Жар Крови

Сознание возвращалось уродливыми обломками. Глубокая ночь обволакивала пространство, проникая в легкие со вкусом пыли, сырости. Первой о себе заявила боль. Размытая. Каждый удар в висках отзывался гулом, раскачивая внутренности и вызывая подкатывающую тошноту. Зрение было бессмысленным: перед глазами колыхалась мутная пелена, в которой расплывались бесформенные пятна багрового. Уилл Дрейк издал стон — звук вышел хриплым, не своим, прорезавшим тишину. Он попытался приподняться на локте, и мир немедленно закачался, пол поплыл, грозя снова погрузить его в беспамятство. Пальцы потянулись к источнику всей этой муки — к лбу. Под прилипшими, спутанными волосами они нащупали липкую корку запёкшейся крови, а под ней — влажную, свежую впадину. Он отдернул руку, поднес ее к лицу, щурясь в кромешной тьме. На подушечках пальцев, различимые скорее по липкой текстуре, чем по цвету, были чёрные пятна. Кровь. — Проклятая тварь… — прошипел он сквозь стиснутые зубы.  Из темноты, сбоку, донёсся звук. Хриплый, надтреснутый выдох, вырвавшийся из пересохшего горла и перешедший в нечто, отдалённо напоминающее усмешку.  Уилл с усилием, превозмогая головокружение и боль, повернул голову на звук. Зрение, всё ещё затуманенное, неохотно начало прорисовывать детали. В нескольких метрах от него, была фигура. Женщина. Она была заключена внутри… конструкции. Сначала он не понял, что это, но постепенно из полутьмы проступили вертикальные линии, перекрестья. Железные прутья. Клетка. Адреналин впрыснулся в кровь, на секунду оттеснив тупую боль и придав мыслям ясность. Уилл резко, падая, поднялся на ноги. Подошвы ботинок скользнули по сырому полу.— Вы… кто Вы? Как Вы здесь оказались? — выпалил он, голос сорвался, обнажая растерянность. Его взгляд забегал по помещению, выискивая хоть какой-то выход. Но стены были голыми, сложенными из грубого камня. Ни оконных проёмов, ни намёка на дверь. — Всё это — дело рук Графини. — голос женщины прозвучал тише. — Заточила меня здесь. И вас… посадила со мной. — Уилл, почти не слыша её, шагнул к ближайшей стене, начал ощупывать шершавую, холодную поверхность камня, ища хоть малейшую трещину, скол, любое свидетельство того, что это не навеки. Его движения были беспорядочными  — Напрасно стараетесь. — тот же ровный, усталый голос остановил его. — Выхода отсюда нет. — Он замер, упёршись ладонями в  кладку. Отчаяние подкатило к самому горлу, сжимая его. Он обернулся к клетке. — Ладно… ладно. Давайте я… я Вас сначала освобожу. — произнёс он. Она медленно, с видимым усилием кивнула. Он зашагал к клетке, спотыкаясь в полумраке. — Сейчас, сейчас я Вас вытащу… держитесь… — бормотал он себе под нос, пальцы нащупывая массивный замок, тяжелые петли, грубые ремни, стягивавшие дверцу. Он дёргал, расстёгивал. Металл звенел под его дрожащими прикосновениями, звук был громким и неуместным. Из глубины клетки донёсся сухой, отрывистый кашель. Теперь, когда он был близко, детали проступили чётче. Женщина выглядела измученной. Одежда на ней была порвана и в пятнах, волосы спутаны в колтуны. На лице и обнажённых руках виднелись ссадины и синяки. Но в её глазах горел не собственный, странный, тлеющий огонёк. — Ваше имя? — спросила она, голос приобрёл какую-то новую чёткость. — Уилл. Уилл Дрейк. — отрывисто бросил он, справившись с последним ремнём. Дверца с скрипом отъехала в сторону. Он протянул руку внутрь, осторожно взял её за предплечье, помогая выйти. Её тело под его рукой было удивительно лёгким. — Всё будет хорошо. Я Вас отсюда выведу. — пробормотал он, больше успокаивая себя, чем ее. Она позволила ему помочь ей, сделав несколько шатких шагов из клетки. И тогда, стоя уже рядом с ним, она подняла голову. На её потрескавшихся губах дрогнула слабая, кривая улыбка. Уилл, ободрённый, ответил ей тем же — нервной, вымученной, но искренней в своём простом человеческом порыве.— А Вы? Как Вас зовут? — спросил он, отпуская ее руку.  Она выпрямилась во весь свой рост. Тень, скрывавшая черты её ее, словно отступила. И тот тлеющий огонёк в глубине её глаз вспыхнул вдруг ярко, превратившись в пламя.— Рамона. — произнесла она,  голос стал чистым, низким. — Рамона Ройал. — Она сделала паузу. — Но для тебя… можешь считать, что это имя твоей смерти. — Уилл Дрейк застыл. Его разум, затуманенный адреналиновой дрожью и остаточной болью, отказался расшифровать смысл. Он просто смотрел, как ее лицо преображается. Губы оттянулись, обнажив два длинных, острых клыка.  Она двинулась. Удар, обрушившийся на его грудь, вышиб из лёгких весь воздух одним хриплым выдохом. Он полетел назад, ударился о каменный пол спиной. Он закричал и забился, пытаясь отбросить этот кошмар, но ее руки, обхватившие его, были каа тиски. Ее сила была чудовищной. Она пригвоздила его к полу всем своим весом, пальцы впились в его плечи. Он увидел ее лицо в дюйме от своего — искажённое нечеловеческим голодом, экстатическим восторгом и чистейшей, древней яростью. И вдруг вспышка ослепительной боли на шее. Она вонзила клыки. Он услышал отвратительный, хлюпающий звук разрываемой плоти, и почувствовал, как теплая жидкость хлещет из него фонтаном, заливая шею, грудь, каменную плиту под головой. Его крик захлебнулся, превратившись в булькающий, угасающий стон. Романа оторвалась на мгновение. Её губы, подбородок, часть щеки были залиты кровью. Она медленно, с явным наслаждением, провела языком по окровавленным клыкам и губам. На лице расцвела улыбка — блаженная, умиротворённая.  — Какой же ты… бесподобный… — прошептала она. — Эти два дня голода… они того стоили. — И она снова приникла к его шее.  Что случилось? Все последующие действия разворачиваются в день инцидента с Уиллом Дрейком и Гомесом Аддамсом. Путь лежал в пентхаус. Главная лестница была самым быстрым путем наверх от бредней сомнительного знакомого. Уилл преодолел несколько пролетов, позволив мыслям унестись к простыням и тишине его апартаментов. Оставался последний подъем. И тут, на лестничной площадке шестого этажа, он замер. В арочном проеме, ведущем в коридор, стояла фигура. Мужчина. Он был одет в костюм, который Уилл с его современным вкусом назвал бы великолепием прошлого века: глубокий коричневый оттенок, идеально сидящий на широких плечах и прямой спине, жилетка, галстук-бабочка. В одной изящно согнутой руке он держал длинную трубку, из чаши которой медленно вился дымок, несущий аромат дорогого табака. Другой рукой он опирался на трость. Поза была безупречно небрежной, полной той спокойной уверенности, которая возникает лишь у тех, кто считает себя полноправным хозяином пространства. Уилл застыл на ступени, бровь, выражая недоумение, приподнялась. Он мысленно перебрал лица немногочисленных гостей, сотрудников, но этот силуэт ни с чем не соотносился. Незнакомец. Уилл, чувствуя внезапную неловкость от вторжения в чужое уединение, сделал вежливый кивок и  продолжил подъем.— Вы — отец? — голос донесся до него негромко, но с четкостью, что это прозвучало, как утверждение, а не вопрос. Тембр был бархатистым, с хриплтцой.  Уилл обернулся, уже переступив на следующую ступень. На его лице появилась профессиональная, сдержанная улыбка. — А вы… новый гость отеля? Кажется, мы не… — Знакомы? — мужчина перебил его с непринуждённой лёгкостью, словно продолжая свою собственную мысль. Он совершил театральный, плавный взмах рукой с трубкой, и дым описал в воздухе тающую фигуру. — Разумеется, нет. Я здесь давно. Просто был с сыном. Для него выделен… отдельный номер. — Последние слова он произнёс с особым, чуть замедленным акцентом, будто наслаждаясь их звучанием. Фраза заставила Уилла нахмуриться. Он медленно спустился на две ступени вниз, сократив расстояние, но сохранив осторожную дистанцию. — Отдельный… номер? — переспросил он. — Это странно. У меня нет записи о том, что для одной семьи… — Было забронировано два номера? — незнакомец снова вступил в его речь, на этот раз легонько пожав плечом. Он затянулся трубкой. — Наша семья, мистер Дрейк, исторически… является главой этого заведения. — Он высказал это так, будто сообщал известную истину. Короткая, сухая усмешка сорвалась с губ Дрейка. Эта манера говорить свысока, с позиции неоспоримого авторитета, начинала действовать на нервы. Он сделал шаг ближе, входя в чужие границы.  — «Глава»? Это интересное заявление. Позвольте мне тогда официально… — Представиться как нынешний владелец, — парировал мужчина, голос внезапно стал тише. Он повернул голову. — Вы владеете настоящим. Но Вам неведомо прошлое. — Он выдержал искусную паузу, и неспешным, плавным движением, прошёл мимо Дрейка и начал спускаться по лестнице. Трость отстукивала по полу неторопливый ритм. — Пошлите. Я позволю вам увидеть нечто… подлинно уникальное. — Уилл остался стоять на месте. Здравый смысл, приглушённый, но не усыплённый окончательно, бил тревогу: идти за таинственным незнакомцем — безумие. Но против этого восставали другие силы: любопытство, подогретое скукой; раздражённая гордость, не желавшая показаться трусом перед этим мужчиной; и что-то ещё. Нечто, касающееся самого сердца отеля, его истории, и, возможно, самого будущего Уилла Дрейка в этих стенах. — Ваше имя? — выпалил Уилл, все же срываясь с места и догоняя мужчину, уже спустившегося на полпролета. Тот, не замедляя шага и не оборачиваясь, позволил улыбке коснуться своих губ. Уилл видел лишь резкий профиль и струйку дыма, плывущую за ним.  — Джеймс. Джеймс Марч. — он произнес это так, будто имя было титулом, требующим почтительного упоминания. Уилл молча кивнул. Тишина, воцарившаяся между ними, была не комфортной, а насыщенной невысказанным. Ее нарушали лишь приглушённые шаги и монотонный стук трости о ступени. Три этажа. С каждым пройденным, воздух становился холоднее. Тревога в груди Уилла сжималась в узел. Когда они свернули с лестничной клетки на площадку третьего этажа, и Джеймс Марч повел его в сторону темного коридора, Уилл не выдержал. — Долго нам еще идти? — его голос прозвучал резко, срываясь, выдавая накопившееся напряжение. Джеймс Марч остановился. Медленно обернулся. — Терпение, мой новый друг, — произнёс он. В его тоне была лишь безэмоциональная уверенность. — Всему назначен свой час. — Уилл Дрейк с силой сжал челюсти, почувствовав, как напряглись мышцы на скулах. Каждый инстинкт приказывал ему развернуться и уйти прочь, подняться на свет, но ноги, будто повинуясь чужой воле, сделали ещё один шаг вперёд, в сгущающуюся тьму коридора.  Молчание было вязким, оно длилось бесконечно долгие минуты, пока они шли.Они замерли перед неприметной дверью. Номер 33.  Джеймс Марч повернулся к Уиллу. Его лицо приобрело странное выражение. Улыбка, расползавшаяся по его губам, несла знающее удовлетворение. Не проронив ни слова, он слегка пнул дверь. Створка, со скрипом отворившись, медленно поплыла внутрь. Уилл Дрейк нахмурился, его взгляд метнулся с невозмутимого профиля Марча внутрь. Преодолевая внезапный спазм страха, он сделал первый шаг через порог. Джеймс последовал за ним. В центре помещения, слабо освещённая полосой света из приоткрытой двери, стояла кроватка. Старинная, с балдахином из бархата. Уилл неуверенно приблизился к ней. Его шаги тдавались эхом, нарушая тишину. Джеймс остался у входа, прислонившись к косяку, наблюдая. Единственным движением в комнате были медленные клубы дыма от его трубки, плывущие к потолку. Дрейк замер у самого края кроватки. Рука плавно поднялась. Пальцы вцепились в ткань и он потянул ее на себя. То, что открылось его взору, заставило время остановиться. В мозгу на долю секунды воцарилась абсолютная, белая пустота, отрицающая реальность увиденного. В кружевных, пожелтевших от времени пелёнках лежало нечто. Это была не жизнь, а ее извращенная тень. Сморщенная, мумифицированная масса, напоминавшая экземпляр из патологоанатомического музея, забытый в формалине на десятилетия. Очертания, возможно, слегка бывшие человеческими, были стерты чем-то другим, более зловещим. От него исходил сладковато-гнилостный запах, теперь ставший невыносимым. С неконтролируемым спазмом отвращения,  Уилл отпрыгнул. Джеймс медленно подошел к кроватке. — Что это… за тварь?! — вырвалось у Уилла, голос, сорвавшись с хрипом, был полон чистого отвращения. Он посмотрел на мужчину. — Почему это… отродье находится в моем отеле?! Как оно сюда попало?! — Джеймс Марч не сводил глаз с кроватки. Его улыбка не исчезла, но в ней проступила странная нежность, смешанная с гордостью. — Это плод моей крови, — тихо произнес он, шепотом, в голосе зазвучала патологическая привязанность. — Мое чадо. — Уилл скривил губы, его лицо исказила гримаса брезгливости, граничащей с физической тошнотой. — И кто… — он сглотнул ком в горле, — кто мог выносить подобное… создание? Какая женщина… — Его слова были прерваны тихим, но четким звуком — мягким щелчком поворачивающегося ключа в замке. Уилл резко обернулся. Дверь в номер была теперь плотно закрыта. А из глубины комнаты, из самого густого мрака в углу, материализовалась фигура. Она вышла из тени. Графиня Элизабет. Ее лицо было абсолютно спокойным. Только глаза отражали безжалостный интерес, направленный на Дрейка. — Я носила это… — голос был низким, бархатным, каждый слог отчеканен. Она намеренно сделала паузу, и в тишине комнаты прозвучало лишь ее лёгкое дыхание. — …отродье. — Ее рука, до этого скрытая складками темно-синего платья, появилась из темноты. В ней она держала массивный, тяжёлый предмет. Улыбка на губах была лишена всякой теплоты, это был оскал хищницы. — Что… — Уилл Дрейк замер, парализованный. Его взгляд метался от невозмутимого, улыбающегося Джеймса к Графине, чья фигура источала смертельную угрозу. — Я не понимаю… Это какой-то бред! Что здесь происходит?! — Графиня издала короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишённый всякой веселости. — Я, должно признать, обладаю известной терпимостью, — произнесла она, взгляд скользнул к руке, будто оценивая баланс и вес предмета. — Оскорбления, обращённые лично ко мне, я порой готова проигнорировать. Но есть вещи, которые не прощаются никогда. — Глаза впились в Уилла. — Никто не смеет говорить так о моем сыне.  — И прежде чем сознание Уилла успело полностью осознать смысл слов, она действовала. Короткий взмах. Тяжелый предмет рассек воздух и обрушился на голову Уилла Дрейка.  Раздался глухой, кошмарно приглушённый звук удара. Его глаза на мгновение закатились, обнажив белки, тело мгновенно обмякло, лишившись всякой опоры, и он рухнул на пол. Графиня выпрямилась, лишь лёгкая, почти неощутимая дрожь пробежала по руке от отдачи. Она перевела свой взгляд на Джеймса Патрика Марча. Тот не переставал улыбаться. Он наблюдал за телом на полу с видом знатока, оценивающего изящно поставленную сцену. Он медленно затянулся своей трубкой, выпустил струйку дыма, которая поплыла к лежащему без сознания Уиллу, и поднял глаза на Элизабет. — А я, со своей стороны, — произнес Джеймс, — не выношу, когда мой отель… и мою королеву, пытаются присвоить себе случайные проходимцы с тугим кошельком и пустой душой. — Графиня ответила ему улыбкой — медленной, одобрительной, полной глубочайшего, многовекового взаимопонимания. …Обед… Лиз Тейлор носилась за массивной дубовой стойкой. Ее движения были резкими, лишёнными грации. Каждые несколько минут ее рука, тянулась к стакану, стоявшему в стороне. Она хватала его, одним движением опрокидывала в себя виски, даже не поморщившись, будто глотая лекарство от удушья. На противоположной стороне восседала Айрис. Ее пальцы медленно перемешивали коктейль длинной ложечкой. Внутри плескалась густая, темно-бордовая жидкость, слишком насыщенного и вязкого для любого известного вина, смешиваясь с тающими кубиками льда. Её поза была расслабленной, небрежной, но взгляд, устремлённый в точку в пространстве перед собой, был пустым и одновременно невероятно сосредоточенным. Именно в этот момент к входу в бар, намереваясь заказать свой привычный послеобеденный эспрессо, подошла Мортиша Аддамс. Она еще не показалась из-за угла, но уже уловила напряжение — физическим давлением в воздухе, вибрацией паники. Ее отточенный годами паранойи инстинкт сработал мгновенно, без раздумий. Вместо того чтобы показаться, она бесшумно отступила назад вглубь коридора. Густая тень полностью поглотила ее фигуру. Она притаилась, заставив дыхание.  — Айрис, твоё хладнокровие начинает действовать мне на нервы, — рявкнула Лиз, с силой упираясь ладонями в полированную поверхность стойки. Голос дрожал, срываясь на хрипоту. Айрис оторвала взгляд от своего бокала и подняла глаза. Несколько раз она отстучала ложкой о хрустальный край. — А твоя паника, моя дорогая, душит здравомыслие. — она позволила себе усмешку. — Мы, кажется, идеально подходим друг другу. — С тихим, металлическим звоном она отложила ложку и взяла бокал за ю ножку. Лиз выдохнула — долгим, свистящим, полным бессилия звуком, опустив голову. — Она нас прикончит. Ты понимаешь? Если мы не отыщем… — голос оборвался, опустившись до сдавленного, хриплого шёпота. Но в гробовой тишине пустого бара он несся с четкостью, — …Бартоломью. —  Мортиша Аддамс нахмурилась. Имя отозвалось в глубинах памяти чем-то скользким, неприятным, связанным с слухами. И это «она»… Кто? Мысль заставила внутренне съежиться, мускулы спины напряглись. — Он не мог далеко уйти. — бросила Айрис, делая маленький, изящный глоток. Ее тон был обманчиво ровным, скучающим. — Нам просто нужно больше глаз.  — Лиз резко оттолкнулась от стойки, закатив глаза с таким выражением глубочайшего презрения и отчаяния.  — Больше глаз? — голос сорвался на скептический, истерический смешок. Она размахивала руками. — Чьих, блять, ещё глаз? Донована? Щенка Графини, который виляет хвостом исключительно в такт ее приказам? — Айрис метнула на нее быстрый, презрительный взгляд, поставив бокал на стойку с чуть более громким, чем требовалось, стуком. — Советую быть осмотрительнее в своих формулировках, милочка. — голос приобрел опасную, шипящую мягкость. — Ты находишься не в том положении, чтобы раздавать оценки. — А что такое, Айрис? — Лиз не отступила. Напротив, она прищурилась и наклонилась через стойку ещё ближе. — Или, быть может, отличная идея привлечь на помощь ведьму? Эту гадкую, коварную суку, что плетет интриги в каждом углу? — Мортиша нахмурилась сильнее. С какой это стати я удостоилась такого описания? — мелькнула в сознании оскорблённая и возмущённая мысль. Любопытство пересилило осторожность. Она осторожно, выглянула из-за края угла, чтобы рассмотреть выражения лиц. Её взгляд скользнул по искажённому злобой и страхом Лиз и по спокойной Айрис. Одна бровь медленно поползла вверх.  — Которая исключительно ради своей выгоды натравила на Тристана саму Графиню? — продолжала шипеть Лиз, уже не пытаясь сдерживать нарастающую истерику. — Мортиша покачала головой, лицо отразило полное, искреннее недоумение. Что за чушь? — И ты всерьез полагаешь, что она не сделает это снова, но на нас, если прознает, что мы упустили ребёнка этой стервы?! — последняя фраза вырвалась у Лиз на грани срыва, на истеричном, захлебывающемся шепоте.  Айрис резко, почти по-кошачьи, осмотрелась. Ее взгляд пронзил полумрак, скользнул по пустым столикам, задержался на углах. Мортиша мгновенно отпрянула назад, в безопасность глубокой тени. Сердце на долю секунды замерло.  — Возьми себя в руки. — холодно, без интонации произнесла Айрис, поворачиваясь обратно к Лиз. — С такими громкими и безответственными заявлениями ты сдашь нас всех раньше, чем кто-либо успеет нам помочь. — Мортиша, прижавшись спиной к прохладной стене, позволила информации улечься в сознании. Обрывки разговора, полные страха, злобы и намеков, тревожно  складывались. Пропавший ребёнок. Графини?. Бартоломью. Паническая истерика Лиз. Расчётливое, пугающее спокойствие Айрис. И она, Мортиша, неожиданно оказалась центральной фигурой в их страхах, и, возможно, потенциальным союзником, даже не подозревая об этом. Она тяжело выдохнула, произошла внутренняя переоценка приоритетов и планов на ближайшие часы. Кофе, даже самый крепкий, явно не справился бы с тяжестью услышанного. Требовалось нечто более основательное. И, что гораздо важнее, требовалось выяснить: что это за «ребёнок», почему его исчезновение могло обрушить на их головы гнев Графини, и какая роль в этой истории отводилась ей самой. …Утром… Первый свет нового дня вполз в пентхаус. Он мягко обозначил контуры предметов. Из глубин сна они всплывали поочерёдно. Забвение отпускало их нехотя, оставляя в теле приятную, томную тяжесть, а в сознании — редкий, хрупкий покой. Не было кошмаров, нетерпеливого зуда тревоги под кожей, лишь тихое, взаимное тепло, хранимое в пространстве между двумя телами. Мортиша пришла в себя первой. Её сознание включилось тихо, без привычного рывка от адреналина. Она не открыла глаза, лишь глубже вжалась лицом в изгиб шеи Элизабет. Кожа вампирши была прохладной и идеально гладкой, хранящий прохладу. Всё тело ведьмы, нашло своё отражение в линиях тела Элизабет, повторив каждый изгиб, будто их отливали из одной формы. — Я ничего не хочу. — слова прозвучали прямо в кожу, становясь тактильным ощущением. — Мне так… — она прервалась, чтобы зевнуть и полностью обмякла, растворившись в этом контакте. Элизабет отозвалась не сразу. Её пробуждение было более внутренним, менее физическим. Сначала лишь лёгкое изменение ритма дыхания, и ладонь опустилась на растрёпанные волосы Мортиши. Кончики пальцев начали медленное, ритмичное путешествие по коже головы, запутываясь в прядях, расчёсывая их с убаюкивающей нежностью. — М-м-м… так… хорошо… — из груди Мортиши вырвался протяжный, довольный звук, нечто среднее между мурлыканьем и глубоким выдохом. Она не открывала глаз, полностью отдав себя этому простейшему жесту утешения и обладания. Уголки губ Элизабет дрогнули, складываясь в улыбку. Она перевела взгляд с потолка на голову, прижавшуюся к её плечу. В полумраке черты ведьмы казались смягчёнными, беззащитными. — День пройдет быстро, ведьмочка, — прошептала она,  голос звучал приглушённо, обволакивающе.  Мортиша открыла глаза. Сначала лишь узкие щели, затем — полный, хотя ещё затуманенный сном, взгляд. Она приподнялась на локте, глаза были спокойными. Они встретились с внимательным, уже полностью ясным взором Элизабет. Мортиша закусила нижнюю губу. — Время… теперь только тянется. Мучительно медленно. — проговорила она, делая паузу. И наклонилась ближе, сокращая дистанцию. — Потому что каждая секунда вдали от тебя — пустота. И я все думаю… о том, как хочу быть рядом с тобой.  — Элизабет фыркнула — коротко, сдержанно, но в этом звуке прозвучало теплое удивление. — Намекаешь, что вселенная устраивает нам изощренную пытку? — тихо спросила она, улыбка на губах стала чуть шире, откровеннее. Мортиша кивнула, едва заметно, не отводя взгляда. Дыхание участилось, став теплым на губах Элизабет. — Если это пытка… то я, возможно, — самая счастливая узница. — похихикала Графиня, в глубине глаз вспыхнула искра. Рука скользнула на затылок Мортиши, пальцы уверенно вплелись в пряди. Она притянула ведьму к себе. Поцелуй, в который они погрузились, был почти ленивым, удивительно нежным и внимательным. Губы двигались в совершенной синхронности, язык скользил для ласки. Резкий, вибрирующий, трезвон. Уведомление на смартфоне. Звук был настолько грубым, что они буквально вздрогнули и оторвались друг от друга в унисон. На мгновение воцарилась полная тишина. Они замерли, сбитые с толку, с полуоткрытыми, отёкшими и влажными губами. Их взгляды устремились к прикроватной тумбочке. Там лежал телефон Мортиши, его экран светился в полумраке.  Мортиша потянулась к нему. Она взяла холодный прямоугольник в руку, палец автоматически провёл по экрану, разблокируя его. — Это… от матери. — прошептала она, голос стал плоским, безжизненным. Она открыла мессенджер. Элизабет, не проронив ни звука, подтянулась ближе. Она облокотилась подбородком на плечо ведьмы, белые пряди смешались с чёрными. Две пары глаз уставились на светящийся экран, выхватывая из полумрака короткую строку.  Приходи вечером. С Графиней Элизабет. Воздух вымерз за секунду. Они застыли Несколько ударов сердца. И они переглянулись. Голос прозвучал тихо, но с той безупречной чёткостью, что мгновенно возвращала реальность, расставляла всё по своим местам. — Я уйду в полночь. — произнесла Элизабет.  …Вчера… Паралич был тотальным. Он застыл в самой сердцевине сознания. Хестер Фрамп сидела на коленях и мир вокруг сузился до размеров вспышки белого шума в черепе. Слуховые галлюцинации. Обязательно. Продукт изношенных нервов, вечного напряжения, где каждый шепот отдавался эхом прошлых предательств. Она так искусно хоронила определенные воспоминания, что теперь мозг мстил ей.  Но звук повторился.  Глухой скрежет кожи о пол в холле. Чужой багаж нарушал тишину.  Резкий, свистящий выдох вырвался из ноздрей. Оцепенение разбилось вдребезги, сменившись адреналиновой волной, ее затошнило. Она поднялась с колен одним некрасивым, порывистым движением, и одежда, идеально сидящая, вдруг показалась ей тесной. Только сейчас она поняла, как тщательно, как отчаянно выстраивала всю свою жизнь против одной-единственной иллюзии. Она натянула спокойствие на лицо, чувствуя, как мускулы щек напряглись, как губы сжались. Ладонь, проведенная по бедру, сглаживая складки, самоуспокоение. И она вышла в холл. На звуки.  Воздух покинул легкие. Не было ни вздоха, ни всхлипа. Просто пустота.  Она. Время над ней не властно. Оно не стерло, а отполировало. Высокая. С той осанка, которую Хестер когда-то оценивала в мыслях, как гордую, негнущуюся. Платье темного шелка прилегало по фигуре. Каждая линия, каждый изгиб — узкая талия, округлость бедер, груди, линия тонких плеч — дышали окончательной красотой, что это было насилием над реальностью. Каре золота лежало безупречной укладкой. А лицо… Черты, высеченные будто для того, чтобы являться эталоном холодной эстетики: острые скулы, прямой нос, губы. Но главное — глаза. Спокойные, не отражающие свет. В них жила та самая харизма, что когда-то притягивала и обжигала. Она отдавала распоряжения Айрис, и каждое движение, каждый поворот головы были частью молчаливого заявления о праве на это пространство, на этот воздух, на все, чего бы она ни коснулась. В груди Хестер что-то оборвалось и рухнуло. Стенка, выстроенная годами ярости, обиды, презрения, дала трещину, и из-под нее хлынуло то, что она так тщательно давила. Я не видела ее век, если не больше.  И все это время, каждый день, каждый час, под толщей пепла официальных разбирательств, холодных писем и публичных пренебрежений, это чувство тлело. Незатухающим, постыдным, самоуничтожительным углем. Фиона. Фиона Гуд. Она закончила говорить с Айрис. Взгляд пополз через комнату и нашел Хестер Фрамп. Время остановилось. Шум в ушах усилился. Тень появилась в уголках губ ведьмы растянулась, превратилась в медленную ухмылку. Глаза оставались безразличными, в которых, однако, теперь плескалось откровенное, ласкающее торжество. Хестер сглотнула. Горло сжалось спазмом. Она почувствовала влагу, выступившую на внутренней стороне век. С невероятным усилием она оторвала взгляд от Фионы. Потребовалось все ее самообладание, чтобы перевести его на Айрис. Голос был не ее. — Могу ли я узнать, — пауза, едва заметная, — что происходит в моем номере? — Айрис, застывшая между двумя женщинами, лишь слегка приподняла плечи. Вздох был наполнен скукой и скрытым удовольствием от ситуации. — Прошу прощения, дамы, — произнесла она, на губах тоже дрогнула ухмылка. — Выходит досадное… недоразумение. — Она сделала паузу, явно наслаждаясь напряжением, витающим в воздухе.  — Мисс Гуд, — ленивый жест в сторону блондинки, — оказывается, бронировала номер… значительно раньше вас. — Она прочистила горло, строя из себя растерянную служащую, но глаза оставались холодными, наблюдательными. — Но записи, к несчастью, затерялись. — Взгляд скользнул с Хестер на Фиону и обратно. — Однако мисс Гуд, проявляя невероятное великодушие, — голос Айрис стал сладким, — согласна подождать… до утра. В своем пентхаусе. В приятной компании. — Слова повисли в воздухе откровенным намеком. Хестер сжала челюсти так, что боль пронзила скулы, отдалась в висках пульсирующим ритмом. Она резко, с ненавистью, перевела взгляд с насмехающейся Фионы обратно на Айрис. — Почему это съезжаю я? — ее вопрос был сдавленным, шипящим. Фиона усмехнулась. Не спеша, с грацией, она прошла мимо  вглубь номера, к барной стойке. Она шла так, будто уже обладала каждым сантиметром этого пространства. Облокотившись о стойку, она обернулась. Взгляд, полный той самой смеси превосходства и какой-то хищной нежности, что сводила Хестер с ума раньше и сводила с ума сейчас, упал на неё.— Потому что это мой номер, дорогая, — произнесла Фиона, голос, обволок Фрамп. — Я забронировала его первая. — Она сделала небольшую, издевательскую паузу, давая каждому слову впитаться. — Неужели за все эти долгие, долгие годы Вы так и не научились выстраивать простейшие логические цепочки… Мисс Фрамп? — Хестер почувствовала, как под ногами уходит пол. Эта женщина снова перед ней, отбирая у нее теперь эту жалкую комнату, и смотрит. Таким взглядом, что ощущение было физическим. Едва заметный вдох, расправление плеч, — жест, призванный излучать расслабленную непринуждённость. Каждая мышца при этом была напряжена. — Позвольте тогда уточнить, — голос прозвучал с нарочитой чекостью, лишь хрипотца выдавала ее. — Если следовать Вашей же логики, то факт первичного заселения остается за мной. Что, по всем формальным признакам, делает этот номер… моим, мисс Гуд. — Она позволила паузе затянуться на секунду, наслаждаясь ощущением контроля, и сопроводила вывод кривой, безрадостной улыбкой. Ответ Фионы был невербальным. Она лишь подмигнула и с грацией кошки, опустилась на корточки у мини-холодильника, и открыла его. Ее внимание полностью поглотили бутылки.  Хестер закатила глаза, изобразив краткий приступ презрительного терпения. Айрис, наблюдавший за этим безмолвным противостоянием, испустила вздох, в котором читалась усталость от всего человечества. — Вижу.. Вы знакомы. — констатировала она без эмоций. — Значит, разберётесь между собой. — Развернувшись, она зашагала к выходу.— Боже правый! — восклицание вырвалось у Хестер, руки взметнулись в отчаянном жесте. — Неужели во всём этом проклятом отеле не осталось ни одной свободной комнаты? — Айрис застыла на пороге. Медленно, с преувеличенной утомлённостью, обернулась. Одна бровь поползла вверх. Она оперлась о косяк. — Дорогуша, — прошипела она, в обращении сквозила, не скрываемая раздражением фамильярность. — Проявите великодушие. — Взгляд бы скользнул с Хестер на спину Фионы. — Я хочу спать. — Она сделала паузу, наполняя ее смыслом. — И, умоляю, воздержитесь от ваших… разборок. — Обернувшись, уже переступив порог, она бросила через плечо, отрубая. — Убирать последствия за вами — не входит в мои обязанности. — Дверь захлопнулась. Прозвучал звонкий щелчок замка и немедленно вторил ясный звон стекла — Фиона извлекала бутылку. Хестер медленно перевела взгляд с двери на фигуру другой ведьмы. Гуд выпрямилась во весь рост. В пальцах покачивалась бутылка с вином. — Разделите со мной бокал? — протянула она, в бархатном тоне зазвучали игривые и завлекающие обертона. Плавно покачивая бедрами, она направилась к стойке с хрусталем.— Сомневаюсь, что рептилиям присуща тяга к вину, — выдохнула Фрамп, взгляд вонзился в профиль Гуд. Та усмехнулась, звук был снисходительным. — Всякому созданию когда-нибудь приходится начинать, — парировала она и, взяв  в свободную руку два бокала. — Особенно Вам. — Она двинулась к столу, возле которого, застыв, стояла Хестер. Та бесцеремонная близость, с которой Фиона сокращала дистанцию, заставила сердце Фрамп учащенно и глухо забиться под ребрами. — Это не мне свойственно брызгать яд, — выдавила Хестер, делая шаг назад в тщетной попытке восстановить границы, и пожала плечами с показным, надменным безразличием. Фиона поставила бокалы на столик с тихим стуком. Взгляд скользнул по Хестер с ног до головы. — А ты никогда и не была ядовитой змей, — произнесла Фиона тихо, но каждое слово прозвучало с ясностью. — И близко к этому не приближалась. — Она повернулась к Хестер, опершись ладонью о край стола. Эта поза была одновременно небрежной и безраздельно властной. — Так что будь осторожнее в определениях. Мы можем происходить из одного вида… но разница между нами — колоссальная. — Фиона слегка взметнула пальцами свободной руки. Пробка из горлышка бутылки с мягким хлопком сама выскочила и откатилась в сторону. Демонстрация магии. Совершенной, мгновенной, не требующей усилий. Хестер, вопреки всему своему могуществу, не смогла сдержать легкого, рефлекторного вздрагивания. Ее взгляд опустился вниз. В наступившей тишине, Фиона повторила свой вопрос. Но тон теперь был иным. Исчезла всякая игривость, осталась лишь спокойная, не допускающая возражений серьёзность. — Выпьешь со мной? — Хестер замерла. Медленно, превозмогая сопротивление, она подняла глаза. В них была лишь глубокая усталость и… принятие. Не покорность раба, а смиренное согласие души, понявшей, что битва проиграна ещё до начала, и что в этом поражении, возможно, заключён горький, но единственный покой. Она кивнула. …Вечером… Тишину на четвертом этаже нарушал лишь приглушенные шаги по старому ковру. Мортиша шла впереди, движения были резковатыми. Позади, отставая на шаг, скользила Элизабет. Ее поступь была бесшумной, а силуэт казался частью сгущающихся теней.  Аддамс сжала пальцы в кулак, вопрос прорезал тишину. — У тебя есть ребенок? — За ее спиной ритм шагов Графини дрогнул, едва заметно, будто она на миг споткнулась. Повтсла пауза. Голос прозвучал низко и очень тихо, но отчетливо.  — Да. Мортиша не остановилась, но плечи напряглись сильнее. Слова вырывались наружу, обжигая гортань горечью утаенного. — Почему ты не сказала мне? — Элизабет вздохнула. — Я не считала эту информацию значимой. Она не имеет отношения к нам. К тому, что есть между нами. — Она сделала крошечную паузу, и следующий выдох окрасился оттенком отстраненной грусти. — И для тебя это не должно иметь значения. — Мортиша резко остановилась, развернулась на каблуках. В глазах бушевала боль. Она тяжело дышала, грудь высоко вздымалась под темной тканью. Не говоря ни слова, она взяла обе руки Элизабет в свои. Пальцы Графини прохладны на ощупь.  — Если это имеет значение для тебя, — выдохнула она, не поднимая глаз, впиваясь взглядом в их сплетенные пальцы. Голос сорвался, стал хриплым. — Значит, это важно и для меня. — Она медленно подняла взгляд. Ее темные глаза встретились с бездонным, нечитаемым взором Элизабет. В глубине зрачков вампирши что-то дрогнуло, тронулось с места. Мортиша не отводила глаза, выдерживая. Сжимая руки, она плавно повернулась и повела ее за собой.  Из полутьмы, шепотом, донесся голос Графини.  — Я расскажу тебе. Позже. — Аддамс не потребовала клятвы, не стала настаивать. Просто сжала пальцы вампирши сильнее, как обещание терпения, и требованием честности. — Сегодня ночью… ты пойдешь… — начала Мортиша, но голос пресекся, застряв в горле.  — Да, — коротко ответила Элизабет. Разговор иссяк. Они достигли нужной двери. Мортиша замерла перед темным деревом, тяжело вздохнув. Она повернула голову, ища опору в лице Элизабет. Та медленно кивнула. Черты были застывшей маской, но в уголках глаз залегли крохотные тени, выдававшие колоссальное внутреннее напряжение. Мортиша неуверенно шагнула к двери, протянула руку. Холодная металлическая ручка не поддалась. Бровь ведьмы взметнулась вверх. Графиня издала едва слышный, терпеливый выдох. Ее рука в черной перчатке плавно протянулась мимо плеча женщины и нажала на кнопку звонка. Резкий, пронзительный трезвон разорвал гробовую тишину, эхом отозвавшись в пустом коридоре. Мортиша вздрогнула и отпрянула от двери, в тот же миг она ощутила на своей талии легкое, но властное прикосновение — ладонь Элизабет легла на изгиб ее бедра, утверждая, успокаивая, напоминая о своем присутствии. Мортиша обернулась, и ее строгий взгляд смягчился. Она прикрыла своей рукой руку Графини, прижала ее к себе, позволив той холодной твердости стать опорой. И тогда из-за двери донеслись шаги, с характерным стуком каблуков. Ведьма инстинктивно сжала пальцы вампирши, и словно очнувшись от забытья, убрала ее руку со своей талии. Дистанция между ними мгновенно восстановилась. Они застыли рядом, плечом к плечу. Раздался глухой щелчок поворачивающегося ключа. Дверь медленно, бесшумно отворилась внутрь. И на пороге, залитая светом из комнаты, стояла не Хестер Фрамп. Перед ними была другая женщина. Высокая, облаченная в платье из темного шелка, которое облегало ее формы с вызывающим совершенством. Золотые волосы, уложенные безупречно, мягко светились в обрамлении дверного проема. Ее черты — высокие скулы, прямой нос, губы, тронутые полуулыбкой — были высечены с великолепной красотой. И глаза. Спокойные, почти пустые, они скользнули по Мортише, задержались на Элизабет, в их глубине вспыхнула ледяная, узнающая искра.  Женщина непринужденно облокотилась о косяк, приняв позу полновластной хозяйки. Ее губы растянулись в широкой, обольстительной улыбке.  — Фиона? — Голос Элизабет утратил бархат, стал плоским. Женщина в дверях ответила не сразу. Она позволила паузе проникнуть через них, ощущая физиологическое удовлетворение от произведенного эффекта. — Ну здравствуй, моя старая беда, — прозвучал ответ. Голос Фионы был теплым, обволакивающим и парализующим. Она вышла из тени дверного проема полностью. Взгляд скользнул по ведьме рядом с ног до головы. В нем не было простого любопытства — был анализ, взвешивание, оценка ресурса и угрозы. — Новая подружка? — Фиона мягко качнула головой в сторону Мортиши, повернувшись к Графине. — Вкусы так и не сменились, Элизабет? До сих пор тянет на тех, от кого пахнет смертью? — Уголки губ вампирши дрогнули, изобразив подобие улыбки, но в ней было лишь отторжение, внутреннее сжатие, будто она ощутила прикосновение чего-то склизкого и забытого. Мортиша почувствовала, как по ее спине пробежал холодный рой мурашек. Из-за чистой, концентрированной ненависти, которую излучала эта женщина. Она нахмурилась, не в силах скрыть гримасу глубочайшего отвращения, и взгляд, полный немого вопроса, впился в профиль Графини. Фиона рассмеялась. Звук был коротким, сухим.  — О, не сжимай так свои маленькие кулачки, милая, — прошипела она, обращаясь к Мортише, в интонации сквозила неподдельная жалость, что было в тысячу раз оскорбительнее открытой злобы. — У нее есть типаж. А я… — она провела ладонью по своему бедру, медленный, самоуверенный жест, — всегда чувствую похожих по крови. — Фиона. — Графиня произнесла это тихо, но в голосе впервые зазвучала сталь. Сталь, однако, покрытая усталостью. Гуд медленно, будто наслаждаясь каждой секундой, перевела на нее взгляд. — Что, моя дорогая? Неловко за прошлое? Или за настоящее? — она сделала паузу, давая словам впитаться. — Я ведь просто вышла познакомиться. Я — Фиона Гуд. — И с этими словами она вновь обратилась к Мортише, протянув руку с неоспоримой уверенностью.  Младшая ведьма не пошевелилась. Ее губы сжались в тонкую нитку. Внутри нее все клокотало, требуя выхода, но она выдавила из себя только слова, игнорируя протянутую руку. — Где Хестер Фрамп? — Элизабет наблюдала за этой сценой, в глазах, вспыхнула та самая искра понимания. Фиона притворно удивилась, полняв брови.  — Прошу прощения?—  голос стал ядовито-сладким. Она отвела руку, жестом отсекая глупые вопросы. — Женщина, которая жила в этом номере… до тебя, — проговорила Элизабет. Каждое слово было четким, она напоминала о факте, который пытались стереть. Фиона задрала подбородок, взгляд поплыл куда-то вверх, к углу потолка, в раздумье. Она даже слегка поджала губы, изображая крайнюю степень сосредоточенности. — Ах, если бы я знала… — нараспев произнесла она, возвращая к ним взгляд, полный фальшивого сочувствия. — съехала? — Она выпрямила спину, фигура показалась выше. Легкий, пренебрежительный кивок — и она отступила вглубь номера, растворяясь в темноте. Дверь захлопнулась с тихим щелчком.  Мортиша стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как дрожь начинает подниматься от где-то глубоко внутри, от самого солнечного сплетения. Это была не просто злость — это было ощущение полной беспомощности перед тем, кто могущественнее. Она с силой выдохнула, повернувшись к вампирше.  — Черт… — прошептала она, не в силах подобрать других слов. Ее взгляд, потерянный и разбитый, уставился в запертую дверь. — Тиша, — прозвучал голос Элизабет, она  придвинулась ближе, сократив пространство. — Все в порядке, — она прошептала эти слова прямо в губы ведьмы.  На лице Мортиши дрогнуло что-то — попытка улыбнуться, которая превратилась в гримасу боли и надежды. Она посмотрела на губы Элизабет, и заглянула ей в глаза, ища спасение от накрывшей пустоты. Она уже потянулась в поцелуй, обвив шею вампирши руками… Резкий, рвущий горло звук кашля разрезал воздух с другого конца коридора. Они отпрянули друг от друга. Резкий, синхронный поворот голов. В проеме дальнего номера, стояла Хестер Фрамп. Она не издавала ни звука. Она просто смотрела. Глазы горели всесокрушающим презрением.  Мортиша не выдержала этого взгляда. Она физически ощутила его на своей коже, как ожог. Она отвернулась, резко, почти по-детски, и, не глядя больше ни на кого, быстрыми, сбивчивыми шагами пошла к той, кто стала немым укором всему, что только что происходило. Элизабет оставалась на месте еще мгновение. Взгляд был прикован к неподвижной фигуре Хестер. Без единого звука, она пошла вслед, ее платье не колыхнулось.  Дверь захлопнулась, окончательно отрезав Фиону от мира коридора и двух женщин, стоявших за порогом. Она не двинулась с места сразу, прислонившись спиной к прохладному дереву. Веки медленно опустились, но под ними не было успокоения — лишь интенсивная работа ума, оценивающего каждый нюанс, каждую дрожь в голосе, каждый всполох ненависти. Улыбка, застывшая на ее губах была самодовольной, обнажающей. Она оттолкнулась от двери и поплыла вглубь просторного номера, в полумрак. Воздух наполнен ароматом ее дорогих духов. Движения были утомленно-грациозными.  — Эта девушка… ее дочь? — Вопрос повис в тишине комнаты, лишенный всяких сантиментов. Фиона опустилась в кресло, поза выражала властность. Ее рука потянулась к низкому столику, где лежала пачка сигарет и тяжелая зажигалка из темного металла.  — Мортиша Аддамс. Именно так. Голос Джеймса Марча прозвучал из арки, ведущей в смежную гостиную, прежде чем он сам появился в поле зрения. Он вышел из тени, свет одинокой лампы в углу выхватил его безупречный костюм и лицо, на котором играла точная, почти пародийная копия улыбки ведьмы в кресле — такая же пронизывающая, знающая и лишенная тепла. Фиона позволила себе короткую, беззвучную усмешку, все внимание сосредоточив на ритуале: извлечь сигарету, зажечь, прикурить.  — Это твоих рук дело.. мой сын? — спросила она, в бархатном тоне сквозило не столько любопытство, сколько восхищение. Щелчок зажигалки на мгновение осветил ее лицо, вырвав из полумрака высокие скулы и непробиваемый, насмешливый блеск в глазах. — Этот изящный ход с номером… Чтобы мое возвращение оказалось не просто визитом, а… напоминанием? — Джеймс прошел мимо, не спеша, отстукивая тростью неторопливый ритм. Он молча занял кресло напротив, и протянул руку — требовательный, привычный жест. Фиона, не глядя, скользнула пальцами по пачке и передала ее ему. Глубоко затянулась, выпустив плотную струю дыма, которая медленно поплыла к потолку, клубясь и расползаясь.  — Требовался удар, — произнес он, извлекая сигарету. Его голос был ровным. — По конкретному месту в памяти. Или, проще говоря, дать ей возможность вспомнить самой. — Он снова протянул руку, зажав в губах сигарету. Фиона молча положила на его ладонь холодную тяжесть зажигалки. — Ты уверен в эффективности этого… способа? — уточнила она, наблюдая, как он подносит огонь к кончику сигареты. Ее взгляд был пристальным, оценивающим, лишенным материнской мягкости. Он втянул дым, позволил ему немного задержаться, и выдохнул.  — В данный момент, — ответил он, его улыбка приобрела оттенок ликования, — она, без сомнения, пытается выжать из Моей Королевы все, что та знает обо мне. — Фиона погрузилась в молчание, медленно раскуривая сигарету. Тишина в номере стала осязаемой. Прошло несколько долгих минут. Углы ее губ вновь дрогнули, складываясь в улыбку, в которой читалась не только гордость, но и глубокое понимание. — Аддамс… — протянула она, в глазах мелькнула собранная воедино цепь умозаключений. — Позволь угадать. Ее законный супруг — не тот ли самый, которого ты в последнее время столь искусно используешь в качестве… скажем так, живого реквизита в своих постановках? — Джеймс театрально приложил ладонь к груди, изображая почтительность, но в его жесте сквозила явная самоирония. — моя дорогая матушка, Ваша проницательность, как всегда, пугает и восхищает. Похоже, я искусно перенял именно эту черту. — Фиона издала тихий, сдержанный смешок и принялась мягко хлопать ладонью одной руки по внутренней стороне запястья другой.  — Браво, мой мальчик. — Он кивнул, принимая лесть как нечто само собой разумеющееся. — Полно. — И вдруг вся легкость, весь налет театральности испарились с его лица. Черты застыли, огрубели, стали тяжелыми и невероятно серьезными. Он аккуратно отставил сигарету в пепельницу. — Мне необходимо совершить обряд возрождения. — Фиона поперхнулась дымом. Резкий, надсадный кашель вырвался из ее горла, нарушая тишину. Она вытаращила глаза на сына, и в них, сквозь привычную маску холодности, прорвался настоящий ужас и полное неверие. — Что… что ты только что сказал? — выдохнула она, голос сломался, стал хриплым и прерывистым. Выражение лица Джеймса не дрогнуло. — Я намерен вернуться. Стать снова живым. Плотью и кровью, а не тенью в этом чертовом отеле. — Фиона застыла, казалось, перестав дышать. Она начала медленно качать головой. Пальцы, сжимавшие сигарету, задрожали. Она резко, с силой, придавила тлеющий кончик о столик, вдавливая его с такой яростью, словно пыталась уничтожить саму мысль, прозвучавшую из его уст.— Это… это чистейшее безумие, Джеймс, — прошипела она, вскакивая с кресла. Ее голос лишился всякой благозвучности, превратившись в низкое, хриплое бормотание, полное паники. Она приблизилась к нему, и ее указательный палец стал тыкать в воздух в сантиметрах от его лица. — Ты забыл, чем это может закончиться? Ты помнишь цену, которую придется заплатить? — Он не отклонился, не дрогнул. Его взгляд, устремленный на нее, был твердым и холодным. — Мы ничего не утратим, — произнес он тихо, но с такой неоспоримой уверенностью, что у Фионы по спине пробежала дрожь. И тогда его губы вновь растянулись в улыбку. — Потеряет только эта семья. Каждая душа под их проклятой фамилией станет моей ступенькой к возраждению.  Хестер пропустила Мортишу вперед ледяным, скользящим взглядом, в котором не было ни материнского тепла, ни даже простого признания. Ее дочь прошла мимо, не поднимая глаз. Фрамп наблюдала, в взгляде кипела сложная смесь: ярость за эту слабость, стыд за эту очевидную привязанность и что-то еще, более глубокое — страх, который она никогда бы не признала. Взгляд переметнулся на порог, где застыла Элизабет. Графиня не пересекла его окончательно, будто физически ощущала грань между этим пространством и своим собственным. Она стояла, окутанная тишиной и полумраком коридора за спиной, и смотрела прямо на Хестер. И в этих глазах не было ничего человеческого — лишь оценка, та же, что может быть у хищника, рассматривающего добычу. Мгновение они просто смотрели друг на друга. И между ними, без единого слова, пронеслась целая буря. Презрение Хестер, старое, как мир, выкованное из неприятия самой сути вампира — этого ходячего нарушения естественного порядка. И презрение Элизабет — древнее, усталое, снисходительное к этой человеческой суете, к этой жалкой попытке сохранить видимость контроля и достоинства. Воздух между ними, казалось, загустел. Элизабет, не опуская взгляда, плавно перевела его вглубь номера, будто нанося последний, пренебрежительный штрих, и сделала шаг вперед. Ее движение было абсолютно бесшумным, но в нем чувствовалась вся тяжесть сверхъестественного существа, насильно входящего в мир смертных. Фрамп, почувствовав, как по спине пробежал холодок, резко обернулась и одним отрывистым движением захлопнула дверь. Тишина в номере стала иной — тяжелой. Мортиша замерла посередине комнаты, превратившись в тревогу. Пальцы одной руки впивались в кисть другой, оставляя белые отпечатки на коже, хватка менялась, и та же самая пытка повторялась на другой руке. Дыхание было поверхностным, частым.  Элизабет скользнула к ней. Аддамс вздрогнула всем телом и резко метнула на нее взгляд, полный страха. Вампирша медленно кивнула. Один раз. Это было утверждением факта: я здесь, и пока я рядом, — все под контролем. И странным образом, этого хватило. Дыхание Мортиши выровнялось, плечи чуть опустились. Хестер, пройдя мимо них, опустилась в глубокое кресло посреди комнаьы. Рядом напротив стояло второе кресло. Она бросила на него взгляд, и подняла глаза на Элизабет. Жест руки был резок, лишен всякого намека на гостеприимство.  — Присаживайтесь, Графиня Элизабет. — Вампирша едва заметно приподняла одну бровь. Ее лицо оставалось безразличным. Однако ее внимание все еще было приковано к Мортише, к дрожи в ее руках, к страху в ее глазах. — Мортиша, — голос Фрамп прозвучал как удар. Он был лишен тембра, плоским и режущим. Она смотрела на дочь не как мать, а как строгий наставник на провалившегося ученика. — Уйми руки. И оставь нас наедине. — Аддамс замерла, взгляд, полный вины, устремился к полу, забегал по нему, не находя покоя. — Но, мамá… — голос был слабым, потерянным, голосом ребенка, который знает, что его не услышат. — Я сказала, нам необходимо обсудить кое-что наедине, — перебила Хестер. Слова были стальными, прерывающую любую попытку возразить. Элизабет плавно перевела свой взгляд с Хестер на Мортишу и обратно. Фрамп, не выдержав этого немого противостояния, так же плавно посмотрела прямо в глаза Элизабет. — Присаживайтесь. — Графиня вновь взглянула на Мортишу. Искала в ее глазах что-то — молчаливое разрешение, просьбу, знак. Аддамс, встретив эти глаза, лишь растерянно, почти по-детски беспомощно, посмотрела на нее. И в этот момент, в сознании Мортиши, тихо и ясно, прозвучал чужой, но невероятно знакомный голос: Все хорошо. Не волнуйся. Доверься. Аддамс физически ощутила облегчение, напряжение в спине и шее ослабло, дыхание стало глубже. Она коротко, едва заметно кивнула, и в этом кивке была не покорность, а благодарность. Хестер сморщилась. Ее ноздри дрогнули, будто она уловила в воздухе не запах, а вибрацию, легкое постороннее колебание в поле тишины. На ее лице появилось выражение глубочайшего, физиологического отвращения. Мортиша, заметив эту реакцию, внутренне сжалась, но внешне лишь снова окинула взглядом обеих женщин — мать и вампиршу, и резким, отчаянным движением, поправила выбившуюся прядь и, не проронив ни звука, развернулась к выходу. Дверь открылась, впустив на мгновение свет коридора, и закрылась, погрузив комнату обратно в давящий полумрак. Фрамп медленно перевела взгляд обратно на Элизабет. Та, наконец, приняла приглашение. Она опустилась в кресло. Теперь они сидели друг напротив друга, разделенные лишь низким столиком и взаимным отчуждением. — Вы ее укусили? — вопрос Хестер повис в воздухе. Усмешка была короткой, сухой, лишенной всякого юмора. Она закатила глаза. — В самом деле? — Графиня на миг застыла. От неожиданности такой прямой, неприкрытой атаки на самое сокровенное табу, на саму суть ее природы. Но привычная маска холодного, отстраненного превосходства не сошла с ее лица, лишь стала чуть более напряженной.  Хестер посмотрела на нее с таким осуждающим вниманием, каким смотрят на нечто глубоко порочное и при этом смехотворно наивное. — Следы на ее шее. Вы думали, я не замечу? — она пробормотала это скорее в пространство перед собой, но каждое слово, тихое и четкое, падало в тишину. — И мысленный лепет… Полное отсутствие не только такта, но и элементарного уважения к приватности чужого сознания. Для нее это скотство высшей пробы. — Элизабет тихо рассмеялась. Ее смех был беззвучной вибрацией, лишь легкое движение плеч и дрожь в уголках глаз выдавали его. — И это все, что Вас беспокоит в данной момент? Гигиена межличностного общения Вашей ужевзрослой дочери? — спросила она, в бархатном голосе зазвенел холод, едва прикрытый вежливостью. Хестер поникла. Она откинулась на спинку кресла, вся ее гневная энергия, вся собранность, казалось, вышли из нее, оставив после себя лишь усталую, почти старую женщину. На ее лице на мгновение промелькнула тень подлинной, глубокой изнуренности, груза, который она несла слишком долго. Пауза растянулась на несколько долгих минут. — Расскажите мне, — прозвучал голос Хестер, тихий, но не мягкий. — О Джеймсе Патрике Марче. — Элизабет остолбенела. Только глаза выразили мгновенный шок, глубокую трещину в ее обычно безупречном самообладании. — Он был… моим мужем, — прошептала она.  — И кем он является теперь? В контексте этих стен? — продолжила Фрамп, не отводя пристального взгляда, впиваясь в каждую черту лица вампирши, выискивая малейший признак лжи или утайки. — Он — создатель отеля. И, его вечный, неупокоенный хозяин, — выговорила Элизабет. Голос звучал отрешенно.  Хестер задумалась, переваривая информацию. Ее ум тут же начал выстраивать логические цепочки. — Но он мертв. — Возразила ведьма. Графиня улыбнулась. — Да. Но здесь, Мисс Фрамп, иные законы. Души, обремененные незавершенными делами, жаждой, ненавистью или просто колоссальной силой воли… не уходят. — Она наклонилась чуть вперед.  — Он… самый живой из всех мертвецов, что мне когда-либо доводилось встречать. — Хестер сжала губы. В глазах, вспыхнуло и погасло понимание, смешанное с предчувствием. — Что ему нужно от Гомеса? — Элизабет лишь слегка, незаметно пожала плечами. — Единственный достоверный факт, который мне известен… он сделал это, чтобы заманить именно Вас в эти стены. — Глаза Хестер расширились, в них на миг мелькнул чистый, неконтролируемый страх. — Меня? Но… для чего? — Элизабет откинулась в своем кресле, сложив изящные руки на подлокотниках. — Понятия не имею. — Хестер снова погрузилась в молчание, интенсивная, болезненная работа памяти. Она перебирала сознание, листая мысленные страницы, выискивая упоминания, связи, намеки. — Джеймс Патрик Марч… — прошептала она, заставляя себя проговорить имя вслух, ощутить его звучание. — Патрик… Это имя…  — Его первое имя, — подтвердила Элизабет, наблюдая за ней.  — Сколько лет ему было бы… сейчас? В этом году? — Хестер подняла на нее взгляд, в нем, сквозь настороженность, проглядывала странная, отчаянная надежда найти в цифрах ключ. Та улыбнулась снова. — Сто тридцать. Если бы время имело для него какое-либо значение. — Хестер медленно отвела взгляд, уставившись в пустоту где-то за спиной вампирши. Ее пальцы начали нервно, отрывисто барабанить по подлокотнику. — Дата его рождения? Точная. — Тридцатое октября. 1895 год. Хестер нахмурилась, линии на ее высоком лбу стали резче, глубже.  — А дата… смерти? — Двадцать пятое февраля. 1930 года. Хестер резко, судорожно приподняла одну бровь. Она замерла, будто внутри нее что-то щелкнуло, но не соединилось окончательно. И с силой выдохнула, в этом выдохе было разочарование, злость на собственную память. — Не могу вспомнить. — Элизабет сама слегка нахмурилась. Теперь уже она подключилась к размышлению, создавая мозговой штурм. — Вас выселили из номера, — тихо, но с невероятной четкостью произнесла Графиня. — Из которого… никогда и никому не сдают. За одним-единственным исключением. — Хестер медленно, очень медленно подняла на нее глаза. В них уже не было ни страха, ни гнева. Было лишь полное недоумение и растущее предчувствие.  — Кроме его матери. Хестер впала в ступор. Ее лицо стало абсолютно бесстрастным, но в глубине глаз, бушевала настоящая, беззвучная буря. Осознание билось об отрицание. — Его… матери? — выдохнула она. И через силу, заставив себя мыслить логически, спросила. — Не Уилл Дрейк? — Графиня приподняла одну бровь, и на ее совершенных губах вновь появилась та самая, знающая и бесконечно горькая усмешка. — Он сирота. С чего Вы взяли? — Мысли Хестер, до этого момента разрозненные и путанные, начали с бешеной скоростью сходиться в одну точку. Обрывки фактов, совпадения дат, странные параллели в судьбах, таинственные условия завещания, навязчивый интерес призрака-хозяина — все это щелкало, с безупречной, жуткой логикой вставая на свои места. В ее сознании вспыхнула и выжглась единственная, неопровержимая мысль: Боже правый. Она подняла на Элизабет взгляд.  — Номер, — тихо произнесла она. — Скажите мне его номер.  — Графиня выдержала долгую паузу. Она видела, как изменилось лицо Хестер, как в ее глазах загорелся тот самый огонь понимания, который бывает страшнее любого страха. Она понимала, что информация, которую она сейчас выдаст, может стать искрой в пороховой бочке. И все же, или из чувства долга, или из древней, неистребимой горечи, или просто потому, что игра уже зашла слишком далеко, она ответила. — Шестьдесят четвертый. Дверь закрылась за ней. Мортиша прислонилась спиной к прохладной поверхности двери, вдавила лопатки в древесину так сильно, будто хотела прорасти сквозь нее, стать частью этого проклятого отеля, раствориться в его равнодушной, вековой плоти, исчезнуть, превратиться в пыль, в тень, в ничто. Веки опустились,  отсекая тусклый свет коридорных бра, и на несколько секунд она позволила себе просто не существовать. Только выдох — долгий, сдавленный, выходящий из самой глубины груди вместе с остатками напряжения. Воздух выходил из нее со звуком, похожим на стон, но она не позволила себе зайти дальше. Она стояла так, впитывая тишину пустого коридора, позволяя ей заполнять пустоты в собственной груди. Слышала, как где-то далеко, этажом выше, шумят трубы — вода текла по старому зданию, не ведая о человеческих драмах. Как едва уловимо гудит электричество в проводке, тонкий, монотонный звук. Мир продолжал свое равнодушное, механическое существование, не замечая ее личной катастрофы, не останавливаясь, не сочувствуя. Медленный, глубокий вдох. Она заставила себя дышать, заставила себя вернуться в собственное тело, такое непослушное. Выпрямилась, заставив спину принять привычную, горделивую осанку Аддамс, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в мягкую кожу ладоней. Короткое, резкое движение головой — хрустнули шейные позвонки, сбрасывая оцепенение, разбивая вдребезги остатки слабости. Еще один выдох, теперь уже ровный, контролируемый, выверенный. Она открыла глаза. Взгляд, еще минуту назад мутный и потерянный, обрел привычную ясность. Стал спокойным, прозрачным и немного отстраненным, как у человека, который научился носить свою тревогу так же естественно, как носит платье — не замечая ее веса, не обращая внимания на то, как ткань трется о кожу, оставляя невидимые ссадины. Мортиша обвела глазами пустой коридор. Длинный, с чередой одинаковых дверей, плотно закрытых. Ни души. Ни звука шагов, ни шепота, ни дыхания. Ни единого свидетеля. Она снова закрыла глаза. Губы ее зашевелились беззвучно, выпуская в воздух тихий, гортанный шепот, не похожий ни на один человеческий язык, доступный смертным. Звуки рождались глубоко в гортани, вибрировали где-то в носоглотке, в самых недрах ее существа — древние, как сама магия, как первые заклинания, произнесенные первыми ведьмами. Слова — если это вообще были слова, — сплетались в нить, неразличимую для непосвященного уха, но отчетливую для тех, кто слышит. Пару фраз. Коротких, рубленых.  И тогда мир разлетелся вдребезги. Голова резко запрокинулась. Веки распахнулись, но зрачки были уже не здесь — они проваливались внутрь собственного подсознания. Из глаз хлынули черные, густые слезы. Тело перестало повиноваться. Ноги подкосились, превратившись в вату. Воздух вышел из легких одним судорожным, скулящим выдохом, похожим на предсмертный хрип. Равновесие исчезло, и она начала медленно, неотвратимо заваливаться в пустоту, в никуда.  Видение ударило ее с той нечеловеческой, непристойной четкостью, которая бывает только у истинных пророчеств — тех, что посылаются не во благо, а во искупление, не для спасения, а для наказания. Она не видела — она присутствовала. Каждая деталь вплавлялась в ее сознание раскаленным клеймом, выжигая нейронные пути, оставляя шрамы, которые никогда не заживут. Вот оно. Ребенок в руках Отца. Бартоломью. Она узнала его той необъяснимой, мистической связи, что возникает между ведьмой и ее видениями, — смотрит снизу вверх на улыбающееся лицо в безупречном костюме. На эту вежливую, выверенную улыбку Джеймса Патрика Марча.  Это были лишь когти под бархатом перчаток, капкан, искусно замаскированный, пасть зверя, прикрытую человеческой маской. Картина дернулась, поплыла, сменилась другой — и она увидела себя. Свое собственное тело, летящее на пол, теряющее сознание. И руки, которые ловят ее. Те же самые руки в тонких кожаных перчатках. Те же самые длинные пальцы, способные и ласкать, и душить. Та же самая улыбка, теперь обращенная на нее — холодная, оценивающая, предвкушающая. Она падает прямо в его ладони. Добровольно. Сама. Она повелась.  Ребенок Графини был у второго родителя. Все подстроено.  Сознание лопнуло, разлетелось миллионом мельчайших осколков, закружилось в вихре и исчезло в темноте. Когда тело Мортиши начало медленно падать, он поймал ее. Движение было лишено всякой спешки, всякой нервозности. Он подхватил ее на руки, и она повисла в его объятиях, легкая, обмякшая. Черные волосы безжизненно свесились вниз, голова запрокинулась, обнажая бледную, беззащитную шею.  Фиона стояла в открытом дверном проеме своего номера, прислонившись плечом к косяку. На ее безупречных, чуть тронутых помадой губах играла все та же улыбка. Она скользнула взглядом по безвольному телу ведьмы, по лицу сына, и удовлетворенно, ласково кивнула, пропуская их внутрь. Джеймс пронес Мортишу через темный коридор, и скользнул в глубь номера, туда, где горел мягкий, интимный свет настольной лампы. Он опустил ее в кресло с нежной аккуратностью, и  опустился перед ней на корточки, принялся рассматривать ее лицо. Фиона, закрыв дверь, приблизилась к ним. Она остановилась рядом, положила ладонь на плечо сына, и это прикосновение было одновременно жестом безраздельного обладания и глубокой, неразрывной поддержки. Ее взгляд, устремленный на бесчувственное тело Мортиши, был отстраненно-изучающим. Джеймс щелкнул пальцами. Сухой, резкий, хлесткий звук.  Мортиша вынырнула из забытья с судорожным, рваным вздохом, будто ее только что вытащили из ледяной, воды после долгого утопления. Грудь тяжело, судорожно вздымалась, легкие горели, хватая воздух, глаза распахнулись широко, бешено, в них плескался животный, первобытный ужас полной дезориентации, потери всех координат. Мир качался, плыл, распадался на куски. Джеймс тихо рассмеялся. Мортиша судорожно обвела взглядом фигуры перед собой: улыбающийся Джеймс на корточках, его глаза; возвышающаяся над ним Фиона с ее снисходительной, всезнающей усмешкой. Инстинкт самосохранения сработал быстрее парализованного страхом разума. Она резко дернулась, вскочила на ноги, разворачиваясь к выходу, готовая бежать.  Фиона едва заметно, лениво шевельнула кончиками пальцев. Мортишу ударило в кресло с такой силой, что у нее перехватило дыхание, из груди вырвался сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Невидимые путы, тугие, как стальные канаты, горячие, как раскаленные прутья, обвили ее запястья, лодыжки, грудь, горло. Она дернулась, забилась в этих оковах, пытаясь вырваться. Ее губы зашевелились, выплевывая в воздух короткие фразы заговоров, унаследованные от матери, от бабки, от всего женского рода, слова выученные наизусть. Она выплескивала их одну за другой, без передышки, вкладывая всю свою магию, всю свою волю.  Ничего не происходило. Более того — она физически, каждой клеткой своего существа чувствовала, как сила утекает из нее. С каждым произнесенным словом, с каждой безнадежной попыткой освободиться магия покидала ее, рассеивалась в спертом воздухе. И чем сильнее она билась, чем отчаяннее боролась, тем шире, тем удовлетвореннее становилась улыбка Фионы. Верховная ведьма стояла неподвижно, даже не повышая голоса, даже не шевелясь больше, и просто смотрела, как младшая представительница рода сгорает в тщетной борьбе с заведомо превосходящей силой.  Наконец Мортиша обмякла. Она осела в глубоком кресле, без сил. Мышцы мелко, неконтролируемо дрожали от перенапряжения, дыхание было частым, поверхностным, со свистом. Она с трудом подняла веки и устремила взгляд на Фиону. — Ты… верховная, — прошептала она. Гуд торжественно кивнула. Аддамс откинула голову на мягкую спинку кресла, запрокинула лицо к темному, высокому потолку. Веки трепетали, дыхание с трудом выравнивалось, с каждым вздохом в легкие входило все меньше воздуха. Перед глазами все плыло, расплывалось, темные, вязкие пятна расползались по зрению, сужая мир.  Джеймс поднялся с корточек. Его высокая фигура нависла над ней.  — Не смей терять сознание, — произнес он. Голос был ровным, спокойным.  И тут же — пощечина. Точная, хлесткая, выверенная, без замаха, без предупреждения. Ладонь встретилась с щекой Мортиши. Та сморщилась, дернулась, опустила голову, пряча лицо. На глазах выступили слезы — не столько от физической боли, сколько от унижения, от осознания собственного бессилия. Щека горела алым, пульсирующим пятном.  Фиона скользнула ладонью к предплечью Джеймса и сжала его. Крепко. Предупреждающе. Он резко повернул голову, бросил на мать грозный взгляд из-под нахмуренных бровей. В глубине его темных глаз клокотало раздражение — темное, нетерпеливое, голодное, едва сдерживаемое. Фиона медленно, едва заметно, покачала головой. Нет. Джеймс цокнул языком. — Что вам нужно? — спросила Мортиша, голос был хриплым, сорванным, но в нем тамлась непокоренная сила. Джеймс аккуратно взял ее за подбородок. Его пальцы сжали ее челюсть, приподнимая лицо, заставляя смотреть на него. Он повернул ее голову влево, рассматривая профиль — линию лба, изгиб носа, упрямый подбородок. Потом вправо, изучая скулы, разрез темных глаз, изгиб бровей. Его взгляд был отстраненным, аналитическим, лишенным всякого человеческого, теплого интереса. — Сходство есть, — тихо, почти про себя, прошептала Фиона. Она склонила голову набок, рассматривая Мортишу поверх плеча сына, в голосе звучала странная, ностальгическая нотка. Джеймс хмыкнул. Короткий, пренебрежительный, полный презрения звук. — Но больше в нее, — сказал он, в его голосе впервые за весь вечер проскользнуло нечто, похожее на эмоцию. — Та же проклятая уязвимость, та же беспомощность под властной оболочкой. Ни капли настоящей силы. — И все же кровь одна, не отрицай, — возразила Фиона. В голосе звучала глубокая убежденность, не подлежащая сомнению. Она обвила руку Джеймса своей, прижалась к нему всем телом. — Та же самая, древняя, непокорная. Просто не все в состоянии ей управлять правильно.  — Марч не ответил. Его взгляд снова упал на Мортишу, в этот момент он резко, выше задернул ее голову. В ее глазах, несмотря на изнеможение, горел холодный, ясный, ненавидящий огонь. — Тебе нужен мой сын, Мортиша, — произнес он и с бесконечным, чувственным наслаждением, расплылся в улыбке. Взгляд Джеймса скользил по лицу младшей ведьмы. Он изучал ее и вдруг остановился. Замер. Зрачки сузились, впиваясь в одну деталь, едва заметную, скрытую в густой тени, отбрасываемой спутанной прядью черных волос, упавшей на бледную шею. Он дернул ее голову еще сильнее, резче, впиваясь длинными пальцами в подбородок, задирая лицо вверх, обнажая беззащитное горло. Из горла Мортиши вырвался сдавленный, придушенный звук — не то стон, не то мычание, полное  боли и бессильной, выжженной ярости. — Ты погляди, — усмехнулась Фиона, в обволакивающем голосе зазвучало оценивающее удовольствие. — У нее укус. Свежий. — Марч скользнул ладонью от подбородка вниз. Пальцы сомкнулись вокруг шеи Аддамс, нащупывая пульс. Он сжал. Она захрипела, дернулась, вцепилась пальцами в его запястье, пытаясь ослабить эту хватку. Бесполезно. — Чш-ш-ш, — прошептал он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами ее виска, щеки, скулы. Его голос был мягким,  ласковым — той страшной, извращенной ласковостью палача, утешающего жертву перед первым ударом плети. Он вдавливал ее в спинку кресла все сильнее, все глубже, заставляя запрокидывать голову все беззащитнее, все отчаяннее, открывая взгляду длинную линию горла с алыми, пульсирующими следами чужих клыков. — Тише, тише. Я просто хочу посмотреть… как глубоко… как сильно… она любит тебя. — Фиона медленно, плавно разжала пальцы, отпуская предплечье сына. Отступила на полшага, превращаясь из участницы в зрительницу. Скрестила руки на груди, склонила голову к плечу, приготовилась наблюдать. Джеймс нежно, с осторожностью отвел спутанную прядь черных волос с лица Мортиши. Убрал ее за ухо, огладил пальцем раковину, заправил выбившуюся прядку — и обнажил рану. Глубокую. Еще ало-багровую, с четкими, идеально ровными следами клыков, впечатанными в бледную, прозрачную кожу. Края ее уже начали затягиваться тонкой пленкой регенерации, но в центре все еще поблескивала влажная, незажившая ткань. Рана, которую Мортиша так тщательно пыталась скрыть под слоями иллюзорной магии. Которую она прятала под водопадом волос, под своими чарами. Которая теперь, лишенная всякой защиты, обнаженная и беззащитная, зияла на ее шее, как признание в любви. — Я высосала из нее все соки, — усмехнулась Фиона, в голосе зазвучало откровенное, профессиональное удовлетворение. — И чары ушли. Осталась только голая плоть. Только то, что мы видим. — Джеймс впитывал. Он водил большим пальцем по краям ран, по припухшей, воспаленной, горячей коже, по следам вампирской страсти, оставленным на теле ведьмы. Он надавливал — и Мортиша вздрагивала, из горла ее вырывался сдавленный, гортанный звук. Он гладил — и она замирала, не смея дышать. Мортиша уже не хрипела — она задыхалась, пыталась втянуть воздух в сдавленное горло, но хватка лишь усиливалась, становилась беспощаднее. — Я чувствую, как твое сердце бьется, — лепетал он, шепот был похож на бред, на бормотание безумца. — Так быстро. Так испуганно. Так жалобно. Тщетно. Тщетно, моя дорогая. От меня не убегают. — Он наклонился еще ближе, касаясь губами раковины ее уха, голубоватой вены на виске. Его дыхание — ровное, горячее, — обжигало, оставляло ожоги. — Хочешь знать.. Зачем я все это подстроил? — прошептал он, и в шепоте была только концентрированная ненависть. Ненависть, которую он вынашивал десятилетиями, вскармливал своей бессмертной, проклятой жизнью, холил и лелеял, как единственное дитя. — Я ненавижу тебя. — Он проговаривал каждый слог, вбивал каждое слово.  — Не за то, кто ты. Не за то, что ты делаешь. А за то, что ты есть. За сам факт твоего существования в этом мире, в этом времени, в этом пространстве, рядом с ней. Ты мне отвратительна. Твое дыхание, твой голос, твой запах, твоя магия, твоя жалкая, пульсирующая жизнь — все в тебе вызывает во мне только одно желание. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться, проникнуть под кожу, раствориться в крови. — Но мне нужна не ты, а та, что дала тебе эту никчемную жизнь. А тебя… я убил. С наслаждением. Смакуя каждый вздох, каждую секунду твоей агонии. Я бы разбирал тебя на части, изучая твою никчемную душу. Я бы смотрел, как гаснет свет в твоих глазах, и это было бы единственным прекрасным зрелищем за последние сто лет. — Он вдавил ее в кресло еще сильнее, что деревянный каркас жалобно скрипнул. Кожа Мортиши начала приобретать тот мертвенный оттенок, который бывает только у мертвых или у тех, кто стоит на самой грани между жизнью и смертью. Она захлебывалась воздухом, который не мог попасть в сдавленные, сплющенные легкие, лицо наливалось синевой, в глазах мутилось.  — Но моя королева, — выплюнул он это слово, как ругательство. — Моя бывшая жена, мать моего единственного, проклятого ребенка, женщина, которую я когда-то… — он сжал челюсти так, что на скулы вздулись. Взмахнул головой, отбрасывая невысказанное. — Она выбрала тебя. — Его голос упал до едва слышного шепота. — Поэтому ты просто заберешь ребенка, и уберешься отсюда, никому ничего не говоря. — Он приблизил свое лицо вплотную к ее лицу, так что их дыхание смешивалось, границы стирались. — Пока я не передумал. Он резко разжал пальцы. Мортиша рухнула в кресло. Воздух ворвался в ее измученные, сдавленные легкие с судорожным, рваным, истерическим, захлебывающимся всхлипом. Она глотала его ртом, жадно, некрасиво, давясь и захлебываясь, пытаясь наполнить, пытаясь вернуть жизнь в тело, которое уже начало прощаться с ней. Ее взгляд, мутный и бессмысленный от нарастающей гипоксии мозга, метался по комнате, по темным, давящим стенам, по фигурам перед ней — по лицу Фионы, по проему двери, куда ушел Джеймс. В этом взгляде не было ничего, кроме животного, первобытного страха. — Господи… — протянула Фиона. Она начала медленно, с грацией обходить кресло вокруг, изучая раненую, истекающую страхом добычу со всех ракурсов. — Если бы я не знала, чья ты дочь... — Она наклонилась сзади, приблизив свои губы вплотную к уху Мортиши. Ее дыхание было прохладным и ровным. — Я бы с огромным удовольствием заставила эти красивые глазки поплакать для меня. Долго. Горько. Безутешно. Я бы высасывала твои слезы, как наркотик, и просила бы еще. Ты даже не представляешь, ведь- моч-ка, на какие изысканные пытки способна ведьма моего уровня, когда ей скучно. — Она выпрямилась, поправила безупречную прядь золотистых волос, бросила быстрый, оценивающий взгляд в проем двери, откуда доносились приглушенные, неразборчивые, ритмичные звуки — то ли шипение, то ли древняя, забытая колыбельная, которую напевают мертвые своим мертвым детям. — У вампирши есть вкус, — четко вынесла она. — Я всегда это знала. Даже когда она пыталась убедить себя и всех вокруг в обратном. Даже когда она смотрела на меня своими пустыми глазами и говорила, что не способна любить. Способна. Еще как способна. Просто не тебя, сын. — Джеймс вышел из комнаты. Воздух в номере изменился, стал плотнее, тяжелее, насытился чем-то древним, тленным, сладковатым — запахом разложения, формалина.  На руках у него, прижатый к груди с бережной осторожностью, покоился ребенок. Маленький. Крошечный. Закутанный в пожелтевшие, истлевшие, старинные кружевные пеленки.  Джеймс держал его ласково. Заботливо. Его пальцы поддерживали крошечную головку, поправляли сползшее кружево.  И на лице застыло выражение такой извращенной нежности, что у Мортиши свело внутренности от одного взгляда. Под ложечкой заныло, к горлу подкатила тошнота, смешанная с ужасом, непониманием и чем-то еще — древним, материнским, неистребимым состраданием, которое не выбирает, кого жалеть. Он медленно протянул ей ребенка. Мортиша послушно протянула дрожащие, непослушные руки. Пальцы сомкнулись вокруг маленького, пугающе легкого, невесомого тельца. Ребенок был холодным. Аддамс прижала его к груди, пытаясь передать ему хоть каплю своего тепла. И начала машинально, бессознательно, поправлять сползшие пеленки, расправлять полусгнившие кружева, укутывать плотнее, защищая от холода.  Ребенок открыл.. глаза..? Мутные. Белесые. Затянутые тонкой, полупрозрачной пленкой, сквозь которую угадывалось что-то темное, неподвижное, невидящее. Глаза, которые никогда не видели солнечного света, не различали цветов, не фокусировались на лицах. Глаза столетнего младенца, застывшего между первым вздохом и последним выдохом, застрявшего в вечном, бесконечном мгновении умирания. И тихо, едва слышно, ребенок шикнул. Длинный, тонкий, высокий звук, похожий на писк летучей мыши. Звук узнавания. — Ты ему нравишься, — вновь, как змея, протянула Фиона прямо над ухом Мортиши, обжигая холодным дыханием заледеневшую кожу. — Тянется к теплу. — Прочь, — произнес Джеймс. Голос его был тихим, ровным, лишенным всякой интонации, всякой эмоции, всякой жизни.Мортиша медленно, с нечеловеческим усилием, подняла на него взгляд.Непонимающий. Все еще не до конца вернувшийся из того далекого места, куда она провалилась минуту назад, откуда ее вытащили силой, грубо, безжалостно, оставив половину души там.  — Я сказал, — и вдруг его голос взорвался, разнесся по комнате пронзительным криком. — УБИРАЙСЯ! Мортиша вжалась в кресло. Ее руки инстинктивно, защитным, материнским, последним жестом прижали ребенка к груди, закрывая его своим телом от этого крика, от этой ненависти.  Она заставила себя подняться. Ноги не слушались. Подкашивались в коленях, дрожали мелкой, противной дрожью, грозили рухнуть в любой момент, рассыпаться, превратиться в ничто. Не смея поднять глаз, не смея верить, что ей действительно позволяют уйти, она бросилась к выходу. Дверь распахнулась, впуская холодный, мертвенно-желтый яркий свет коридорных бра, и захлопнулась за ней, отсекая.  Фиона смеялась ей вслед. Дверь захлопнулась за ее спиной с глухим стуком. Слезы хлынули горячим, соленым потоком, обжигая щеки, смывая остатки туши.  Она стояла посреди коридора, прижимая к груди маленькое, почти невесомое тельце, и плакала. Беззвучно. Страшно. Содрогаясь всем телом в том крупном, неконтролируемом ознобе, который бывает только у людей, заглянувших за край и чудом, — чудом ли? — удержавшихся от падения. Ребенок в ее руках молчал. Он не плакал, не шевелился, не дышал почти — только эта жуткая, глубинная, абсолютная мертвенная прохлада сочилась сквозь пожелтевшие, истлевшие кружева пеленок, впитывалась в ее пальцы, в ладони, в запястья, поднималась по венам к самому сердцу, заполняя пустоты, оставленные страхом. Сын Элизабет.  Надо найти Лиз. Мысль вспыхнула в затуманенном, разбитом сознании, как инстинкт. Лиз. Та, кто поймет. Та, кто примет. Сейчас.  Мортиша понеслась. Она бежала, прижимая ребенка к груди будто боялась, что его отнимут в следующую секунду — вырвут из рук, украдут, растворят в воздухе, оставив лишь воспоминание о холоде и пустоте. Волосы разметались за спиной, прилипали к щекам, ко лбу, к шее.  Ноги подкашивались. Заплетались. Отказывались слушаться, превращаясь в вату. Она спотыкалась — раз, другой, третий, — падала на одно колено, больно ударяясь о твердый пол, поднималась, снова падала, снова поднималась, не выпуская из рук свою драгоценную, страшную ношу. Кружева пеленок путались в ее пальцах, холод мертвой детской плоти въедался в кожу, становился частью ее самой. Лестница. Ступени. Бесконечные, крутые, неровные, стертые временем и бесчисленными подошвами, сбивающие дыхание, выбивающие дух из натруженной, надорванной груди. Она летела вниз, судорожно хватаясь одной рукой за холодные, гладкие перила, другой — прижимая к себе легкий комочек.  Эхо ее всхлипов разносилось по лестничным пролетам. Шипящий, сдавленный, рваный звук.  Второй этаж. Коридор. Знакомый, исхоженный вдоль и поперек, с его неизменными дверями, тусклыми бра на стенах и тяжелым, застоявшимся воздухом, пропахшим алкоголем.  Бар. Лиз. Она сидела за стойкой одна во всем пустом зале, погруженная в тусклое, мерцающее сияние телефонного экрана. Тонкая, изящная струйка дыма поднималась от зажатой меж длинных, пальцев сигареты, вилась к высокому, теряющемуся в тенях потолку, таяла в полумраке, не оставляя следа. Медленно — так медленно, будто преодолевая сопротивление вязкого, густого воздуха, — она повернула голову на звук. На эти рваные, сдавленные, разбитые вдребезги всхлипы, врывающиеся в священную, нерушимую тишину.  И замерла. Весь мир для нее сузился в одно мгновение до этой фигуры. До бледного, мокрого от слез, искаженного гримасой невыносимой боли лица. До дрожащих, сведенных судорогой плеч, на которых, казалось, держалась сейчас вся тяжесть. Ее взгляд — спокойный, чуть прищуренный, привыкший оценивать и анализировать, — скользнул ниже. На то, что Мортиша держала в руках. На маленький, закутанный в пожелтевшее, истлевшее кружево комочек, прижатый к самой груди. Сигарета застыла в пальцах. Время остановилось. Лиз судорожно, не глядя, вдавила тлеющий окурок в полированную, зеркальную поверхность стойки. Она встала и тяжелый, обитый бархатом стул с режущим скрежетом отъехал назад.  — Мортиша… — прошептала она.  Она вышла из-за стойки. Каждое ее движение было исполнено той пугающей, неестественной плавности, которая бывает только в моменты наивысшего, сдерживаемого из последних сил напряжения.  — Ты нашла его, — выдохнула она, приближаясь, и в этом выдохе не было вопроса. Была только констатация — горькая, сладкая, разрывающая грудную клетку изнутри констатация невозможного.  Ее ладони опустились на предплечья Мортиши. Сжали. Крепко.  Мортиша не смотрела ей в глаза. Не могла. Боялась увидеть там что-то, что окончательно сломает ее. Обвинение. Осуждение. Или, что еще страшнее, — благодарность, которой она не заслуживала, которую не могла принять, которая жгла бы ее стыдом до конца дней.— Я слышала твой разговор, — начала она, голос был таким разбитым, что каждое слово приходилось вытаскивать из горла. — Сегодня утром. В баре. Ты и Айрис говорили о пропавшем ребенке. О Бартоломью. Лиз молчала. Ее челюсти сжались  — единственное внешнее проявление той бури, что была сейчас у нее внутри. Она слушала. — Нам нужно поговорить, — продолжила Мортиша, и каждое новое слово давалось ей с чудовищным трудом. — Отведи меня… Она замялась. Опустила взгляд на ребенка в своих руках. На это маленькое, холодное, прекрасное и чудовищное создание, спящее вечным, недетским, нечеловеческим сном. На полупрозрачные, синюшные веки, за которыми угадывалось что-то темное. И слабо, едва заметно, сквозь все еще текущие по щекам слезы, улыбнулась ему. — …в его номер, — закончила она.  Лиз кивнула. Один раз. Ее рука скользнула в потайной карман темного платья и извлекла связку ключей. Они звякнули в тишине.  Она приобняла Мортишу за плечи. Бережно. Осторожно. Прижала ее к себе — и повела к лифту. — Я не знаю, что тебе наговорили, — тихо, почти неслышно начала ведтма, голос был глухим. — Но знай: это ложь. Все, до единого слова — ложь. Лиз молчала. Шла рядом, ее профиль был непроницаем — безупречная маска, за которой угадывалось лишь напряжение сведенных скул и плотно сжатых губ. Но пальцы на плече Мортиши сжимались чуть крепче с каждым словом, с каждым сбивчивым, прерывистым вдохом. — Я не настраивала ее против него, — продолжала Мортиша, голос крепчал, наливался той отчаянной решимостью, что рождается только на надежде. — Я никогда не искала личной выгоды в чужой боли. Никогда не плела интриг за спиной той, кто… кто стала для меня… Слова застряли в горле, оставляя лишь беззвучное, судорожное сглатывание. — Он пытался меня… — начала она снова — и снова не смогла закончить. Фраза повисла в воздухе, оборванная, недосказанная. Лиз прижала ее к себе сильнее. Без слов. Без вопросов. Просто — опора.  — Я не хотела говорить ей, — выдохнула Мортиша, и прорвалось наружу все то, что она так долго, так тщательно, хоронила под слоями спокойствия. — Думала, что справлюсь сама. Что должна справиться сама. Что если я скажу — это прозвучит как оправдание. Как слабость. Как попытка переложить на чужие плечи то, что я обязана нести одна. — Она всхлипнула. Судорожно, по-детски, некрасиво, всем телом, всей грудной клеткой, разрываемой спазмами невыплаканной боли. — Но тогда… тогда я написала Доновану, — прошептала она. — Попросила помочь. Защитить. — Она прижала ребенка к груди еще крепче, будто он, беспомощный и мертвый, мог защитить ее от этого признания, от самой себя. — Я не ищу оправданий, — проговорила она в пустоту, в тишину, в молчаливое, внимательное присутствие Лиз. — И не пытаюсь переложить вину на других.  Он защитил меня. А я… я просто… — Хватит, — перебила Лиз. — Здесь нет ничьей вины, — сказала она,  каждое слово было направлено прямо в ту пульсирующую рану, что разверзлась в груди Мортиши. — Ни твоей. Ни его. Ни моей. Ни даже ее, как бы мне ни хотелось иногда думать иначе. Вина — роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть время и силы на самоедство. У нас нет ни того, ни другого. — Она не смотрела на Мортишу — ее взгляд был устремлен вперед, в темный зев коридора. Но каждое ее слово ложилось точно в цель. Мортиша выдохнула. Длинно. Тяжело. С таким глубоким, надрывным, болезненным облегчением.  И напряжение, сжимавшее ее плечи чуть-чуть ослабло. Лиз нажала кнопку вызова лифта. Двери бесшумно, плавно разъехались, открывая перед ними небольшую кабину. Они вошли. Лиз нажала на третий этаж — короткое, уверенное движение.  Тишина в лифте была вязкой. Они стояли рядом, плечом к плечу, почти соприкасаясь, и каждая слышала дыхание другой — каждый сдавленный, неровный, прерывистый вздох, каждый всхлип, застрявший в горле и проглоченный волевым усилием, каждое испуганное, загнанное, бешено колотящееся о ребра сердцебиение. Мортиша смотрела на свое отражение в зеркальной стене. Она не узнавала себя. Бледное лицо. Спутанные волосы. Размазанная по скулам тушь. И на шее алое, пульсирующее, опухшее пятно.  Клеймо. Печать. Признание в всепоглощающей любви. И рядом — Лиз. Двери открылись. Третий этаж встретил их все той же гулкой, гробовой, давящей на уши тишиной.  Лиз продолжала вести ее — уверенно, не сбавляя шага. И Мортиша, собрав в кулак последние силы, заставила себя говорить дальше. — Я узнала, — прошептала она, голос был таким тихим. Она судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть застрявший в горле ком. — Все это — с самого начала. Все подстроено. Каждая случайность. Им. - Пазл внутри Лиз сложился. Мгновенно. Все встало на свои места.Его молчаливое присутствие, которое она чувствовала кожей, даже когда не видела его.  Письмо. Она выдохнула. Длинно. Тяжело.  Это был не Тристан.  Покачала головой. — Прости меня, Мортиша, — тихо сказала она. — Прости. — ведьма улыбнулась. Слабо. — Все хорошо, — прошептала она. — Теперь все хорошо. Они дошли до номера. Лиз вставила ключ в замочную скважину. Замок щелкнул.  Дверь медленно отворилась, впуская их внутрь.  Мортиша вошла. Осторожно. Прошла вглубь и опустилась в кресло рядом с кроваткой. И замерла. Она смотрела на ребенка в своих руках.  Сын Элизабет. Плоть от плоти ее любви. Дверь за ее спиной тихо, беззвучно, закрылась.  Она осталась одна. С ним. С Бартоломью. С сыном Графини Элизабет. Мортиша сидела так, наверное, несколько часов. Она не знала точно.   Здесь не было окон — только тяжелые, плотные портьеры, сшитые из такого толстого, глухого бархата, что сквозь них не просачивался ни единый луч света, ни единый отблеск луны, ни единый намек на существование внешнего мира. Не было часов — ни старинных, напольных, с медным маятником и боем, отмеряющим каждую четверть часа; ни бронзовых, с позолоченными стрелками и фарфоровыми циферблатами; ни даже тех маленьких, дорожных, что кладут в карман жилетки и достают, когда нужно сверить время с реальностью. Не было ни единого ориентира, по которому можно было бы отсчитывать секунды, минуты, часы.  Была только темнота. Она обволакивала пространство, проникала в легкие.  Была только тишина. Тяжелая. Она давила на уши. И был ребенок в ее руках. Она сидела.  Она держала его на руках. Не просто держала — баюкала, покачивала, прижимала к груди с той инстинктивной нежностью, с какой матери всего мира — человеческой, нечеловеческой, живой, мертвой — укачивают своих детей. С какой самки волков облизывают новорожденных волчат. С какой самки птиц согревают яйца собственным теплом. С какой самки китов выталкивают детенышей на поверхность океана, чтобы те сделали первый вздох. Она пыталась передать ему свое тепло. Свою жизнь. Свое отчаянное, безнадежное, никому не нужное материнство, которому не нашлось применения, не нашлось адресата, не нашлось ребенка, способного принять этот дар. Но он оставался холодным. Она не плакала больше. Слезы кончились. Она просто сидела. Медленно, ритмично, почти механически покачиваясь вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад, вперед-назад.  Глаза Бартоломью были закрыты. И это придавало его лицу выражение глубокого, безмятежного, абсолютного, совершенного покоя. Того покоя, который бывает только у мертвых, которые уже никогда не проснутся. Или у тех, кто никогда по-настоящему не жил, кто существовал лишь как возможность, потенциал, нереализованный проект, остановившийся на самой первой, самой важной стадии — на стадии первого вздоха. Грудная клетка не вздымалась. Ни разу. Ни на миллиметр. Ни на тот микроскопический, едва различимый вдох, которым дышат спящие младенцы. Ни разу за все эти часы, которые она провела здесь, прижимая его к груди, вглядываясь в его лицо, пытаясь уловить хоть малейшее, хоть мимолетное, хоть призрачное движение жизни. Но он был. Он существовал. Он лежал в ее руках.  Мортиша не знала, сколько прошло времени. Она потеряла счет минутам.  Она стала продолжением его сна. Она дышала за него. Каждый медленный, глубокий, размеренный вдох наполнял ее легкие воздухом. И каждый выдох был тихой, молитвой, адресованной тем богам, в которых она уже давно перестала верить — если вообще когда-либо верила. Богам смерти. Богам возрождения. Богам невозможного, чудовищного, противоестественного чуда. Пока не стукнула полночь. В этом номере время вообще не имело власти. Но она почувствовала этот момент всем своим существом.  Дверь открылась. Бесшумно. Плавно. Мортиша не пошевелилась. Она знала, кто там. Она чувствовала это присутствие всем телом.  Тот же холод. Та же древность. Та же нечеловеческая, потусторонняя, запредельная грация. То же нездешнее, неземное, не принадлежащее этому миру изящество, что и у ребенка в ее руках. Но — взрослая. Осознанная. Налитая тяжестью прожитых столетий, выстраданных потерь, оплаканных смертей. Не обещание, а свершившийся факт. Не возможность, а неизбежность. Элизабет замерла на пороге. Ее взгляд впился в спину Мортиши.  Графиня не понимала. Ее сознание, привыкшее за сотни лет существования раскладывать любую ситуацию на простые, понятные составляющие — угроза или не угроза, союзник или враг, польза или вред, — сейчас отказывалось работать. Что Мортиша делает здесь? В этой темноте, в этой тишине, где покоится единственное, что осталось от ее прошлой, настоящей жизни. Она сделала шаг. Потом другой. Потом третий. — Мортиша… Ее голос прозвучал в тишине комнаты — жалобно, надломленно, почти по-детски беспомощно, потерянно, испуганно. В этом единственном слове — растянутом, дрожащем, срывающемся на низкие, грудные, болезненные ноты, — было столько боли, столько непонимания, столько едва сдерживаемого, готового прорваться в любую секунду, затопить все вокруг, что у Мортиши судорожно, болезненно сжалось сердце. Сжалось — и забилось дальше.  Потому что сердце, в отличие от разума, не умеет останавливаться по приказу. Мортиша медленно, очень медленно, поднялась. Движение было плавным, бесшумным — она боялась нарушить тот хрупкий покой, который установился в этом проклятом месте.  Она повернулась к Графине лицом. Элизабет увидела ее глаза. Красные, опухшие, с размазанной по скулам черной тушью.  И в этой пустоте, на самом дне, в самом центре зрачков, в самой сердцевине темноты все еще теплился крошечный, непогасший, упрямый огонек. Что-то иное. Более древнее. Более упрямое. Более сильное, чем надежда. Более глубокое, чем вера. Более безнадежное, чем любовь. То, чему не было названия на человеческом языке. То, что не поддавалось классификации, определению, описанию. То, что можно было только чувствовать — и то не всем, не всегда, не до конца. — Что случилось? — спросила Элизабет, голос сорвался, надломился, разбился.  Она протянула руки. Медленно. Неуверенно. Робко.  Ее длинные, изящные, безупречные пальцы дрожали. Впервые за все время, что Мортиша знала ее. Она держала в руках тельце своего сына и чувствовала, как мир рушится, уходит из-под ног. — Что ты здесь делаешь? — прошептала она, в голосе лышались слезы. Мортиша спокойно смотрела на нее. Взгляд, когда больше нечего терять. — Он потерялся, — сказала она. Голос ее был ровным. Твердым. Лишенным всяких эмоций.  — Я нашла его. Элизабет замерла. Ее брови поползли вверх, расширяя глаза, делая их огромными. Она смотрела на Мортишу так, будто видела ее впервые. Как нечто совершенно иное. Она нежно, благоговейно, окончательно забрала ребенка из рук Мортиши. — За ним не уследили? — проскулила она, в этом надрывном звуке не было надменной Графини Элизабет. Ничего от вампирской гордости. Ничего от аристократической выдержки. Ничего от тысячелетней мудрости и самообладания. Была только мать. Она прижимала Бартоломью к груди. — Ты нашла его, — лепетала она, слова вырывались из ее горла бессвязным, захлебывающимся, тонущим в слезах потоком. — Ты сидела с ним. Ты ждала меня. Ты держала его. Ты согревала его. Ты… ты… Она не могла продолжать. Голос отказал ей окончательно. Сорвался, надломился.  Слезы текли по ее лицу.  Мортиша смотрела на нее. Ровно. — Все хорошо, Элизабет, — сказала она. Она выпрямилась во весь рост. Расправила плечи.  — Все хорошо, — повторила она. — Я буду ждать тебя. Она не сказала: «Я люблю тебя». Не сказала: «Не волнуйся». Не сказала: «Мы справимся». Это было бы слишком просто. Слишком банально. Она сказала: «Я буду ждать тебя». Обещание терпения — того терпения, которое не иссякает, не истощается, не кончается, сколько бы времени ни прошло. Обещание верности — той верности, которая не требует клятв, не ищет подтверждений, не нуждается в свидетелях. Обещание памяти — той памяти, которая не тускнеет, не искажается, не стирается, даже когда ее обладательница превращается в прах и забвение. Обещание, что, что бы ни случилось дальше. Мортиша будет рядом. Будет ждать. Она прошла мимо Графини к выходу. Медленно, но не останавливаясь. Твердо, но не оглядываясь. Она вышла.  Потому что больше ничего не оставалось. Потому что эта женщина — принадлежала сейчас не ей. Все это было прошлым Элизабет, ее настоящим, ее будущим, ее вечностью. А Мортиша в этой вечности была всего лишь гостьей.  Элизабет смотрела ей вслед. Она хотела окликнуть ее. Хотела остановить. Но дверь уже закрывалась. Мягко. Почти беззвучно. Почти невесомо. Отсекая Мортишу от этого номера. Отсекая Мортишу от этого ребенка. Отсекая Мортишу от этой женщины, которая все еще смотрела ей вслед, прижимая к груди свое дитя, и чувствовала, как внутри ненавидящего жизнь сердца, что-то медленно, неохотно, болезненно оттаивает. И все ее внимание — все ее сердце, вся ее душа, все ее существо, все сто лет нерастраченной, невыплаканной, невысказанной любви — переключилось на ребенка. На Бартоломью.  О чем они разговаривали? Они сидели друг напротив друга.  На столике стояла бутылка вина. Они молчали. Это было не просто отсутствие слов. Это было оружие, заточенное до бритвенной остроты десятилетиями невысказанных обид, не заданных вовремя вопросов, не полученных ответов. Это был поединок, в котором каждое движение — вздох, глоток, опущенный или поднятый взгляд — становилось выпадом, парированием, ударом. Хестер сидела, вжавшись в спинку кресла так сильно, будто пыталась прорасти сквозь нее, слиться.  Ее спина была прямой до неестественности. Пальцы сжимали тонкую хрустальную ножку бокала.  Она смотрела куда угодно, только не на Фиону. На темное, расползшееся по обоям пятно сырости. На пыльную, тяжелую портьеру, на сиены, на мебель.  Только не на Фиону. Фиона сидела расслабленно. С той особенной, ленивой, вызывающей небрежностью, которая дается только существам, уверенным в своем превосходстве настолько абсолютно, настолько безоговорочно, что они могут позволить себе любую позу, любой жест, любую степень невнимания к собеседнику. Ее длинные, изящные пальцы не держали бокал. Они ласкали его — медленно, чувственно, почти неприлично. Поглаживали выпуклые грани, обводили тонкий, прозрачный край, касались хрустальной поверхности с той интимной, любовной нежностью.  Она смотрела прямо на Хестер. Не отрываясь. Не мигая. Будто одновременно любуясь красотой и признавая невозможность обладания. От такого взгляда у нормальных людей начинало дергаться веко, потеть ладони и сбиваться дыхание. Хестер давно перестала быть нормальным человеком. Но дыхание ее все равно сбивалось. Тишина длилась час. Потом другой. Пока не стукнуло три. Три часа ночи. Время, когда живые спят особенно крепко — сном без сновидений. Время, когда мертвые спят особенно беспокойно — ворочаются в тесных гробах, перебирают истлевшие кости, пытаются вспомнить вкус жизни и забытые имена. Время, когда правда, запертая в клетке ребер, начинает биться о кости, царапать изнутри грудную клетку, требовать выхода, кричать, рваться наружу. — Что ты здесь делаешь? — спросила Хестер. Первая. Она нарушила это молчание, понимая, что выбора нет, что дальше терпеть эту пытку невозможно, что лучше уж сразу, быстро, неожиданно, чем эта бесконечная, выматывающая, убивающая агония ожидания. Она не хотела говорить. Не хотела первой признавать свое поражение в этом немом поединке, где единственным трофеем была иллюзия собственного достоинства. Она знала правила — те самые правила. Знала ставки. Знала, что за этим последует — насмешка, снисходительная улыбка, тот особенный блеск в глазах Фионы, который она ненавидела больше всего на свете. Но она больше не могла. Фиона усмехнулась. Усмешка вышла короткой, сухой, почти беззвучной.  Она поднесла бокал к губам. Медленно. Смакуя каждое мгновение, каждую секунду этой сладкой, выстраданной победы. Она сделала маленький, изящный глоток. Язык ее скользнул по краю бокала, смахивая непрошеную каплю. Кадык дернулся в горле, проглатывая.  — Приехала навестить сына, — ответила она. Голос ее был ровным. Спокойным. Почти скучающим. Хестер нахмурилась. Тени залегли глубже под скулами, резче обозначили линию челюсти, острее прорезали складку меж бровей. Она медленно, с видимым, болезненным усилием перевела взгляд на фигуру напротив. — Сына? — переспросила она. Фиона кивнула. — Странно… — протянула Фрамп, и вдруг, неожиданно для себя самой, не планируя этого, расплылась в улыбке. Улыбка была кривой. Язвительной. Полной того горького, безнадежного, самоубийственного сарказма.  — Не видела никого такого же гнилого в этом отеле, как ты, — сказала она, каждое слово падало в тишину комнаты. — Ни единой души.  Она рассмеялась. Коротко. Резко. Смех вырвался из ее горла сдавленным, хриплым, надорванным.  И сделала большой, жадный, отчаянный глоток вина, обжигая горло.  Фиона хмыкнула. Она повторила движение Хестер — поднесла бокал к губам, сделала глоток, но затем поставила на полированную поверхность столика — Он владелец этого отеля, — тихо, почти шепотом произнесла Фиона. — Ее рука, освободившись от тяжелого стекла, плавно скользнула к пачке, извлекла сигарету.  — Сам построил его, — продолжила она, зажимая фильтр между губ. — Спроектировал. Спланировал. Возвел. Камень за камнем. Этаж за этажом. Номер за номером. Каждую дверь, каждое окно, каждый проклятый гвоздь в этих проклятых стенах. — Она изящно, с той небрежной, не требующей усилий грацией, взмахнула рукой — и тяжелая серебряная зажигалка сама прыгнула ей в ладонь, послушная.  Щелчок. Огонек. Маленькое, трепетное, желто-голубое пламя осветило ее лицо снизу, выхватив из полумрака острые скулы, хищный разрез глаз, насмешливый изгиб губ. Тлеющий кончик сигареты замерцал в полумраке.  Хестер приподняла одну бровь. Черт. Черт, черт, черт. У нее даже ребенок лучше, чем у меня. — Построил? — переспросила она, в голосе зазвенела та отчаянная, жалкая, обреченная на провал попытка вернуть себе хотя бы иллюзию превосходства. — С твоих средств? — Фиона закусила сигарету зубами и улыбнулась. Длинная, глубокая, медленная затяжка — воздух втягивался сквозь тлеющий табак с тихим, шипящим звуком, наполняя легкие горячим, терпким, обжигающим дымом. И выдохнула. Дым вырвался из ее ноздрей и приоткрытых губ. Вместе с ним вырвались и слова. — У него свой бизнес, — сказала она, отмахиваясь свободной рукой — небрежно, почти пренебрежительно. — Что-то продает. Я не интересовалась. Она пожала плечами. — Меня никогда не интересовали его источники дохода, — добавила она, в голосе зазвучала та легкая, пренебрежительная скука. — Пока деньги текут в нужном направлении, пусть делает, что хочет. Хестер задумалась. Ее пальцы, все еще сжимавшие опустевший наполовину бокал, медленно, ритмично поглаживали хрустальную ножку — движение бессознательное, успокаивающее. Глаза сузились, зрачки сместились куда-то внутрь. — Уилл Дрейк? — спросила она.  Фиона улыбнулась. На этот раз улыбка была шире. Открытее. Почти искренняя. Почти теплая. Почти — если бы не тот холод, застывший в глубине ее зрачков.  — Конечно, — протянула она. Сделала еще одну глубокую, долгую, судорожную затяжку, наполняя легкие дымом.  — А где отец? — продолжала Хестер. В ее голосе снова зазвенели язвительные, колючие нотки — последнее оружие, последний аргумент, последняя линия обороны, которую она отчаянно, из последних сил пыталась удержать. Она сделала еще один глоток вина, на этот раз маленький, сдержанный, почти церемониальный, и посмотрела на Фиону — прямо, вызывающе.  — Его отец, — уточнила она, хотя обе прекрасно понимали, о ком идет речь. — Где он сейчас? Фиона улыбнулась. — Он был религиозным тираном, — сказала она. — Истово верующим. Из тех, кто носит распятие на груди и плеть в руках. Из тех, кто видит грех в каждом вздохе, в каждом движении, в каждой мысли, в каждом ударе собственного сердца. Она сделала паузу. Затянулась. Выдохнула. Дым поплыл к потолку, медленно, величественно.  — Из тех, кто сжигал таких, как мы, на кострах, — продолжила она, вголосе не было ни гнева, ни ненависти, ни даже горечи. Только усталость. — И делал это с улыбкой на устах и молитвой на языке, искренне веруя, что творит благое дело. Что очищает мир от скверны. Что приближает Царствие Небесное. Она посмотрела прямо в глаза Хестер. — Я убила его, — сказала она. — Своими руками. В нашу первую брачную ночь. Хестер замерла. Ее брови медленно,  незаметно поползли вверх, расширяя глаза. Она склонила голову набок. Медленно. Задумчиво. Уважительно. — Резонно, — тихо произнесла она. Фиона вновь усмехнулась. Усмешка была благодарной. Почти — почти — той самой, которой она улыбалась много лет назад, в совершенно другой, давно забытой, жизни. Наступила тишина. Другая. Тишина перемирия. Хестер смотрела в свой бокал. Вино плескалось о хрустальные стенки. Фиона курила, глядя в пустоту. — А у тебя, — спросила она, не глядя на Фрамп, устремив взгляд в одну точку где-то за ее плечом, — есть кто-нибудь после того момента? Вопрос повис в воздухе. Тяжелый. Липкий. Осязаемый. Он заполнил собой всю комнату, вытеснил воздух, вытеснил свет, вытеснил саму возможность дышать. Он давил на грудную клетку, на горло, требуя ответа, требуя правды.  Хестер вздрогнула. Это не было заметно со стороны — лишь легкое, едва уловимое движение плеч, лишь судорожный, быстрый, испуганный взгляд, метнувшийся в сторону Гул и тут же отпрянувший, обжегшись о ее невозмутимое спокойствие. Она прочистила горло. Сухой, резкий, э болезненный звук. — Я родила дочь, — сказала она. Голос ее ровным. Пустым. Лишенным всяких эмоций.  Фиона хмыкнула. Коротко. Нейтрально. Без осуждения, без одобрения, без зависти, без той привычной, ядовитой насмешки, которой она обычно встречала любые признания Хестер. Просто — принятие информации к сведению. — Состоялась, как ты? — спросила она, затягиваясь сигаретой. Дым вырвался из ее ноздрей, поплыл к потолку, смешался с темнотой, исчез. Хестер опрокинула в себя остатки вина. Одним долгим, жадным, отчаянным, судорожным глотком. Она тушила пожар, который разгорался с каждым словом Фионы, с каждым ее вздохом, с каждым движением ее безупречных, проклятых, вечно молодых губ. — С тобой, — сказала она, ставя пустой бокал на столик с глухим, тяжелым, окончательным стуком, — я не хочу обсуждать свою и ее личную жизнь.