пыталась вырваться из установленных рамок.  — Мортиша… — хрипло, почти рычаще выдавила из себя Элизабет. Она нахмурилась, в глазах, прикованных к лицу ведьмы, промелькнула тень раздражения — или, возможно, восхищения — этой неукротимой, вспыхивающей вновь и вновь яростью.  Резко, без малейшего предупреждения, она вывела свои пальцы из неё полностью. Мортиша заскулила. Короткий, жалобный звук сорвался с губ. Тело дёрнулось в беспомощном движении, пытаясь последовать за ускользающим источником ощущений, вернуть его, умоляя без слов. Элизабет лишь улыбнулась и переменила позицию. С вампирской лёгкостью она перевернула ведьму, уложив её на спину, и сама повисла над ней. Руки Аддамс, движимые инстинктом, потянулись к её талии, желая обвить, притянуть вниз, восстановить утраченный контакт. Но Элизабет перехватила её запястья на лету, сомкнула их одной своей рукой и с силой прижала к шёлку подушки над головой Мортиши. Теперь ведьма была полностью обездвижена, открытая, уязвимая и невероятно прекрасная в этой полной отдаче. Она выгнула грудь, вызывающий взгляд, впился в глаза вампирши. Она тяжело и шумно дышала, каждый вдох был коротким, а выдох — долгим. Элизабет вновь улыбнулась, обнажив клыки. Она Выставляла напоказ ту самую древнюю, голодную сущность, что кипела под кожей.  Увидев это, Мортиша закатила глаза, — жест предельного экстаза. Она запрокинула голову ещё сильнее, подставив горло, обнажив пульсирующие вены на шее — жест абсолютного доверия.  — Войди в меня… — простонала она, голос был чистым, нефильтрованным воплощением потребности.  Графиня ответила без промедления. Правая ладонь опустилась между ног ведьмы, в то время как левая, сжимающая запястья, усилила хватку. Не отрывая пронзительного взгляда от глаз, она начала вводить в нее пальцы. Этот темп, нарочито нежный, был более изощрённой пыткой, чем любая ярость. Он растягивал каждый миг, заставляя каждое нервное окончание в теле Мортиши кричать от осознания происходящего. Она поглотила губы ведьмы в поцелуй, втягивала в себя её выдохи, превращая их в собственное дыхание, ловила рождающиеся в её горле стоны и запирала их в пространстве между своими губами, и ртом, создавая общую, влажную, беззвучную камеру. Звуки, которые они издавали вместе, — приглушённое хлюпанье, прерывистые всхлипы, свистящие вдохи — сплетались, сводя сознание ведьмы на нет, погружая в омут. Бёдра Мортиши начали двигаться в унисон с ритмом, поднимаясь навстречу каждому толчку с отчаянной жадностью. Глаза закатились, а грудь судорожно вздымалась, пытаясь втянуть воздух в лёгкие, захлёбывающиеся экстазом. Вампирша оторвалась от губ и начала шествие вниз по её телу. Её губы оставляли за собой нежные, исследующие прикосновения. Они коснулись щеки, смоченной слезами и задержались в уголке дрожащего рта, скользнули по острому выступу челюсти. Двинулись дальше, поползли по натянутой, пульсирующей коже шеи, оставив влажный след в впадине, и опустились ниже, к хрупким ключицам. Каждое касание было одновременно и лаской, и клеймением, немым утверждением.  Достигнув груди, Элизабет замерла. Она отклонилась назад, чтобы окинуть взглядом открывшееся пространство. Её взор скользил по вздымающимся сисюликам. Мортиша зажмурилась, тело напряглось в новой волне стыда и невыносимого наслаждения от этого пристального, разоблачающего рассматривания. Даже в этом полубессознательном состоянии она дернула руками, пытаясь вырвать запястья, чтобы прикрыться, оттолкнуть этот взгляд. Жест был жалким, беспомощным, лишь подчёркивающим её полное подчинение. Элизабет проигнорировал эту слабую попытку восстания. Она вновь склонилась, и на этот раз её губы нашли набухший сосок. Она приступила к ласкам. Её язык обвил нежную ареолу, описал вокруг неё медленные, закручивающиеся спирали, и перешёл к лёгким, щекочущим касаниям самого кончика, прежде чем снова затянуть его в влагу рта, применив мягкое, но отчётливое всасывание. Параллельно, её пальцы, двигающиеся в глубине, ускорили свой ход. Их ритм стал более настойчивым, целенаправленным, а проникновение — глубже.  Из горла Мортиши вырвался надрывной, хриплый стон, он пробился сквозь сжатые зубы. Ласка сменилась, губы и зубы начали оставлять на нежной, тонкой коже груди явные, тёмные засосы. Каждое прикосновение было чуть грубее предыдущего, каждое всасывание — сильнее, дольше, оставляя после себя отметины, которые завтра расцветут сине-багровыми цветами. — Тебе нравится… грубее? — прошептала она, отрываяс. Голос был низким от сдерживаемого напряжения, на губах, блестящих от слюны, играла странная, почти звериная улыбка, пока она смотрела на результаты своей работы.  Не ожидая словесного ответа, темп её пальцев внутри стал грубее. Более требовательным, менее плавным, почти отрывистым. Движения утратили последние следы исследовательской нежности, превратившись в воздействие, стремящееся выжать из тела последние капли отклика.  Мортиша захныкала. Короткий, жалобный звук, полный переизбытка чувств, с которыми она не могла совладать. Ноги, до этого беспомощно раскинутые, внезапно обвили талию Элизабет. Икры и бёдра сомкнулись и притянули её ближе, требуя ещё большего контакта, ещё большей интенсивности этого нового ритма. — Да… — выдохнула она, и первый слог был больше похож на сдавленный стон, вырванный из самой глубины. — Да… — повторила она уже яснее и Элизабет ускорила свой ритм. Воздух наполнился шлёпаньем плоти о плоть, прерывистыми, захлёбывающиемся  выдохами Мортиши, короткими, гортанными всхлипами. Каждый толчок пальцев заставлял выгибаться спину ведьмы. — Прижмись ко мне… ближе… — вырвалось из её губ, отчаянная исповедь в собственной уязвимости.  Элизабет повиновалась, устраняя последнюю фикцию дистанции. Всё её тело прильнуло к пылающей плоти ведьмы. — Вампирёнок… — простонала Мортиша, чувствуя, как внимание Элизабет сместилось. Её язык оставил первую, уже покрасневшую и испещрённую следами зубов и губ грудь и переместился ко второй. Он принялся за неё с той же методичной, изощрённой нежностью, которая граничила с жестокостью: обвивающие круги, лёгкие пощипывания зубами, глубокое, затяжное всасывание. — Я хочу тебя… обнять… — захныкала она, слова тонули в стонах, вырывающихся синхронно с каждым движением снизу.  Вампирша подняла голову от груди. Взгляд встретился с мутным взором ведьмы. Ладонь, до этого сжимавшая запястья Мортиши в стальном захвате, разомкнулась. Ведьма не медлила, руки взметнулись и обвили шею Элизабет. Пальцы впились в волосы у самого затылка и с силой, не оставляющей сомнений, притянули её лицо к своему. Она нашла её губы в слепом, жадном поцелуе. Элизабет ответила. Но поцелуй был глубоким, влажным, всё поглощающим, однако в нём появилась странная, хрупкая нежность. Контраст был оглушительным: внизу — грубый, требовательный, а здесь, в соединении губ, — что-то похожее на утешение. Мортиша прижимала её к себе со всей силой, на какую была способна. Её руки, сцепившиеся на шее вампирши, её ноги, сомкнувшиеся мёртвой хваткой на талии. Свободная рука Элизабет не осталась без дела. Она скользнула вниз, в узкое, пылающее пространство между их прижатых друг к другу тел. Её пальцы нашли набухший от долгой стимуляции клитор. Мортиша вздрогнула всем телом, судорожно, как от разряда электричества. Двойной натиск — глубокое, ритмичное проникновение изнутри и это точное, быстрее синхронизированное трение снаружи — создавал ощущение, что её разрывают на части, и каждая часть при этом кричит от блаженства. Нет, Элизабет не теряла ни координации, ни сил. Она вампир, если что. Её движения оставались выверенными, сила казалась безграничной. Она могла поддерживать этот изощрённый, изнуряющий темп часами. Она чувствовала, как стенки влагалища Мортиши судорожно, в такт каждому толчку, сжимаются вокруг пальцев.  Она выгибалась, сознание сузилось до одной ослепительной точки в глубине таза, где глубокие толчки и поверхностное трение сплетались в единый вихрь ощущений. Мелкая, непрекращающаяся дрожь во всём теле сменилась внезапным, тотальным напряжением. Все мышцы застыли, окаменели. Она зажмурилась.  — Поцелуй… — прошептала она, слово было едва отличимо от выдоха. — Поцелуй меня… — повторила уже громче, во втором требовании прозвучала последняя вспышка её воли, отчаянный, приказной тон существа, ещё пытающегося хоть что-то контролировать.  Элизабет повиновалась без промедления. Губы сомкнулись с губами Мортиши. И синхронно с этим соединением, напряжение взорвалось. Мгновенным, тотальным спазмом, который пронзил насквозь, тело выгнулось в последней судороге, живот втянулся, а из горла вырвался нечто вроде захлёбывающегося, хриплого всхлипа, который был тут же поглощён, принят и возвращён поцелуем Элизабет. И вампирша не остановилась. Язык продолжал своё движение в тёплой глубине рта Мортиши, её пальцы — свой безупречный ритм внутри и снаружи. Она не давала отступить, не позволяла волне откатиться, оставив лишь пустоту. Она вела её через этот пик, пока, наконец, тело Мортиши не начало обмякать. Мускулы, одна за другой, отпускали своё стальное напряжение, вес без остатка, отдался рукам и телу, державшим её. Последняя судорога отступила, уступив место тяжёлой, тёплой расслабленности. От неё исходили лишь тихие, прерывистые всхлипы, смешивающиеся с долгими, дрожащими выдохами, и дрожь в конечностях.  Графиня отстранилась. На устах расцвела улыбка. Не сводя с Мортиши взгляда, она вывела свои пальцы. Звук, сопровождавший это действие был влажный, откровенный, лишённый всякой стыдливости. Она опустилась рядом, приняв позу небрежного, утомлённого величия. Её взгляд на мгновение упёрся в потолок, будто сверяя внутренние ощущения с внешней реальностью. Она подняла руку, пальцы, блестящие влагой приблизились к губам. Язык Элизабет скользнул по длине пальцев, собирая с них остатки, вкус. Мортиша, наблюдая за этим, испустила короткий, хриплый звук, являвшийся нечто средним между смешком и стоном. — И это что… такой специфический фетиш? — прошептала она, голос был надтреснут и сипел, но в нём уже проглядывала знакомая, едкая искорка. — Облизывать собственные пальцы? — Графиня закатила глаза с преувеличенным выражением терпения. Но уголок её рта дрогнул в едва уловимой улыбке. С невероятным усилием Мортиша приподнялась на локтях. Волосы спутались, прилипшие к влажным вискам и шее, губы были опухшими, разодранными в некоторых местах, кожа на груди была испещрена свежими, цветущими отметинами. Её взгляд, постепенно проясняющийся, с трудом фокусировался на профиле вампирши, лежащей рядом. Та повернула к ней голову. Одна из бровей поползла вверх. На лице расцвела ухмылка, исполненная живого любопытства. — Научи меня, — выдохнула Аддамс. Вампирша слегка нахмурилась, будто переспрашивая про себя услышанное. Усмешка вернулась, став шире, откровеннее. — Прошу прощения? — она рассмеялась, но смех был тихим, в нём звенела нота искреннего, смущённого удивления. Ведьма сделала паузу, взгляд упал на смятые простыни, на свои собственные руки, беспомощно лежащие на матрасе. Она сжала пальцы в слабые кулаки, ощущая дрожь в суставах. — Я никогда… не была близка… — голос сорвался, она сглотнула, заставив себя поднять глаза и встретить изучающий взгляд Элизабет. — …с женщиной. — Графиня улыбнулась снова, но теперь её улыбка утратила оттенок насмешки. Она стала мягче, почти нежной. — Спасибо за уточнение, — прошептала она, язвмтельно хихикнув.  Мортиша закатила глаза, на сей раз в жесте чистого, почти подросткового смущения.— Ты бы… поменьше говорила, — пробормотала она, уставившись в складку на покрывале. — И побольше… показывала. Мне тоже хочется… чтобы тебе было приятно. — Элизабет медленно, с кошачьей, безмятежной грацией, откинулась на груду подушек, позволяя своему телу растечься в позе полного, безусловного доверия. Ее ноги раздвинулись плавным, естественным движением, раскрывая пространство между ними. Мортиша застыла, взгляд прилип к этой сцене. В горле пересохло, она с трудом сглотнула. Не торопясь, Элизабет дотронулась до завязок своего пеньюара. Легким движением пальцев она развязала узел. Материя, лишённая точки опоры, беззвучно разошлась в стороны. На ней не было ничего и она не сделала ни малейшей попытки прикрыться. Напротив, она обнажилась — полностью, безоговорочно. И поймав взгляд замершей, онемевшей ведьмы, она медленно, с немыслимой выразительностью, пошевелила указательным пальцем, подзывая её ближе. Мортиша замешкалась. Секунда растянулась в вечность. Её дыхание, ещё не пришедшее в норму, участилось, стало мелким и прерывистым. Превозмогая невидимую силу притяжения, удерживавшую её на месте, она приподнялась и, двигаясь неуверенно, неловко, уселась между раздвинутых ног вампирши. Она чувствовала исходящую от того тела прохладную ауру. Её глаза, широко распахнутые, забегали по открывшейся перед ней картине. Она смотрела на плоскую, гладкую плоскость живота, на изящный изгиб тазовых костей, на смуглую тень в основании бедер. Она судорожно пыталась запечатлеть в памяти каждый контур, каждую линию, каждый нюанс, боясь упустить что-то важное. Её собственное тело, всё ещё пылающее жаром недавнего потрясения, напряглось в новом, нервном трепете. Мортиша медленно, почти с усилием, оторвала свой пристальный, изучающий взгляд и подняла глаза к лицу вампирши. Графиня лежала неподвижно, на её устах все еще играла улыбка. Ведьма тяжело, с раздражением выдохнула, и это прозвучало как протест против её собственной нерешительности. — И почему ты молчишь? — выдавила она, в надтреснутом, ещё не пришедшем в норму голосе зазвучали нотки капризного возмущения.  — Ты же сама высказала весьма определенное пожелание… — отозвалась Элизабет,  голос был бархатно-гладким, лишь где-то в самой глубине, чувствовалась лёгкая, сдерживаемая вибрация смеха. — «Меньше говорить и больше показывать». — Её губы дрогнули, сдерживая явную, провоцирующую усмешку, пока она наблюдала, как на лице Мортиши назревает буря нетерпения, смущения и беспомощности. — А демонстрировать, милая, более нечего. Всё, что можно, уже было показано во всей… откровенности. — Короткий, сдавленный смешок всё же сорвался с её губ. Мортиша резко, яростно взметнула рукой. Невидимач, магической воля обвили изящные запястья Элизабет. Путы сцепили кисти вместе. С резким, беззвучным движением они притянули её руки к изголовью кровати и намертво зафиксировали их там, над головой, в позе, одновременно уязвимой и вызывающей. Выражение на лице Графини изменилось моментально. Безупречная, веками отшлифованная маска невозмутимости разбилась вдребезги. На её месте на одно мгновение отразился чистый, неприкрытый шок — рефлекс существа, чью абсолютную власть только что оспорили самым неожиданным образом. За шоком, стремительно, как тень, накатило леденящее, пронизывающее до костей недоумение. Её тело инстинктивно дёрнулось, мышцы спины и плеч напряглись в мощной, но тщетной попытке разорвать невидимые оковы. Магия ведьмы не поддавалась. — Стерва… — прошипела Элизабет сквозь стиснутые зубы. Мортиша же в ответ лишь снова взмахнула рукой, на сей раз движение было едва заметным, почти изящным. Голова Элизабет слегка, но неотвратимо запрокинулась назад, подчиняясь невидимому давлению, обнажив длинную, бледную линию горла. И тогда на её шее возникло ощущение —  плотное, неумолимое сжатие. Оно не перекрывало воздух полностью, но делало каждый вдох сознательным усилием, каждое биение сердца — оглушительным гулом в висках. Физиологический эффект: по телу прокатилась волна чего-то тёмного, сладкого и запретного. Её бёдра инстинктивно дёрнулись, пытаясь сомкнуться, скрыть предательскую, внезапно хлынувшую влажность и глухую, настойчивую пульсацию, но Мортиша сидела между ними, образуя преграду.  Ведьма тихо рассмеялась — звук был низким, грудным и исполненным глубокого удовлетворения. Она наклонилась вперёд, губы почти коснулись раковины уха Элизабет, чувствуя лёгкую дрожь, пробежавшую по телу вампирши. И тогда она начала шептать. Горловые, хриплые звуки, древние слоги, сплетённые между собой в вязь заклинания. Тихий, обжигающий шёпот магии, который не просто звучал в ухе — он тек прямо в сознание, в нервные окончания, в самую кровь. То, как Мортиша владела этой силой, начало сводить Элизабет с ума. Под воздействием этого шёпота, этого прямого магического вторжения, она почувствовала, как собственное тело, предаёт её. Стенки влагалища начали судорожно сжиматься в пустом пространстве, желая, почти умоляя о заполнении, о пальцах ведьмы, о любом вторжении, лишь бы прекратить это жгучее, невыносимое возбуждение. Она зажмурилась изо всех сил, пытаясь скрыть эту отчаянную физиологическую реакцию, отгородиться от неё, но шепот был слишком близок, он проникал сквозь кожу, вибрировал в костях черепа, его жгучие слоги было невозможно игнорировать. — Довольно… — хрипло, с невероятным трудом выдавила она, в голосе уже не было злости — лишь сдавленная, почти животная мольба, признание поражения. Но ведьма не останавливалась. Заклинание лилось непрерывным потоком, плетя вокруг них незримую, всё более плотную и душную паутину магического влияния. Казалось, эта пытка, это сладкое, изощрённое насилие над волей и телом, будет длиться вечно, пока Мортиша, наконец, не сочла нужным прекратить. Она медленно, с театральной неспешностью, отпрянула назад, и на её губах расцвела широкая, безоговорочно торжествующая улыбка. Графиня открыла глаза. Всё тело мелко, непрерывно дрожало. Её соски затвердели, дыхание было прерывистым, шумным, каждый вдох давался с усилием. — Что… что ты, чёрт возьми, сделала? — еле выдохнула она, в словах смешались остатки ярости, щемящий страх перед неизвестным и невыносимое, пожирающее любопытство. И тогда ответ пришёл. В самой ткани её мыслей. Голос. Чистый, ясный, безошибочно принадлежащий Мортише, но звучащий внутри неё самой, как её собственная, самая сокровенная мысль: Теперь я слышу всё. Всё, о чём ты думаешь. Каждый твой страх. Каждое твоё желание. Весь тот шёпот, что живёт у тебя в голове. Глаза Графини округлились, она была обнажена до конца. Не просто физически. Эта дерзкая, безумная ведьма, теперь стояла в самом центре её существа, слушая немой рёв её инстинктов, шёпот её страхов и глухой стон её желания. И от этого не было спасения. Импульс, рождённый в самом эпицентре взорванного шоком и возбуждением сознания Элизабет, отозвался в новом, общем для них ментальном пространстве. Чистый, концентрированный сгусток ощущения — гремучая смесь ярости от унизительной потери контроля, страха перед этим вторжением и постыдного возбуждения, которое уже невозможно было загнать обратно в глухие подвалы души. — Извращенка… — тихо, с почти благоговейным ужасом и странным восхищением прошептала Мортиша. Она вкусила импульс на языке своего расширенного сознания, смакуя чужие эмоции.  Элизабет еле дышала. Каждый вдох был коротким, судорожным, дававшимся с видимым усилием. Её грудная клетка предательски вздымалась и опадала в неровном, шумном ритме. Мортиша, вооружённая своим новым, всепроникающим знанием, не стала медлить. Она склонилась,  губы прикоснулись к коже шеи вампирши. Маркирующие, влажные прикосновения, оставляющие на бледности сияющие дорожки слюны и свежие, агрессивно-багровые синяки засосов. Она медленно, с нарочитой неспешностью, спускалась ниже, к хрупким выступам ключиц, и здесь её зубы иногда с резкостью впивались, вырывая у Элизабет сдавленные звуки, Постепенно она достигла груди. Её правая рука обхватила правую грудь. Ладонь сжала упругую, прохладную плоть, а большой палец нащупал тугой сосок, начав описывать вокруг него медленные, давящие круги. Губы и язык обрушились на левую. Она экспериментировала, находясь в уникальной позиции. Каждое движение, каждый нюанс прикосновения немедленно отражался не только в подрагивании мускулов, в прерывистости дыхания, в непроизвольных спазмах живота, но и в том самом, теперь абсолютно прозрачном для неё потоке мыслей и чистых, нефильтрованных ощущений, что тек в сознании Элизабет. Она чувствовала энергетический всплеск, малейшую тень дискомфорта или, напротив, внезапную, ослепляющую вспышку наслаждения ещё до того, как та могла быть скрыта завесой воли или переведена в действие. Она искала ритм, подбирала. И ей не приходилось гадать. Её собственное сознание, слившееся с сознанием пленницы, было безупречным проводником. Она ощутила, как определённое сочетание — плоский, широкий нажим языка, совмещённый с точным, ритмичным защипыванием соска большим пальцем на другой груди — вызвало не просто физиологический отклик, а целый каскад внутренних обвалов. И тогда она услышала это. Изнутри. Голосом Элизабет, лишённым всякого привычного тембра, надменности или контроля. Сдавленным, сырым, абсолютно искренним воплем плоти и души:«Блять… как же… хорошо…» Мортиша улыбнулась, и её улыбка отпечаталась на влажной коже груди вампирши. И чтобы закрепить свою победу, чтобы наказать за эту вырвавшуюся, постыдную слабость и в то же время — до головокружения усилить её, она действовала. Её зубы слегка, но ощутимо впились в тот самый сосок, который секунду назад ласкал её язык, в то время как пальцы на другой груди защипнули его с новой, почти болезненной силой, сжав нежную кожу между ногтем и упругой подушечкой. Элизабет вскрикнула, тело на миг полностью обмякло, напряжение, сковавшее каждую мышцу, разом отпустило её.  Мортиша вернулась к тому самому, найденному и выверенному ритму. Она продолжила с новой, методичностью, слушая что происходит в голове Элизабет, — хор бессильных проклятий и немых, отчаянных мольб, — наслаждаясь каждой конвульсией этого могущественного тела, каждым прерывистым, захлёбывающимся вздохом, каждым неоспоримым доказательством своей собственной, только что завоёванной, абсолютной власти. Мортиша продолжила своё медленное, церемониальное нисхождение вдоль линии тела вампирши. Её губы не прекращали своего маркирующего пути, оставляя на ледяной бледности кожи череду прикосновений — то томно-нежных, исследующих поцелуев, то внезапных, щипящих укусов. Каждое такое касание отзывалось в теле Элизабет отчётливым трепетом — спазмом мускулов, вздрагиванием кожи. Она достигла бёдер,  рукиобхватили их с обеих сторон. Пальцы впились в упругую плоть, раздвигая их, обнажая.  Из сдавленной груди Элизабет вырвался стон и вместе с ним, влетела мысль: «Ведьма… как… как ты это сделала…» Мортиша рассмеялась — низко, грудным, довольным смешком. — Что именно, вампирша? — прошептала она, горячий и влажный, обжёг нежнейшую кожу на внутренней стороне бедра. Она не стала ждать ответа, продолжив свою работу: её губы и зубы принялись делать тёмные засосы. Дыхание Графини стало ещё более прерывистым, тело, измученное наслаждением и унижением, начало отрываться от матраса в слабых, непроизвольных судорогах. Чем настойчивее и безжалостнее становились поцелуи и укусы Мортиши, приближаясь к эпицентру, тем отчаяннее её бёдра начинали совершать мелкие, поисковые движения. Они двигались сами по себе,  бессознательно ища трения, давления, любого контакта, способного облегчить это нарастающее, сладостно-невыносимое напряжение. «Мне впервые так… невыносимо хочется…» — пронеслось в мыслях, обрывочно, больше похоже на стон ума, чем на осознанную фразу. Мортиша проигнорировала эту мысленную мольбу, и слабые телодвижения, продолжая свой неторопливый, преднамеренный путь. Её губы скользнули ниже, она замерла, зависнув на несколько томительных секунд. Её дыхание обдало самую чувствительную кожу. Она медленно, с почти театральной выразительностью, выдохнула, и кончик языка коснулся клитора.Элизабет вздрогнула всем телом, её ноги инстинктивно, почти судорожно раздвинулись до предела, а бёдра приподнялись навстречу в немом, унизительно откровенном жесте. Мортиша начала действовать. Это было медленное, дотошное, изучающее ласкание. Она меняла угол атаки, переходя от плоских, широких касаний к точечным, щекочущим; меняла тактику, чередуя быстрые, вибрирующие движения с, глубокими нажимами; меняла ритм, заставляя его то ускоряться до пульсации, то замедляться до почти невыносимой тягучести. Всё это время она внимательно следила за тремя потоками обратной связи: за бесформенным, эмоциональным шумом мыслей Элизабет; за её энергетическим полем, трепещущим и искрящимся; и за непосредственной, грубой физиологией её тела — дрожью, спазмами, пульсацией, обильной влажностью. Она искала. Искала ту самую, идеальную комбинацию, которая заставит все три этих потока синхронизироваться.  И нашла. Глубокий, протяжный стон, вырвавшийся не только из горла, но, казалось, из самой глубины её существа, возвестил об успехе. Тело Элизабет само, помимо её воли, начало двигаться, полностью подчиняясь найденному Мортишей ритму, отдаваясь ему без остатка. «Грудь…» — пронеслось в мыслях. Аддамс, не прерывая своей работы внизу, подчинилась и этому немому приказу. Её руки отпустили бёдра и поползли вверх по телу вампирши, скользя по влажной коже живота, рёбер. Ладони нашли грудь, обхватили её целиком, а пальцы, умелые и знающие, мгновенно нашли твёрдые, набухшие соски. Она начала массировать их — не нежно, а с целеустремлённым, давящим вниманием, сжимая, перебирая, защипывая. И эти движения сверху и снизу синхронизировались, сплетаясь в единый импульс тотальной стимуляции, не оставляющий шанса на передышку. Графиня дрожала, тело выгибалось, она пыталась рвануться навстречу этому двойному натиску, но руки ведьмы на её груди, удерживали её, прижимали к матрасу, не давая оторваться, фиксируя в этой позе абсолютной доступности. Волна нарастала с пугающей, незнакомой ей скоростью, сметая на своём пути последние остатки контроля, стыда, самой личности. Она никогда — за все свои долгие, долгие века — не чувствовала ничего подобного. Такой тотальной потери себя, такой всепоглощающей отдачи, такого стремительного, неумолимого, головокружительного приближения к краю. «Мортиша… я… кажется, сейчас…» — мысль, обрывистая, полная паники.  Мортиша нахмурилась. Нет. Так быстро — нельзя. Не по её правилам. Она резко, без предупреждения, остановила движения языка, оторвалась и подняла голову. Прервала восхождение к пику. Но пальцы на сосках не прекратили свою работу, ннапоминая вампирше о том, что контроль сейчас принадлежит не ей. Элизабет жалобно проскулила от этой внезапной, жестокой потери,  тело дёрнулось в пустом, отчаянном поиске продолжения, требуя завершения, которого ей не давали. — А что случилось с той сукой? — тихо, с притворной, ядовитой заботой прошептала ведьма, на опухших, сияющих влагой губах расцвела хитрая, безжалостная улыбка. — Верни… вернись… — залепетала Графиня, но слова были едва слышны, захлёбывались в прерывистом, свистящем дыхании, превращаясь в жалобный лепет. Мортиша взмахнула кистью. Невидимые магические тиски, до этого сжимавшие горло Элизабет, разомкнулись. Воздух, холодный и желанный, хлынул в её спазмированные лёгкие. Она начала судорожно, с громким, хриплым свистом глотать его, её грудь вздымалась и опадала в хаотичном, паническом ритме.  — Повтори. Чётче, — приказала Мортиша, спокойным, деловым тоном, лишённым всякого сочувствия. И, демонстративно игнорируя сам эпицентр её мучений, она снова склонилась, чтобы оставить очередной влажный, маркирующий поцелуй на её внутреннем бедре. Та заскулила снова, но теперь в этом звуке было уже не только желание и отчаяние, но и клубок беспомощной, бессильной злости. — Зачем… — выдохнула она, голос дрожал, срывался на хрип. — Зачем ты так… мучаешь меня… — Мортиша улыбнулась, и её улыбка в этот миг была двойственной — в ней светилась странная, нежная теплота, но сквозь неё пробивался стальной оскал абсолютной жестокости. Она подняла глаза, чтобы встретить взгляд Элизабет, полный слёз, смятения, страха и немого, непонимающего вопроса. — Твой собственный разум, дорогая, — прошептала она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскалённую кожу, — сам этого безудержно просит. Он вопит об этом. Я лишь… даю ему то, чего он так отчаянно желает. Как бы больно, стыдно или страшно это для тебя ни было. — Тело Графини, лишённое сознательного управления, продолжало совершать мелкие, непроизвольные движения бёдрами. Это были слепые, судорожные подрагивания, физиологическая попытка унять невыносимое напряжение. Она зажмурилась, и резко, почти яростно замотала головой из стороны в сторону — примитивный, отрицающий жест, отчаянная попытка внутреннего бегства, стремление вернуть хотя бы иллюзию контроля над захлёстывающим её чувственным штормом. — Я даровала тебе глоток воздуха не из снисхождения, — произнесла Мортиша,  голос звучал чётко, холодно, с концентрацией сфокусированной злобы. Каждый слог был выточен. — Так что, будь любезна, — подай голос. — Рука резко занеслась. Воздух со свистом рассекла быстрая, решительная дуга. Её ладонь, с звонким, хлёстким звуком обрушилась на бедро Элизабет. На бледной коже мгновенно расцвёло алое, отчётливое пятно. Тело вампирши выгнулось в тугую, неестественную дугу, которая тут же сплелась с новым, постыдным и оглушительным всплеском возбуждения. Из её сдавленного горла вырвалось нечто среднее между скулёжом и хриплым всхлипом. — Я хочу тебя слышать, — сказала Мортиша, в тоне не осталось ни намёка на игру или насмешку; Она  вдавила руку сильнее в воспалённое место. Элизабет промычала — низкий, гортанный звук. Из-под её плотно сжатых век, медленно, по одной, выползли две густые, блестящие слезы. Они скатились по вискам, оставляя на коже мокрые тропинки. Это были слёзы невыносимого наслаждения.  — Пожалуйста, ведьмочка… — прошептала она, шёпот был надтреснутым, срывающимся, полным надлома. В этом «пожалуйста» сконцентрировалась вся её сломленная воля, вся униженная гордыня.  Мортиша цокнула языком — короткий, резкий звук, выражающий нетерпение и глубочайшее разочарование. Её рука снова занеслась. На этот раз удар обрушился чуть выше. Новый стон, более громкий, протяжный и полный отчаяния, вырвался из груди Элизабет, заставив всё её тело содрогнуться единым, мощным спазмом. — Пожалуйста… вернись… — выдохнула Графиня уже громче, чётче, почти отчеканивая слова сквозь стиснутые, дрожащие зубы, будто выталкивая их из себя против собственной, последней тени сопротивления. Мортиша хмыкнула и теперь, подобно капризному, но исполняющему обещания тирану, она могла позволить себе милость. Она вновь склонилась вниз. Её рука отпустила воспалённое, пылающее бедро и поползла вверх по телу вампирши, скользя по влажному от пота животу, рёбрам. Пальцы вновь безошибочно нашли грудь. Они возобновили свою  изощрённую работу. А её язык вернулся на своё законное место. Графиня задрожала с новой силой. Её тело сотрясали глубокие, судорожные вздрагивания,. Стоны, которые теперь вырывались из горла, потеряли последние следы сдержанности и стыда. Они стали громче, протяжнее, хриплее, наполняя комнату. Работа Мортиши не ослабевала, она приобрела характер. Каждое движение — скольжение, нажим, быстрые круговые колебания — было выверено и наставлено на единственную цель: разрушить самоконтроль. Вся титаническая дисциплина Элизабет, отточенная столетием была брошена на то, чтобы сдержать нарастающий экстаз. Но это была битва против собственной физиологии, омоложённой и взбудораженной до немыслимых пределов. Она чувствовала, как с каждым новым прикосновением барьер, отделяющий её от неконтролируемого падения, становится тоньше, прозрачнее, вот-вот готовый разорваться. Мускулатура живота и бёдер застыла в болезненном напряжении, каждый нерв звенел от перенапряжения. В хаосе мыслей, распадающихся на осколки, родилась одна, ясная и отчаянная: «Пожалуйста, Мортиша… можно я…». Эхо этого немого крика ударилось о стены ее же черепа, но оформиться в звук, стать просьбой, унижением перед другой — на это у неё не хватило духа. Гордыня сжала горло, перекрыв воздух и слова. И тогда Мортиша  расхохоталась. Резкий, грубоватый, жизнеутверждающий смех разорвал тишину, в которой звенело лишь прерывистое дыхание. Она оторвалась, её спина содрогнулась от смеха, и она, всё ещё хихикая, подняла голову, чтобы взглянуть на лицо вампирши. — Ты серьёзно? Так быстро — и из-за меня? — выдохнула она сквозь смех, в голосе звучало неподдельное, почти оскорбительное изумление, смешанное с торжеством. Вампирша, вырванная из тисков нарастающей бури в самый критический миг, издала звук, не поддающийся описанию — нечто среднее между захлёбывающимся всхлипом и подавленным, яростным рычанием. Это был звук чистейшего бессилия. Аддамс медленно подняла голову выше. Её лицо сияло влагой,  в глазах, помимо блеска возбуждения, плясали опасные огоньки. Элизабет не смотрела на неё. Её взгляд был прикован к полу, челюсти сжаты до хруста, губы побелели от натуги. — Посмотри на меня, — приказала ведьма. Голос был тихим, но в нём не осталось и тени прежней игривости. Это был голос, привыкший к немедленному повиновению. Графиня, будто преодолевая невероятное сопротивление, медленно подняла взгляд. Их глаза встретились. И Мортиша увидела то, что, возможно, не видел никто и никогда: по безупрежно гладким, бледным щекам Элизабет текли слёзы. Они катились, не искажая черт, как будто плакала сама душа, выжатая досуха нестерпимым, сладким давлением. На губах ведьмы расцвела улыбка — широкая, самодовольная, лишённая всякой нежности. — Скажи это. Произнеси. — Элизабет пыталась вдохнуть, но воздух словно застревал, превращаясь в серию коротких, хриплых спазмов. В её   глазах бушевала война: вековая, железная воля сражалась с примитивной, всесокрушающей волной телесного отклика. — Или я оставлю тебя так, — Мортиша пожала плечами с преувеличенным безразличием и, подчеркнув каждое слово движением, начала отодвигаться, делая вид, что собирается покинуть кровать.  — Не уходи… — вырвался у вампирши хриплый, надтреснутый шёпот. В этих двух слогах — вся паника живого существа перед угрозой вечной пытки незавершённостью. Мортиша фыркнула, коротко и язвительно, и вернулась в прежнее положение, но не для того, чтобы продолжить, а для того, чтобы терзать дальше. Она замерла в ожидании, как судья, выслушивающий последнее слово подсудимого. Голос Элизабет задрожал. Он не лился, а выскребался из самой глубины гортани, с мучительным усилием. — Прошу… — она сглотнула комок стыда. — Позволь мне… кончить.  — Последнее слово прозвучало как невнятное, постыдное бормотание, и она тут же отвела взгляд, не в силах выдержать оценивающий, насмешливый взгляд ведьмы после этой капитуляции. Мортиша сделала скучающее, разочарованное лицо. Она тяжело выдохнула. — Я не расслышала, — заявила она и на этот раз действительно приподнялась, чтобы сесть, создавая между ними физическую дистанцию. Глаза Элизабет, наполненные немой, животной мольбой, резко, почти болезненно метнулись к ней. Слёзы, которые она тщетно пыталась сдержать, навернулись с новой, унизительной силой.— И даже смотреть на меня не можешь, — констатировала Мортиша с ледяной усмешкой. — Видимо, не настолько сильно тебе этого хочется. Графиня издала звук — высокий, жалобный, полный абсолютной беспомощности. Этот звук не имел ничего общего с её истинной, величественной природой. Он принадлежал распластанному, сломленному существу. — Хочу… очень хочу… — этот жалкий, надломленный голосок прозвучал в тишине оглушительно громко. — Умоляю… позволь… — Слова шли теперь сквозь предательскую дрожь, а слёзы потекли ручьями, смывая последние следы достоинства. Её тело, уже не слушаясь приказов рассудка, начало совершать мелкие, волнообразные, судорожные движения бёдрами, бессознательно ища утраченного контакта, стимула, разрешения. Ведьма наблюдала за этим зрелищем с научным интересом. Уголок рта дрогнул. — Я с самого начала знала, до какого жалкого состояния ты дойдёшь, — прошептала она, и в голосе снова зазвенел смех. — В первую нашу стычку. — Вампирше эта фраза вонзилась, как игла. Унижение достигло нового, острого витка. — Ради всего святого, ты, проклятая ведьма… хватит… — залепетала она, это была уже не просьба об удовлетворении, а отчаянная мольба о пощаде. Мортиша рассмеялась открыто, злорадно, и снова склонилась между её ног. — Мне доставляет удовольствие твоя агония, — прошептала она губами у самой кожи, дыхание обожгло плоть. — Почему я должна дать тебе то, что ты выпрашиваешь? — Элизабет запрокинула голову назад. Всё тело обмякло в окончательной, безоговорочной капитуляции. Гордость испарилась, оставив после себя лишь голую, дрожащую потребность. Голос, когда он наконец вырвался, был надтреснутым, лишённым всякого величия. — Ты, блять, права. Именно этого я хотела от тебя… Прошу, Мортиша… — В глазах Аддамс вспыхнули хищные, торжествующие искры. Её улыбка растянулась, обнажая зубы. Она наклонилась и начала оставлять на внутренней поверхности бёдер лёгкие, насмешливые покусывания, медленно спускаясь к источнику мучений. Её язык вновь нашёл свою цель и возобновил тот же быстрый, точный, неумолимый ритм. Её руки вернулись к её груди, но теперь их движения были иными — ласкающими, почти нежными, создавая чудовищный, изощрённый контраст с безжалостной работой внизу. Это было последнее, утончённое издевательство: даровать разрешение, но сделать сам процесс дарения новой формой унижения. Она давала ей то, чего та жаждала, но напоминала каждой клеткой своего тела, кому принадлежит право этого дара и какая цена за него была уплачена. Потребовалось всего несколько минут — ничтожный промежуток времени в масштабах её вечного существования — чтобы осознание неизбежного перешло в его физическое воплощение. Элизабет почувствовала это как медленное, неотвратимое движение внутри неё самой. Сначала — глухое, далёкое содрогание где-то в тайных глубинах, затем — нарастающий гул, волна тепла, поднимающаяся от самого копчика и разливающаяся густой, тяжёлой лавой по всем внутренним каналам. Она вытеснила воздух из лёгких, заставила сердце отозваться призрачной, болезненной пульсацией. И тогда плотина, возведённая веками самоконтроля, рухнула. Её тело выгнулось в дугу невероятного напряжения, спина оторвалась от постели, образуя совершенный, мучительный изгиб. Из горла вырвался звук: протяжный, низкий, хриплый рёв капитуляции, в котором растворилась не только сила, но и сама память о ней. Оргазм отступил не сразу. Он откатывал волнами, каждая последующая слабее, но каждая оставляла после себя ещё более глубокое опустошение и мышечную слабость. Её тело, лишённое каркаса воли, медленно, почти бесшумно обмякло в руках Мортиши. Ведьма продолжала, выжидая, наблюдая как судороги сменяются мелкой дрожью, а дрожь — полной, тряпичной расслабленностью. Она ждала, пока последняя тень сопротивления не покинет эти прекрасные, податливые конечности. Лишь убедившись в окончательной капитуляции, Мортиша приподнялась. Её ладонь, плавная и властная, легла на талию вампирши, ощутила под кожей тонкий край рёбер, и неспешно поползла вниз, по кругу бедра, гладя, успокаивая. Дыхание Графини было тяжёлым и прерывистым. Её взгляд сейчас был мутным, незащищённым, утопающим в послесвечении пережитого шторма. Он бессознательно искал лицо Мортиши, цепляясь за него как за единственную точку опоры. Ведьма поймала этот взгляд и ответила на него улыбкой. И в следующее мгновение рука описала в воздухе короткую, отточенную дугу. Пространство в комнате дрогнуло. Невидимая, но ощутимо тяжёлая сила магии обрушилась на Элизабет. Её перевернуло. Руки все так же остались пригвождены к резному изголовью кровати. Её тело замерло в тщательно продуманной, унизительно откровенной позе: она стояла на коленях, её бёдра были подняты, а спина прогнута так, что линия от бедер до копчика образовывала прямой угол. Она была выставлена, обнажена, лишена не только движения, но и возможности видеть источник угрозы за своей спиной. Мортиша плавно приподнялась на коленях позади неё, занимая позицию доминирования, с которой открывался полный, неограниченный контроль и обзор. — Мортиша… — имя вырвалось у вампирши сквозь плотно сжатые, всё ещё влажные от поцелуев губы. Звук был хриплым, пропитанным усталостью и зарождающимся беспокойством. — Что ты… — Её вопрос повис в воздухе, не успев оформиться. Резкий, звонкий хлопок раздался в тишине, и по левой ягодице Элизабет разлилось жгучее, ясное тепло, моментально сменившееся глухой, пульсирующей болью. Одновременно с этим невидимые силы магии сорвали с её тела последние лоскуты пеньюара. Тончайший шёлк, шипя, разорвался, обнажив кожу —   теперь полностью доступную и беззащитную перед холодным воздухом и ещё более холодным вниманием ведьмы. Ладонь Мортиши скользнула между сведённых бёдер, коснулась самого входа, собрала обильные свидетельства недавнего экстаза. Элизабет не смогла подавить короткий, сдавленный стон, бёдра дёрнулись в судорожной попытке сомкнуться, но были остановлены незримой силой. — Ты течешь еще сильнее, — тихо констатировала ведьма, смотря на пальцы. Она наклонилась вперёд, губы почти коснулись раковины уха вампирши. Её шёпот был густым, вязким, полным скрытого торжества. — Что я делаю? Ты сама меня попросита. — Пауза, наполненная звуком их переплетённого дыхания. — Кто я такая, чтобы отказать в исполнении такого сокровенного и тайного желания… Моей Графини? — Элизабет прошипела что-то непонятное, полное ярости и стыда, сильнее зарываясь лицом в водопад своих растрёпанных волос. Это был жалкий, последний жест попытки скрыться, раствориться. Всё её тело содрогнулось — трепет предвкушения, смешанный с страхом перед тем, что последует. Ведьма выпрямилась и нанесла второй удар — чуть сильнее, чуть ниже, с тем же безошибочным расчётом. Звонкий шлепок вновь разорвал тишину, и по телу Элизабет пробежала новая, яркая волна жара, на этот раз отчётливо окрашенная унижением. — Раздвинь ноги шире, — прозвучал следующий приказ. Голос Мортиши был ровным, спокойным.  Графиня, вся сжавшаяся от стыда и неожиданной боли, после мгновенной, неощутимой внутренней борьбы, медленно, с унизительной покорностью раздвинула колени, увеличивая и без того откровенный угол. — Хорошая девочка, — одобрила ведьма, ладонь легла на только что отшлёпанное место для медленного, нежного поглаживания, смакующего контраст между причинённой болью и даруемым утешением. Без предупреждения, её рука снова взметнулась, и третий шлепок, более резкий, обрушился на ту же зону, заставляя Элизабет вздрогнуть всем телом и издавить из горла новый, короткий звук. — Выгнись сильнее. Покажи себя получше, — последовал следующий приказ, ещё более конкретный и унизительный в своей откровенности. Вампирша всхлипнула — жалобно, и медленно, как будто каждое движение отдавалось болью в самой сердцевине её достоинства, она начала выгибать спину. Таз приподнялся ещё выше, ягодицы выпятились в немом, молящем о пощаде. жесте. Линия спины образовала изящную, напряжённую до дрожи дугу. Ногти рук, сжатых в беспомощные кулаки над головой, впились в собственные ладони, оставляя в мякоти пальцев лунки от боли. Тогда Мортиша левой рукой впилась в распущенные светлые волосы Элизабет. Она начала медленно, с явным, сладострастным удовольствием наматывать пряди на свою кисть, затягивая петлю у корней, чувствуя, как кожа на голове вампирши натягивается. Одним резким, безжалостным движением, она оттянула её голову назад. Шея обнажилась во всей своей уязвимой красоте — длинная, бледная, с пульсирующими под тонкой кожей сонными артериями. Элизабет лишилась последнего убежища — возможности спрятать лицо, возможности даже вдохнуть полной грудью. Дыхание стало коротким, прерывистым, каждый вдох давался с усилием, сопровождаясь лёгким, унизительным захлёбыванием от давления на горло. Она была обнажена теперь полностью — не только телом и позой, но и своим дыханием, каждой секундой своего унижения, которое стало целиком и полностью принадлежать той, что стояла на коленях позади, держа её за волосы и наблюдая, как на бледной коже её ягодиц медленно проступает розовый, отчётливый отпечаток ладони. Всё тело Элизабет замерло в ожидании, и тут же её пронзила чёткая, неумолимая волна ощущения от вторжения. Это было утверждённое, окончательное проникновение, против которого её плоть не могла и не хотела выставлять полноценную защиту. Она ощутила, как внутренние стенки её влагалища, инстинктивно сжимающиеся в первичном, защитном спазме, постепенно, мучительно медленно начали размягчаться, обволакивая пальцы ведьмы влажным, вынужденным принятием. Каждое миллиметровое продвижение внутрь отзывалось резким, электрическим сигналом где-то в основании позвоночника. Дыхание, до этого тяжёлое, но ровное, сорвалось в паническую спираль — короткие, отрывистые вздохи, хватающие воздух лишь верхушками лёгких, стали переходить в сдавленные, неконтролируемые всхлипывания, задыхающиеся в её собственном горле. Каждый мускул её спины, живота, бёдер напрягся до каменной твёрдости, создавая иллюзию брони, которая лишь подчёркивала абсолютную беззащитность её положения. — Тшшш… — прошипела Мортиша, и этот звук был парадоксально мягким, убаюкивающим, каждый выдох струился по коже. — Всё в порядке. Отпусти контроль. Позволь себе просто… быть. — С каждым произнесённым слогом, с каждым тёплым облаком выдыхаемых слов, напряжение в теле Элизабет начинало терять свою хватку. Воля понемногу разжималась, поддаваясь настойчивому давлению этого голоса, обещавшего не боль, а освобождение. — Я лишь помогаю тебе обрести то расслабление, которого жаждет сама твоя плоть, забытая тобой, — промурлыкала ведьма,в голосе зазвучали низкие, вибрационные обертоны, проникающие глубже сознания. — Это не акт подчинения. Это дар твоему телу — вспомнить, что оно может существовать не только в режиме вечного контроля. Я вижу тебя, Элизабет. И не уйду.  — Графиня издала тяжелейший, хриплый выдох, в котором растворилось последнее сопротивление. Этот звук был похож на стон умирающего или, наоборот, рождающегося заново. Она позволила мышцам таза окончательно расслабиться, приняла чужое присутствие в самой сокровенной глубине как неизбежное и, в своей чудовищной откровенности, желанное свершение. И в тот самый миг, когда внутренние барьеры пали, и пальцы Мортиши достигли предельной глубины, ведьма резко изменила характер движений. Вся предварительная нежность испарилась. Начались откровенные, требовательные, отмеренные толчки. Они входили в нее с грубой эффективностью, не оставляя времени на адаптацию, на осмысление, на что-либо, кроме чистого, нефильтрованного физического ощущения. Тяжёлое дыхание было вытеснено влажными, неприкрыто интимными звуками: глухими шлепками плоти о плоть, сочными, чавкающими звуками проникновения и извлечения. Смазка Элизабет начала обильно стекать с пальцев ведьмы, оставляя блестящие, липкие следы на внутренней поверхности бёде.  И тогда они почувствовали это синхронно, как два инструмента, настроенные на одну частоту. Приближение было подобно далёкому, но мощному гулу подземного толчка. Мортиша, через энергетическую привязку, ощутила, как в вампирше начинает клубиться, сгущаться и подниматься к поверхности колоссальный сгусток невыраженной энергии, заряженной столетиями подавления. Элизабет же восприняла это всем своим существом — каждой нервной клеткой, каждым мышечным волокном. Она почувствовала, как нечто неостановимое начинает подниматься из самых тёмных, забытых глубин её существа, угрожая смести тонкую конструкцию её самообладания.  Графиня не смогла сохранить пассивность. Её бёдра, до этого покорно принимающие заданный ритм, пришли в спонтанное, жадно-отчаянное движение. Сначала это были робкие, встречные толчки, затем они обрели уверенность, настойчивость, превратившись в полноценный, требовательный темп. Она начала жадно двигаться навстречу каждому вторжению, ища не просто большего проникновения, но и более жёсткого трения, более полного стирания границ, требуя на языке тела того, что язык слов выразить был не в силах. — Тише… тише, моя ненасытная… — зашептала Мортиша,  рука, до этого державшая волосы в железной хватке, ослабила давление. Пальцы разжались, и грубый захват сменился ладонью, которая легла на дрожащее бедро Элизабет, совершая медленные, гипнотические, успокаивающие круги. — Не торопись. Насладись самим ожиданием. — Графиня издала новый, раздирающий всхлип — от невыносимого, сладостного томления, от близости к чему-то, что это граничило с самоуничтожением. В порыве этого чувства она вновь опустила голову, пытаясь спрятать искажённое предвкушением лицо.  — Подними, — прозвучал приказ. Голос Мортиши был мягким, но в нём не осталось и тени вопроса. — Я желаю видеть покорность.  — Графиня, после мучительной секунды внутренней борьбы, с невероятным усилием заставила себя вернуть голову в прежнее положение. Она откинула её назад, обнажив лицо, залитое румянцем, с полуоткрытыми, влажными губами. Вечность сжалась в точку, а мгновение растянулось до бесконечности. Казалось, это восхождение длится целую жизнь. Тугой, раскалённый шар энергии в самой глубине её таза рос, пульсировал, становился всё плотнее, тяжелее, болезненнее в своей невыразимой сладости. Мортиша, считывая каждую вибрацию, каждую пульсацию через кончики пальцев и энергетический резонанс, не ускоряла и не замедляла свой размеренный ритм. Она вела её через эту бурю терпеливо и уверенно, позволяя давлению достичь абсолютного, запредельного пика, где любое движение уже граничит с болью, а любая пауза — с безумием. И тогда он разорвался изнутри. Этот оргазм не имел ничего общего с предыдущим. Это не была волна. Это был полноценный внутренний разлом, прошедший через всё её существо. Дрожь, охватившая её, была абсолютно дикой, неконтролируемой, выворачивающей суставы. Её тело выгнулось в немом, застывшем крике, мышцы влагалиша сжались вокруг пальцев ведьмы в серии судорожных спазмов, а по всему телу пробежали конвульсивные подёргивания. Мортиша, не останавливаясь ни на секунду, продолжала свои точные, глубокие движения, помогая ей пройти через всю шкалу экстаза, выжать из этого взрыва каждую искру ощущения, пока судороги не начали ослабевать, превращаясь в мелкую дрожь, а тело не обмякло в состоянии полного, тотального истощения, превратившись в безвольную, тяжёлую массу плоти.  Лишь тогда ведьма медленно, с ощутимым сопротивлением со стороны всё ещё подрагивающих внутренних мускулов, извлекла свои пальцы. Звук — влажный, неоднозначный — прозвучал в наступившей тишине особенно громко. Она взметнула рукой в коротком, отточенном жесте, и незримые путы, державшие запястья Элизабет, растворились. Графиня, лишённая последней точки опоры, беззвучно, как подкошенная, рухнула на кровать. Её тело распласталось в беспомощной, небрежной, и от того невероятно прекрасной позе, конечности раскинулись, волосы рассыпались по подушке мокрыми прядями. Мортиша откинулась назад, усевшись. Её грудь равномерно поднималась и опускалась, лишь лёгкая испарина на висках выдавала затраченные усилия. На её губах расцвела улыбка. Она смотрела на своё творение: на величественную и ужасающую Графиню, поверженную и преображённую. Она позволила улыбке стать шире, мягче, и погрузилась в созерцание, наслаждаясь глубокой, живой тишиной, нарушаемой лишь постепенно успокаивающимся, тяжёлым дыханием её поверженной и вознесённой Графини. Писать свои мысли, рефлексию, пускать их параллельной строкой под основным повествованием — для меня первый опыт. Так делали, скажем, Умберто Эко в эссе «Заметки на полях "Имени розы"», вплетая рассуждения, давая толкование своего произведения; Вирджиния Вулф в своем романе «Миссис Дэллоуэй», где поток сознания персонажей сливается с авторской медитацией о времени, или «Волнах» с психологическим исследованием нескольких потоков мыслей; Сильвия Плат в «Под стеклянным колпаком», где внутренний монолог героини — это и есть главный сюжет, вытесняющий внешний. До них мне, конечно, как дистанция огромного размера.  Вернемся к сути. Возможно, вы уже задались вопросом об их динамике — почему именно так, почему посенялись? Я могу объяснить свою позицию, раз уж позволила себе этот эксперимент с откровенностью. Почему Мортиша доминирует? Почему ей, в конечном счёте, ка рассказывалось, не страшно? Она слышит не просто слова или приказы Элизабет. Она слышит, может быть, даже не осознаваемый самой Графиней запрос. И она берет инициативу не как захватчик, а как тот, кто решается исполнить сокровенное, но невысказанное желание. Она становится инструментом осуществления чужой, глубоко спрятанной воли. Если бы не этот магический «заговор», — Мортиша не смогла бы ровным счётом ничего. Поверьте, в тот самый первый миг, когда она позволила магии приковать запястья вампирши, ее собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри от чистого ужаса. Она не привыкла к власти.  А что насчет Графини? Ей безумно, до головокружения, нравится быть собой. Но не той «собой» — вечной, властной, холодной повелительницей. А той «собой», которая существует по ту сторону всех титулов: обнажённой, уязвимой, дрожащей, лишённой любой задиты. Той, чьи слабости не просто видят — их признают, принимают и, более того, включают в новую, интимную форму взаимодействия. Всё — по обоюдному, пусть и немому, но абсолютно ясному согласию. Им обеим это нравится. Это и есть та самая извращённая, опасная и целительная форма близости, которую они нашли. И знаете, как тяжело возвращаться к написанию после таких сцен? Кажется, я уже упоминала об этом где-то наверху, в самом начале этого потока сознания. Я постоянно думаю. Я физически не могу перестать думать об этом.. мире, и каждый раз, садясь продолжать, я придумываю что-то новое, какая-то деталь, поворот, оттенок чувства, который не планировала. Это неконтролируемый процесс. Вспомним мою первую серьезную работу. Она давалась с какой-то легкостью, возможно даже самотеком. Сюжет рождался сам, персонажи говорили своими голосами, и я не ставила себе цели затронуть что-то по-настоящему тяжелое, болезненное. Это была игра.  Красивая, сложная, но игра. «Жар Крови»… работа, которую вы сейчас читаете, — это уже нечто иное. Порой мне кажется, что я не просто описываю, а проживаю все то, о чем рассказываю. Меня затягивает эта тьма, этот психологический надлом, это исследование власти, боли, доверия и уязвимости на самых границах допустимого. Мне становится страшно возвращаться в этот текст, не хочется снова погружаться в эту эмоциональную трясину. Но с той же силой, с какой страшно, — хочется. Это магнетизм раны, которую ты сам себе нанес и теперь не можешь перестать ее трогать. Если в первой работе осталась часть моего сердца и та самая, светлая любовь к жанру и персонажам, то в «Жаре Крови» — часть той души, которую я предпочла бы скрыть, которую не стала бы делить ни с кем при других обстоятельствах. Здесь живет моя боль. Не буквальная, не автобиографичная в прямом смысле, но отраженная, преломленная через призму вымысла. Ее природу, ее корень знаю только я. Ее точный вкус, ее оттенок — только мне. А для вас, это, возможно, всего лишь еще один рассказ. Увлекательный, мрачный, детально прописанный, но все же — часть развлекательного жанра. В этой пропасти между тем, что текст значит для его создателя, и тем, что он представляет для потребителя, и живет одинокая магия письма. Я выкладываю на всеобщее обозрение ту самую часть души, которую ненавижу, и делаю это под видом истории о вампирах и ведьмах. В этом есть что-то от безумия. И от освобождения. Полдень, насыщеннвй пылинками, заливал длинный коридор. В его эпицентре, среди хаоса стройки, метался Уилл Дрейк — законный муж по бесполезным бумагам. Его энергия была яркой, чуждой, почти оскорбительной в своей смертной целеустремлённости. Элизабет стояла в тени арки, неподвижная. Она не следила за работой — она её поглощала. Её взгляд, лишенный торопливости, скользил по сгорбленным спинам рабочих, по облакам пыли. Она думала. Ее сознание строило модели, проигрывало варианты. Каким станет этот застывший в вечности отель под натиском чужой воли? Какие тайные комнаты вскроются, какие тени будут потревожены? В этих мыслях не было ни тревоги, ни надежды — лишь отстранённый интерес.  И эту тишину ее размышлений порвал голос. Знакомый до физической тошноты, до сжатия желудка в комок. Тембр, въевшийся в подкорку, от которого хотелось выскрести собственное сознание, лишь бы не слышать. Единственным адекватным ответом казалось убийство источника. Но объект был недосягаем. Он был уже мертв. Оставался лишь фантом с речью. — Дорогая моя, от тебя прямо-таки веет колдовскими чарами, — проскрипел он, каждый слог казался сочащимся. — Сладковатый, с горчинкой, запах… магии. И ещё чего-то молодого, по нашим с тобой меркам, живого. Очень живого. — Челюсти Элизабет сомкнулись с таким напряжением, что в висках отдалось тупой болью. Она не дрогнула. Вместо этого сделала плавный, нарочито медленный шаг вперёд, навстречу шуму и пыли, втягивая в себя запах свежего дерева.  — О, не делай вид, будто шум дрелей заглушает мои слова, — фыркнул он, звук шагов, отбиваемых костяным набалдашником трости, приблизился, нарушая её личное пространство. Лёгкий, навязчивый стук отдался в паркете прямо у неё за спиной. — Фонового шума явно недостаточно. А я, увы, — он вздохнул с театральной скорбью, — не из тех наивных дурачков, что отстанут после первого же холодного взгляда. Ты же меня знаешь вдоль и поперёк. — Он наклонился, волна неестественного, могильного холода окатила кожу на её шее, пробежала мельчайшими иглами под основание черепа. — Я упрям. И пойду до самого конца, лишь бы быть услышанным. — Он выпрямился. Элизабет чувствовала, как по её позвоночнику, расползается клейкая ярость, но её профиль оставался безупречно спокойным. Он, казалось, уловил это кипение — уловил и возликовал. На его бескровных  губах расплылась улыбка — кривая, исполненная мерзкого торжества. — И твоей новой… пассии, — он с наслаждением растянул слово, впрыснув в него всю возможную похабность, — пришлось во всей полноте вкусить мою настойчивость. Ах, какие звуки она издавала, моя дорогая, когда… Она сломалась. Её разворот не был движением — это сдвиг реальности. Всё её тело, обычно застывшее в грации, сконцентрировалось в одном взрывном импульсе. Рука взметнулась, пощечина прозвучала как сухой, костяной щелчок. Его голова откинулась вбок с неестественной резкостью. Он инстинктивно вцепился пальцами в собственную щёку, где на мертвенно-бледной коже уже проступал синеватый, чёткий отпечаток её пальцев, будто клеймо. Его глаза, внезапно наполненные животным, примитивным страхом, впились в ее лицо. А в ее взгляде не бушевала ярость. Там царствовало нечто более страшное — абсолютное, бездонное презрение. Презрение, перед которым даже призрак почувствовал себя ничтожной, жалкой тенью. — Ты окончательно утратил и ту жалкую видимость разума, что тлела в тебе? — ее голос не повысился. Он стал тише, тоньше, острее. Он резал воздух, и от этого резал глубже любого крика. Джеймс Патрик Марч съежился, будто этот голос обжег его. — Какое право, — продолжала она, каждое слово было похоже на удар, — ты имеешь, чтобы проищносить это своим гнилым, разложившимся языком? — Его взгляд метнулся по её лицу, вылавливая малейшие трещины в маске, с жадностью и ужасом затравленного существа. — Я бы убила тебя, — прошептала она, наклоняясь так близко, что их разделяли сантиметры пустоты, заряженной ненавистью. — Я бы истерзала тебя, если бы ты уже не сдох. — Она сделала паузу, в тишине зазвенел отдалённый визг циркулярной пилы. — Ты вызываешь во мне омерзение. До самых глубин того, что когда-то было способно что-либо чувствовать к тебе. — Его губы и подбородок задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он попытался выговорить что-то, выдавить из себя оправдание. — Но я же… всё ради тебя! Ты же теперь… с ней… ты счастлива… — он залепетал, в его сбивчивой речи прозвучала жалкая, неубиваемая искренность заблуждения. Она перебила его, безжалостно. — Я говорила тебе, Джимми. — Ее голос снова притих, став похожим на шипение. — Ты преподнес мне ее любовь. Завернув ее в окровавленную ткань ее собственных мучений. Это не та цена, которую я согласилась бы заплатить. Никогда. Ты сделал мне подарок из ее растерзанной. — Она выпрямилась во весь рост, и ее тень накрыла его. — Ты причиняешь боль тому, что я люблю. Следовательно, ты причиняешь боль мне. Каждым своим присутствием, каждым напоминанием о том, что ты сделал. — Она развернулась, чтобы уйти. Он рванулся. Сначала — нерешительный порыв, затем — отчаянный, вслепую бросок. Джеймс рухнул перед ней на колени, трость с глухим стуком откатилась в сторону. Его руки впились в складки ее платья на бедрах, он прижался лицом к чёрной ткани, ища укрытия, прощения. — Не уходи! Не оставляй меня! — его голос сорвался в панический, детски-беспомощный шёпот. — Наши ночные встречм… они единственное, что удерживает меня от полного распада! Ты — всё, что у меня есть! Я хотел добра, клянусь всеми святыми, которых я убил! — Она едва заметно развернулась в его судорожном захвате, её кулаки были сжаты так, что ногти вонзились в ладони. Она смотрела на его лицо, искажённое мукой и той самой больной, всепоглощающей одержимостью, с которой и начался весь этот кошмар. Его глаза, полные этой не умирающей, адской любви, смотрели на неё как на единственное божество в его небытие. — Пожалуйста… — выдохнул он, его пальцы судорожно сжимали ткань. — Я сделаю что угодно. Все. Только скажи. Все, что в моих силах. Все. — Он замер, весь превратившись в ожидание, в воплощение немой, трепещущей мольбы. Элизабет высвободилась из его хватки. Её движение было лишено всякой эмоциональной окраски. Она отступила на шаг и произнесла, глядя ему прямо в глаза. — Открой Мортише полный и доступ ко всем финансовым счетам, активам и схемам ее семьи. Через Гомеса. Все. Без исключений. И, — ее голос стал тише, но приобрёл такую концентрацию смертельной угрозы, что воздух, казалось, застыл, — ты стираешь себя из ее реальности. Она вне твоего прискорбного плана. — Вампирша не стала ждать ни ответа, ни реакции.  Она просто развернулась и пошла прочь. Она оставляла его позади — на коленях и леденящим ужасом от прозрения: даже его вечная, проклятая, всепоглощающая любовь оказалась всего лишь разменной монетой в ее игре, Я теряю счёт времени, медленно растворяясь в этой среде. Оно превращается в зыбучие пески, в которых я барахтаюсь, пытаясь выплыть к берегу реальности, но каждый раз они снова затягивают меня вглубь. Мир за окном,  за сознанием, становится немым и не имеющим значения. Единственной подлинной реальностью остается этот текст. Эти люди — не персонажи, а ампутированные части моего внутреннего пейзажа, вывернутые наизнанку и закричавшие собственными голосами. Их агония — единственная правда, в которой я могу быть уверена. И я не в силах заткнуть им рот, потому что их крик — это эхо моего молчания. Время, отведённое для письма, — это не отрезок в расписании. Это контрабанда, выкраденная у функционального, приличного существования. Я ворую его у сна, превращая ночи в изматывающие марафоны; у обязанностей, которые начинают казаться жалким отголоском скучной жизни; у самой возможности отдохнуть, потому что покой теперь стал синонимом предательства — предательства тех, кто живёт на этих страницах. Его всегда, катастрофически, недостаточно. Внешний мир с каждым днём нагружает новыми требованиями. А внутренний мир, эта рана, которую я зову творчеством, с каждым днем требует все больше моей плоти. Её аппетит ненасытен, она питается моим временем, моим вниманием.  Вы когда-нибудь видели главу в двадцать восемь тысяч слов? Я — нет. До той поры, пока сама не породила её на свет. Это уже не повествование. Это акт самовскрытия, растянутый на мучительные часы. Кто на это способен? Лишь одержимый перфекционизм, для которого недостаточно нарисовать картину ада — нужно воспроизвести его с фотографической точностью, передав не только пламя, но и запах горелой плоти, хруст ломающихся костей, тончайшие оттенки отчаяния в глазах горящих. Или чудовищное, раздутое эго, уверенное, что его личный ум настолько уникальный и глубок, что заслуживает самого подробного, исчерпывающего каталога страданий. «Взгляните на масштаб моей личной катастрофы!» — вопит это оно из каждой строки. Но, возможно, корень глубже и страшнее. Возможно, это не тщеславие. Это навязчивая, патологическая потребность докопаться. До той последней, самой темной истины, похороненной под пластами самооправданий, социальных масок и простого человеческого страха. Найти ту единственную, неопровержимую фразу, тот жест, который станет ключом: почему эта чёрная, липкая материя вдохновения притягивает меня сильнее солнца? Почему я, задыхаясь, возвращаюсь к ней вновь и вновь, как к единственному источнику кислорода в безвоздушном пространстве собственной жизни? И после — особенно после самых безжалостных сцен, где стирается последняя грань между автором и мучителем, — наступает осквернение. Ощущение плотной грязи, въевшейся в саму ткань души. Как будто я не сочиняла историю, а в прямом смысле копала руки в разлагающуюся органику, рылась в внутренностях чего-то когда-то живого. Эта грязь липнет под ногти, забивается в поры, оседает на дне сознания тяжёлым, токсичным осадком. Её хочется счистить. Но каждый очищающий порыв оказывается бессмысленным. Грязь остаётся. И с каждой новой главой ее слой становится толще, плотнее. Я начинаю носить её с собой как невидимый, но ощутимый груз, который тянет ко дну, окрашивает все впечатления дня в грязно-серые, выцветшие тона. А потом приходит тишина. Не благодатная, а выжженная. Слова, выплеснутые наружу, оставляют после себя спокойствие. Рой мыслей, обычно неугомонный, затихает, превращаясь в редкие, беспомощные искры в темноте. Что можно сказать после этого? Даже вам. Даже самой себе. Комментировать? Какими словами? Все подлинные, выстраданные слова уже отданы тексту, оставив меня опустошённой и онемевшей. Любая попытка анализа, любое постороннее слово кажется кощунственной банальностью, дешевыс алиби, которое я пытаюсь выдать за осмысление только что совершённого акта душевного истерзания. Поэтому порой остается лишь одно — сидеть в молчании. Смотреть на текст из тысячами слов, которые являются одновременно и моим спасением от безумия, и его самым очевидным симптомом. И с холодной с ясностью понимать, что завтра, вопреки всему, я снова подчинюсь этому импульсу. Снова погружусь в эту трясину. Потому что альтернатива — висеть в незавершённом крике, в вечном ожидании развязки, — ещё невыносимее. Это уже не выбор между занятием и отдыхом. Это выбор между саморазрушением через правду и быстрым распадом в лжи через прекращение всего этого. И я, затаив дыхание, снова и снова выбираю первое. Не потому что хочу. Потому что должна. Номер Хестер Фрамп был возведённый из знания и подозрительности. Она восседала в кресле, фигура казалась высеченной из того же тёмного дерева, что и стол, заваленный вещами.  Главным предметом служила тетрадь. Фолиант, сшитый из грубой, потёртой кожи, стянутый ремнями с тугими пряжками. Она лежала у неё на коленях, раскрытые страницы являли собой палимпсест родового безумия и гения. Одни строки, выведенные выцветшими, коричневатыми чернилами, принадлежали её матери — почерк был более округлым, но в нём уже читалась та же железная решимость. Другие, наложенные поверх или на соседних полях, были её, Хестер, — резкие, угловатые, бескомпромиссные. Здесь были не просто заклинания. Здесь была их история, их логика, их цена, записанная кровью, потом и иногда — реальными жертвами. Это был дневник войны, которую её род вёл с невидимым миром. Рядом, кощунственно яркими пятнами, сияли экраны. Айпад, стоящий в чехое на столе, демонстрировал переписку ее дочери с существом, которого Хестер в душе называла не иначе как «кровососущей аристократкой». Каждое сообщение Мортиши она пропускала через себя, как через фильтр, выискивая скрытые смыслы, признаки насилия или, что было хуже, добровольного порабощения. Рядом макбук излучал иное свечение — негостеприимное, деловое. На экране застыло сообщение от Гомеса Аддамса. И сама причина стояла перед ней. Но что-то было не так с самой его материей. Гомес пытался держать привычную позу — немного сутулясь, с налётом театральной меланхолии, — но в ней не было внутреннего напряжения. Он напоминал не человека, а чучело, наряженное в его костюм. — Вы хотели видеть меня, Мисс Фрамп? — произнес он. Фраза была верной, интонация старалась копировать его привычную вычурность, но в ней не хватало главного — той вибрирующей, почти истеричной энергии, той искры сумасшедшего, которая всегда заставляла его жестикулировать, гримасничать, жить. Хестер не подняла на него глаз сразу. Она позволила своему сознанию медленно обойти периметр ситуации. Её взгляд скользнул по строчкам в тетради, впитал пару фраз из переписки:  «Когда он смотрел на меня, я чувствовала себя пустой. Не знаю, как быть дальше» — что это, чёрт возьми, значит? Пробежался по сухому, паническому тексту Гомеса на макбуке. И только потом, кокончательно убедившийся в странности, она подняла голову и установила на него взгляд. Она смотрела сквозь него, пытаясь разглядеть контуры того, что пряталось за знакомыми чертами. — Да, — выдохнула она. Звук был тихим, лишённым тембра. — Изложи. Начало.  — Гомес начал говорить. И это был не рассказ, а доклад. Слишком структурированный. Слишком последовательный. В нём отсутствовали характерные для него безумные скачки, лирические отступления, внезапные вспышки гнева или восторга. Это была прямая линия, вычерченная по линейке. — Первоначальный период был благоприятных стечений обстоятельств, — заговорил он, и слова текли неестественно плавно. — Пока моё неведение не привело меня к столкновению с… — он сделал паузу, имитируя колебание, и снизил голос до шёпота, — …с Графиней Элизабет, и после, по своей глупости, представил ее нашей дорогой Мортише. — Он развёл руками в жесте бессилия, но в этом жесте не было истинной горечи, лишь её эмуляция, как у плохого актёра. — Дальнейшее… явилось цепью неотвратимых последствий. — Хестер сузила глаза. Щелевидный взгляд переместился на экран макбука.  — Салли, — выстрелила она следующим вопросом, меняя направление. — Кто это? Детали вашего знакомства. Не общие слова. — Гомес замер. Не просто остановился — он выключился. Мышцы лица обмякли, глаза уставились в пространство перед собой, не моргая. В них не было ни мысли, ни отражения. Хестер видела это с ясностью: за оболочкой из плоти и кости не было знакомой, хаотичной, страдающей психики Гомеса. Была пустота. Или, что хуже, нечто, эту пустоту заполняющее. — Мы находились в барк… — начал он монотонно, голос стал плоским. — Мортиша… удалилась. По её словам, в уборную. Я ждал ее.  — Взгляд Хестер сам собой, помимо воли, метнулся к айпаду. Её пальцы нашли нужный фрагмент. Слова дочери, будто написанные окровавленным пальцем, предстали перед ней: «Салли. Она с ним. Элизабет, без тебя здесь пахнет смертью, как бы глупо это не звучало.». Глубоко внутри, в том самом заповеднике инстинктов, который она годами подавляла разумом, что-то дёрнулось. Проснулся и заострил слух древний, материнский зверь, чьё чутьё не обманешь словами. — Затем появилась Салли, — продолжил голос из пустоты, который был Гомесом, но не был им. — Мотивы не помню. Состоялся краткий разговор. Воспоминания смутны… возможно, ей нужен был огонь. Мы стали часто пересекаться. Произошло… сближение. Она стала поставщиком… информации. — Хестер кашлянула. Резко, сухо.— Если контакт моей дочери с… другой женщиной,— произнесла она, растягивая слова, вкладывая в них весь свой скепсис, — считается нежелательным, то на каком основании ты, мужчина, общаешься с другой? — Пустота за маской Гомеса дрогнула. Программа дала сбой. — Но их отношения носят иной характер! — вдруг воскликнул он, в этом восклицании впервые пробилась эмоция, но она была липкой, фальшивой. — Неужели вы сомневаетесь во мне? Я — ваша последняя нить к пониманию происходящего, моя дорогая Хестер! — Она медленно, с величайшим усилием контроля, приподняла одну бровь. Гомес Аддамс. «Моя дорогая Хестер». Эти слова никогда не звучали из его уст. Их отношения были территорией взаимного отталкивания, вынужденных союзов и холодного расчёта. Он трепетал перед ней, избегал прямого взгляда, и уж точно никогда не позволял себе такой слащавой, почти интимной фамильярности. Воздух в комнате застыл, стал тяжёлым. Уголки её тонких, всегда сжатых губ дрогнули, пытаясь изобразить нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Это было похоже на оскал. Она наблюдала. И он улыбнулся в ответ. Широко, открыто, демонстрируя ровные зубы. Улыбка была безжизненной.  Нет. Гомес знал. Он прекрасно осознавал, что Хестер Фрамп не улыбается. Никому и никогда. Особенно ему. Эта… штука… совершила фатальную ошибку, раскрыв себя этим жестом. — Конечно, верю, милый, — прошептала она, заставляя голос звучать неестественно мягко, почти ласково. Каждое слово было ножом, который она поворачивала в своей собственной гортани. — Просто… необходимо добраться до самой сердцевины. До каждой, даже самой незначительной, детали. — Её глаза снова просканировали переписку дочери, крик о помощи в сообщении Гомеса, пустую оболочку перед ней. Дочь была права. — Можешь идти. Я свяжусь с тобой, — произнесла она тем же приглушённым, но теперь уже полностью безразличным тоном.  Он кивнул. Развернулся и вышел. Его шаги за дверью не тараторили, как обычно, а были мерными.  Когда дверь закрылась, Хестер позволила себе один-единственный, глубокий выдох. Воздух вышел из её лёгких сломанной, дрожащей волной, выдав всю силу внутреннего разлома. Её пальцы впились в потрёпанную кожу тетради, оставляя на ней вмятины. Что это было?  Классическая одержимость?  Подселение духа?  Или нечто более сложное, более… технологичное?  Энергетический след, который она уловила, был мощным, навязчивым. И в нём сквозило что-то знакомое. Чужое, но отдающее глухим эхом из её собственного прошлого, из тех самых тёмных разделов тетради, которые она предпочитала не перечитывать. И тогда она ощутила это. Не звук, не видение. Присутствие. Оно висело в комнате, не занимая физического объёма, но искажая само пространство. Кто-то наблюдал. Внимательно, настойчиво. — Кто здесь? — голос прозвучал в тишине чётко, холодно, без тени вопрошания. Это был ультиматум. — Покажись. — Ответом была тишина. Но не отсутствие звука, а активная, давящая тишина, которая впитала в себя её слова и не отдала эха. Присутствие отступило, растворилось, но оставило после себя ощущение липкости, опутавшей комнату. — Если предпочитаешь скрываться, я вырву тебя. Силой, — пробормотала она уже не в пустоту, а словно заключая сделку с самой Тьмой. Одной рукой она полезла в глубокий карман своего пиджака, нащупывая холодный корпус телефона. Большой палец, не глядя, нашел контакт дочери. Другая рука, движимая мышечной памятью, листала огромную тетрадь. Вы уверены? Что эта тьма, эти изломанные сюжеты, этот психологический акт сливания, в котором копошатся персонажи, — не плод моего воображения, а коллективный осадок из тех страхов, которые вы отфильтровываете в процессе ежедневного существования? Я — не автор. Я лишь транслирую то, что вы боитесь не то что произнести, но и подумать до конца.  Ваши «недодумки», ваши обрывочные, стыдливые фантазии, промелькнувшие в метро или автобусе между двумя остановками и тут же подавленные, ваши ночные кошмары, от которых вы отмахиваетесь утренним кофе — всё это оседает во мне. Я собираю это. Я даю ему форму, имя, биографию. Я озвучиваю. Вы боитесь спросить. Я в ответ конструирую условия и помещаю туда Элизабет и Мортишу. Я не выдумываю их динамику. Я лишь обнажаю до неприличия ту тихую, садомазохистскую механику, что тикает внутри любых значимых отношений — между родителем и ребёнком, между любовниками, между частями вашего собственного «я». Власть и подчинение, жестокость и забота, разрушение и исцеление — не противоположности. Это единый процесс, а я лишь описываю.  Вы опасаетесь признаться себе, что понимание иногда рождается не в свете, а в самой гуще тьмы. Что ясность — дитя хаоса, а не порядка. Что табуированное, вытесненное, «грязное» зачастую куда правдивее отполированной, социально одобренной реальности. Я беру ваше смутное ощущение этой правды и довожу её до логического, пугающего абсолюта. Я задаю вопросы, которые вы не формулируете: «А что, если перестать бороться со своей тенью и стать ею?», «Что, если единственный способ почувствовать себя живым — это добровольно сгореть?», «Где проходит грань между любовью как спасением и любовью как окончательной погибелью?», «Что если меня любят за то, что я предпочитаю скрыть?» Персонажи — не фантомы. Они — материализованные гипотезы. Я не сочиняю их. Я провожу эксперименты с вашими собственными, невысказанными страхами и желаниями, помещая их в экстремальные условия и записывая результаты. Когда вы читаете сцену насилия, которая одновременно является актом глубочайшего доверия, что сжимается у вас внутри? Отторжение? Или тихое, стыдное узнавание? Это узнавание той части себя, которая понимает язык власти на инстинктивном уровне. Когда расчётливость Графини вызывает у вас не просто неприязнь, а трепет, — это потому, что вы осуждаете её, или потому, что в глубине души хотите свободу от тирании человеческих эмоций, в пучине которых тонете сами? Когда кривитесь от воспитания Хестер Фрамп, а внутри все сжимается, читая об ее отношении к Мортише, — это потому что вы не привыкли к такому или видите в ней своего родителя, своего самого близкого палача? Когда боль в груди становится такой явной, что перехватывает дыхание, читая рефлексию, постепенное самоосознания этой чертвой Аддамс, — к вам подставляют зеркало или вам ее просто искренне жаль?  Примеров много. Смысл для всех разный. Каждый думает о своем, — это лишь примеры.  Я — не творец. Я — объект, приведённый в движение вашими внутренними противоречиями. Эта гигантская, разросшаяся до нелепости глава — это коллективный, бессознательный запрос на правду, какой бы уродливой она ни была. Вы устали от полутонов, от компромиссов, от лжи во спасение, которую ежедневно потребляете. Ваша психика, измождённая этой диетой, требует шока. Требует прочитать процесс распада в его чистом, неоприходованном виде. Так кто же здесь источник? Мои пальцы, выписывающие слова? Или ваше безмолвное желание — увидеть обнажённую нервную систему отношений, желание, чтобы кто-то нашёл слова для вашей немой паники, желание, чтобы кто-то рискнул заглянуть в ту бездну, на краю которой вы лишь топчетесь? Возможно, подлинный автор этого текста — ваша собственная, не прожитая до конца травма. Ваш неразрешённый внутренний конфликт. Ваша тень, которая, отчаявшись быть услышанной вами, нашла себе спасение во мне. Я — не более чем медиум в тёмном сеансе, где духи, которых вызывают, — это ваши же подавленные демоны. А слова, которые я записываю, — их ответы на вопросы, которые вы так и не решились задать вслух, но которые жгут вас изнутри, требуя выхода любой ценой.