Жар Крови

Спустя несколько часов, когда ночь уже проходит, Графиня Элизабет вернулась в номер. Она вошла бесшумно, дверь закрылась за ней. Обогнула диван, взгляд скользнул по стеклянному столику, по россыпи бутылок. Она взяла один из полупустых стаканов. Поднесла к лицу, вдохнула. Виски. Чужой. Кто-то пил из него. Пальцы сжались на стекле сильнее, чем требовалось. Тонкий хрусталь мог бы не выдержать, но она вовремя ослабила хватку. Поставила стакан на место, вновь окинула взглядом бутылки. Выбрала виски — тот же, что пила… Мортиша, возможно. Плеснула в стакан. Сделала глоток, просто чтобы почувствовать тепло.  С стаканом в руке она направилась к лестнице. Поднималась медленно, считая ступени. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Каждая приближала к спальне, к двери, за которой, она надеялась, чтт спала та, ради которой она, собственно, и существовала последние несколько дней — или тысячелетий? Элизабет уже перестала различать эти категории времени. Было «до Мортиши» и стало «после». Все остальное — просто числа. На площадке она допила виски одним долгим глотком, запрокинув голову. Терпкая горечь обожгла горло, стакан опустел, и она поставила его на пол у двери, прислонив к стене, чтобы не упал. Толкнула дверь. Спальня встретила ее полумраком и запахом. Запахом ведьмы — тяжелым, сладким, чуть терпким. Мортиша спала. Элизабет замерла на пороге, втянув воздух так глубоко, как только могла позволить себе мертвая грудь. Она смотрела. Смотрела, как вздымается и опадает грудь ведьмы в медленном ритме сна. Как губы, даже расслабленные, хранят ту особую линию, которая делает их одновременно пугающими и желанными. Как руки лежат поверх одеяла.  Смотрела и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему нет названия. Не любовь — любовь слишком мелкое слово для того, что разъедает тебя изнутри. Не страсть — страсть проходит, а это не проходит. Не одержимость — одержимость предполагает возможность освобождения. Это было просто существование. Ее существование, привязанное к существованию той, что спала сейчас в нескольких шагах от нее.  Элизабет сделала шаг. Потом другой. Подошла к кровати, остановилась, глядя сверху вниз. Опустилась на край постели. Матрас прогнулся под ее весом.  Ее рука поднялась сама собой. Она легонько опустила ладонь на талию Мортиши — туда, где под тонкой тканью ночного пеньюара угадывался изгиб тела. Осторожно. Так, чтобы не разбудить. Мортиша вздохнула во сне, чуть повернулась, придвигаясь ближе к источнику прикосновения. Бессознательно. Тело помнило то, что сознание отпускало только наяву. Элизабет замерла, боясь дышать. Когда поняла, что ведьма не проснулась, позволила себе выдохнуть и начала движение. Она гладила. Медленно, плавно, убаюкивающе. Ее пальцы скользили по ткани. Судорожные кивки головой были незаметны в темноте. Тихий всхлип. Он вырвался помимо воли. Элизабет замерла, боясь, что Мортиша проснется. Но ведьма спала. Спала глубоко, доверчиво, не зная, что в двух дюймах от нее существо, способное уничтожать миры, плачет от невозможности просто прижаться и остаться. Рука на талии продолжала гладить. Плавно. Убаюкивающе. Как будто ничего не случилось.  Быть рядом. Чувствовать. Она заговорила шепотом. Это было дыхание, обретшее голос. Беззвучное движение воздуха, которое используют, когда уверены, что никто не услышит. Только когда слова становятся исповедью, на которую при жизни не решился бы, а после смерти, казалось бы, и подавно. Поглаживание продолжалось, то механическое, то вдруг исполненное такой нежности, что сама Элизабет пугалась этого движения. Оно было слишком естественным. Слишком человеческим. Слишком похожим на то, что она запретила себе сотни лет назад. — Меня все боялись, — выдохнула она. Голос звучал глухо. Надтреснуто. — С кем бы я ни пыталась быть. Боялись. Сначала — моей силы. Моей природы. Моей вечности, которая для живых звучит как дар, а на деле оказывается проклятием, которое нельзя снять. А после того, как я их превращала, — предавали. Она горько усмехнулась. — Выбирали другого. Ради вечности, представь себе. Получали от меня бессмертие и тут же находили того, с кем хотели бы его провести. Только не со мной. Я была ступенькой. А когда надобность отпадала, они уходили. Всегда уходили. Кто-то с благодарностью, кто-то с облегчением, кто-то с ненавистью — но уходили. Она замолчала. Пальцы на мгновение сжались сильнее, впиваясь в ткань, в тело под тканью, словно проверяя, что Мортиша не ушла.  — Я сама грешна. Я не отрицаю. Никогда не строила из себя жертву, не прикрывалась обстоятельствами, не говорила «простите, я не хотела». Хотела. Знала, что делаю. И всегда показывала им, кто я есть на самом деле. С первого дня. «Смотрите, — говорила я им всем. — Смотрите. Вот оно. То, к чему нельзя прикасаться, если не готов сгореть». Я предупреждала. Наверное, это был мой единственный способ сохранить остатки совести — предупреждать. Чтобы потом, когда они уходили, я могла сказать себе: я не обманывала. Я не притворялась. Я показала им все с самого начала. Они просто не захотели видеть. Она перевела дыхание.  — Ты пришла не как все. Пауза. — Не как те, кто смотрел на меня с восхищением. Не как те, кто смотрел с ужасом. Восхищение и ужас — это одно и то же, знаешь? Это две стороны одной монеты, которая называется «ты не такой, как я». А ты смотрела как на равную. Как на ту, кого можно узнать. К кому можно прикоснуться — и не обжечься. Кого не нужно бояться, потому что страх — это только от непонимания, а ты, кажется, понимала меня с самого начала лучше, чем я сама. Голос Элизабет дрогнул. — И знаешь, что самое страшное? Я ведь сначала хотела просто раззадориться. Да. Признаю. Ты была для меня вызовом. Игрушкой. Способом развеять скуку, которая длилась уже десятилетиями. Мужчины наскучили — они так предсказуемы в своей похоти. Женщины — тоже, они предсказуемы в своей нежности. Все одинаковые. Все хотят одного. Все боятся одного. А ты... была другой. Ты пришлась мне по вкусу. Как редкий алкоголь, который пьешь и не можешь напиться, потому что знаешь — такого больше не будет. Никогда. Ни через сто лет. Ни через тысячу. Ни через вечность. Она замолчала, собираясь с силами. Следующие слова давались с трудом — они застревали в горле, цеплялись за зубы, не хотели выходить наружу. — Я не думала, что в моем сердце еще есть что-то живое. Шепот стал почти неслышным. — Честно. Думала, высохло все. Истлело. А оно... начало пульсировать. Когда я поняла, что ты не боишься. Ты хочешь знать. Ты хочешь понимать. Ты не просто принимаешь мою тьму — ты в нее всматриваешься. Как в зеркало. Она всхлипнула. Тихо, сдавленно.  — Ты равняешься на меня. Но не снизу вверх — рядом. Вровень. Впервые в жизни я почувствовала себя слишком обычной. Слишком нормальной. Слишком... человеком, будь я проклята. Моя особенность, моя тьма, моя опасность — ты обходила их стороной не как препятствие, а как нечто само собой разумеющееся. Как будто это просто деталь. Как будто главное — это я. Та, что под всем этим. Слеза скатилась по щеке Элизабет раньше, чем она успела ее остановить. Она даже не заметила этого.  — Мной восхищались. О да, восхищались много. Красивая, сильная, вечная, опасная. Люди восхищаются тем, что их пугает, так им легче это переварить. Превратить ужас в эстетику. Сделать монстра объектом искусства, чтобы не думать о том, что монстр может прийти по их душу. Но ты... ты не восхищалась. Ты просила показать. Показать настоящую. Она вновь перевела дыхание. — И тебе не было страшно. Совсем. Как будто ты знала, что справишься. Как будто ты чувствовала, что монстр во мне послушается тебя, если ты просто протянешь руку. Если просто скажешь: «Покажи». И я показывала. Впервые в жизни показывала все. Просто потому что ты попросила. Потому что ты смотрела. Потому что ты была рядом. Новая слеза. И еще одна.  — И тогда испугалась я. Голос сел окончательно.  — Я испугалась, что расскажу слишком много. Что откроюсь слишком сильно. Что ты заглянешь в самую глубину, увидишь там всю эту гниль и отвернешься. Потому что одно дело играть с монстром на безопасном расстоянии, и совсем другое — войти в его клетку и закрыть за собой дверь. Остаться с ним наедине. Без зрителей. Без свидетелей. Без возможности выйти, когда станет слишком страшно. Она замолчала. Долго молчала, глядя в одну точку.  — Я не говорила тебе о ребенке. Ты умная, узнала сама, но я не говорила. Потому что знаю, как на это реагируют. Это не ребенок в обычном смысле. Это... гниль. От моей сущности. Он родился мертвым и живым одновременно. Он питается тем, от чего другие отворачиваются. Он — мое проклятие, принявшее форму. И я люблю его. Боже, как я его люблю. Так, как только может любить мать своего мертвого ребенка. Потому что он — единственное, что осталось от меня настоящей. Единственное, что я произвела на свет, не убивая. Она всхлипнула. — И когда я увидела тебя с ним... когда ты сидела и качала его, как будто он самый обычный младенец, будто он не внушает ужас одним своим видом... В тот момент я захотела, чтобы ты осталась. Навсегда. Пауза. Длинная.  — Я никому не позволяю этого, Мортиша. Никому. Он мой дом. Даже тем, кого, как мне казалось, любила. Даже тех, ради кем, как мне казалось, готова была на все. Голос зазвучал громче.  — Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Что ты никуда не ушла. Что ты — моя. В смысле того, ради чего вообще стоило проходить через все это. Она наклонилась ниже. Почти касаясь губами волос Мортиши, но не смея прикоснуться по-настоящему. Боясь разрушить это хрупкое равновесие между сном и явью, между признанием и тайной. — Я хочу провести с тобой вечность. Всю эту бесконечную, проклятую, пустую вечность, которая без тебя не имеет никакого смысла. Которая без тебя — просто бесконечность. А с тобой — вечность. Она перевела дыхание. Голос снова сорвался на шепот. — И я клянусь богом. Тем богом, в которого я давно перестала верить. Кто, наверное, забыл о моем существовании еще до того, как я стала тем, что я есть. Я клянусь: если ты не чувствуешь того же, если я тебе не нужна так, как ты нужна мне... то мое сердце разобьется окончательно. И даже бессмертие не соберет эти осколки. Она замолчала. Слезы текли по лицу непрерывно.  — Я не призываю тебя к ответу. Жалость — это последнее, что мне нужно от тебя. Я просто говорю. Потому что молчать об этом больше невозможно. Это разъедает меня изнутри сильнее любой гнили и если я сейчас не скажу, то задохнусь. А вампиры не задыхаются. Значит, это будет что-то похуже смерти. Глубокий вдох. — Я люблю тебя, Мортиша. Четыре слова. Самые страшные слова в ее лексиконе. — Я люблю тебя так, что мой монстр, эмоя жажда крови направлены только на одно: растерзать любого, кто посмеет тебе угрожать. Кто посмеет отнять тебя у меня. Я больше не охочусь ради крови — я охочусь ради тебя. Я больше не убиваю ради удовольствия — я убиваю ради твоей безопасности. Ты изменила во мне даже то, что казалось неизменным. Ты сделала из хищника защитника. Слеза, самая последняя, скатилась по щеке и упала на подушку рядом с головой ведьмы. Маленькое темное пятно на белой ткани. Элизабет замерла. Испугалась. Резко, судорожно вытерла лицо обеими руками, размазывая влагу по бледной коже. Она с ужасом посмотрела на спящую ведьму. Мортиша не шевелилась. Дыхание оставалось ровным. Глубоким. Спокойным. Ресницы не дрожали. Губы были расслаблены. Ни один мускул не выдавал, что она слышала хоть слово. Надеюсь, она не слышала. Боже, пожалуйста, пусть она не слышала. Только не сейчас. Вампирша медленно убрала руку с талии Мортиши. Она боялась, что любое резкое движение разбудит ведьму, и тогда придется объяснять, оправдываться, притворяться, что ничего не было. А она не умела притворяться перед ней. Совсем. Поднялась с кровати. Колени дрожали. Она ненавидела себя за эту слабость. Шаг. Второй. Рука легла на ручку двери в ванную. Холодный металл под пальцами — единственное, что возвращало в реальность. Она открыла дверь. Включила свет. Холодный, беспощадный, режущий глаза после полумрака спальни. Он упал на лицо, и сделав шаг внутрь, в зеркале она увидела себя — опухшие веки, размазанная тушь, белая кожа, на которой следы слез виднелись тёмными дорожками. Чудовище, которое плачет.  Какая ирония. Она уже начала закрывать за собой дверь, когда услышала. — Я тоже люблю тебя, Элизабет. Доброго времени суток, замечательные читатели. Вы что, правда поверили, что я, Хестер Фрамп, раскаиваюсь? О, человеческая наивность не перестает меня удивлять, даже спустя столько глав, проведенных среди вас, среди этой бесконечной череды лиц, имен, судеб, которые проходят сквозь текст. Вы читали мой монолог и так жадно ловили каждое слово. Вы видели боль. Вы поверили в нее. — Раздался глубокий, грудной смех. Он заполнил пространство, смех низкий, вибрирующий. — О, вы не поверите, как долго я слушала его нытье. Часами. В этом отеле время течет иначе. Я слушала, как он изливает душу, как верит, что где-то под этой коркой еще теплится что-то живое, что-то способное на любовь. Как же он скучал. Мой бедный мальчик. Как же скучал по матери, которая бросила его двадцать пятого февраля тысяча девятьсотого года.  Как же он поглощал все, что я говорила. Каждое слово. Каждую паузу заполнял своими надеждами. Каждый вздох интерпретировал как признак близости, материнской любви, которой он был лишен все эти долгие годы. Но он не уловил кое-что. Кое-что, что улавливает моя дочь и ее гнусная подружка. Они чувствуют ложь за версту. Они видят правду сквозь любую игру. Мортиша, в отличие от него, уже 49 лет смотрит на меня и видит. Видит ту пустоту, которую я так старательно прячу. Видит ту холодную, расчетливую машину, что бьется под этой грудной клеткой вместо сердца. Я ее так воспитала. Она очень внимательная девочка. А Графиня… эта проклятая вампирша чувствует меня. Чувствует мою суть, мою природу, которую я так тщательно оберегаю от посторонних взглядов. Они обе знают. Они обе понимают. Они не верят ни единому моему слову. Я чудовище. Одна из всех. А может, хуже. Монстры хотя бы способны на что-то, кроме ненависти. А я… я смотрю на весь этот мир и не испытываю ничего, кроме презрения. Я не любила своего сына. И не люблю. Ни тогда, когда он был маленьким мальчиком, тянущим ко мне свои ручки. Ни сейчас, когда он сидит передо мной, взрослый мужчина, с глазами, полными той же детской надежды, что и сто лет назад. Мой папаша выдал насильно меня замуж за отца Патрика. Мне было шестнадцать. Ему — под сорок, если не больше. Я была ребенком. А он был стариком. С морщинистыми руками, с тяжелым дыханием, с тем особенным, сладковатым запахом старости, от которого меня выворачивало наизнанку. Изнасиловал. В первую же брачную ночь. И во вторую. И в третью. И во все последующие, пока я не забеременела и не стало понятно, что теперь я от него никуда не денусь, привязанная к этому браку.  Мне всегда были противны мужчины, признаю. Не потому что я люблю женщин. К женщинам я тоже не испытывала симпатии. Ни тогда. Ни потом. Ни сейчас. Я смотрела на них и видела тех же мужчин, только в другой упаковке. Те же игры. Те же предательства. Те же попытки использовать тебя, выжать, выбросить. Фиона не была исключением — она просто делала это красивее, изящнее, с большим артистизмом, чем остальные. Ненавижу всех. Одинаково. Без исключений. Эта ненависть согревает меня по ночам. Но есть единственное, что дает силы просыпаться утром. Единственное, что наполняет смыслом это существование, лишенное любви.   Моя дочь.  Я люблю ее, но по-своему. Моя крошка. Моя маленькая, с душой, в которой еще теплится свет — тот самый свет, который я потеряла много лет назад, но который отказывается гаснуть в ней, несмотря на все мои попытки его задушить. Я смотрю на нее и вижу себя. Ту, давнюю, еще способную мечтать, еще верящую в любовь, еще не сломанную до конца. Я не позволю, чтобы ее трогали. Никому. Ни Гомесу, который, кажется, даже не замечает, что творится в его же голове. Ни этой проклятой вампирше, которая пьет из нее не кровь. Ни остальным.  Моя Мортиша. Только моя девочка. Мамина девочка. И если кому-то вздумается причинить ей боль, я превращу его жизнь в ад, из которого нет выхода. Я сделаю так, что сама смерть покажется ему избавлением. — Она прокашлялась. Звук прозвучал сухо, резко, почти агрессивно. — Что насчет Фионы? Возможно, это была не любовь. Я много думала об этом все эти годы. Перебирала воспоминания, пыталась понять, классифицировать, дать название тому, что связывало нас столько лет. Возможно, это и была любовь. Но не та, о которой я говорила в прошлой… главе. — Она усмехнулась. Усмешка вышла короткой, беззвучной.  — Зависимость. Как наркотик. Как магия, которая сильнее тебя. Зависть. Или восхищение. Одержимость? Понятия не имею. Честно. Я перестала разбираться в собственных чувствах так давно, что уже и не помню, каково это — чувствовать что-то по-настоящему, глубоко, искренне. Все, что у меня осталось, — это тени чувств. Отражения. Фантомные боли в давно ампутированных конечностях души. Но знаю одно — меня раздражало, когда она возносила себя выше меня. И сейчас раздражает. Каждый раз, когда я вижу ее — эту идеальную, недосягаемую суку, — у меня внутри все переворачивается. Не от любви. Не от боли. От чистой злости на то, что она есть, а я — нет. Что она стала тем, кем я могла бы стать, если бы не все эти обстоятельства.  Но пока сделать ничего не могу. Гибриды сильные. Сильнее меня. Сильнее почти всего, что существует в этом мире и за его пределами. Они сочетают в себе силу вампиров и магию ведьм, которая в их руках становится чем-то большим, чем просто колдовство. Я признаю ее силу. Я не настолько глупа, чтобы отрицать очевидное. Я вижу, что она может. Я чувствую, сколько мощи течет в ее жилах вместо крови. И иногда мне страшно. Не за себя. За Мортишу. Потому что, если Фиона решит, что моя дочь ей мешает, или захочет использовать ее в своих играх, или просто… я даже думать об этом не хочу. Но страх есть. Он сидит где-то глубоко, в самой темной части меня, и ждет своего часа. Равейна. Я ненавидела это прозвище. Всегда. С первого дня, когда кто-то из старших ведьм впервые назвал меня так. Это слово — ласковое, нежное — на самом деле было клеймом. Обозначением статуса. Признанием того, что я ниже. Что я не верховная, не главная, не та, кого слушаются и боятся. А просто «Равейна» — ведьма среднего звена.  Она же — верховная. Всегда в центре внимания. Всегда та, на кого смотрят, кем восхищаются, кому завидуют. А я… я всегда была в тени. Сначала в тени отца. Потом в тени мужа. Потом в тени Фионы. И только когда я осталась одна, я поняла: тень — это единственное место, где можно спрятаться. Где можно стать достаточно сильной, чтобы однажды выйти на свет и заставить всех пожалеть о том, что они тебя не замечали. Вернемся к сути. О чем же он мне рассказал?  Мама. В тот день, когда ты впервые исчезла я особо не плкала. Я замер. И продолжаю стоять там до сих пор. Внутри, разумеется. Снаружи я научился ходить, говорить, даже улыбаться — всему этому проклятому набору социальных навыков, который делает человека невидимым среди других людей. Но внутри я так и не сдвинулся с места. Я стою и жду. Я готов признать это сейчас. Ждать — единственное, чему я научился по-настоящему. Не жить, не любить, не ненавидеть. Именно ждать. Это стало то, из чего слеплен мой дух. Время не текло сквозь меня, оно оседало во мне слоями. Ожидание проросло в каждую клетку, въелось в костный мозг, стало моим вторым скелетом. Я носил тебя в себе, мама.  Первое время — недели, месяцы, я теперь уже не уверен в хронологии — я действительно верил в банальность. В то, что ты уехала по делам. Ты ведь стояла передо мной тогда так близко, что я чувствовал жар твоего тела сквозь одежду. Твои руки пахли домом, тем единственным местом во вселенной, где мне не нужно было объяснять, кто я такой. Ты гладила меня по голове, и я видел твои глаза — влажные, блестящие, в которых плескалось что-то, чему я тогда не умел подобрать названия. Я верил тебе тогда. Я был ребенком, а ребенок лишен роскоши недоверия. Ты была моей аксиомой, тем, что не требует доказательств. Центр моей личной вселенной, единственная константа в уравнении, где вче остальное было переменными величинами. Мамы не исчезают. Мамы не предают. Мамы возвращаются. Таков был закон мироздания, и я не смел в нем усомниться. Прошла неделя. Я сидел у окна, вглядываясь туда, где дорога делала поворот и ты должна была появиться. Каждую машину,  каждого прохожего я встречал судорожным стуком сердца, которое еще не знало, что его обманули. Вторая неделя. Я перестал сидеть у окна. Ожидание превратилось в физическую пытку, в боль, которую невозможно было локализовать в теле, она просто заполнила все пространство внутри. Но я все еще вздрагивал от каждого скрипа двери, все еще прислушивался к шагам в коридоре, пытаясь уловить твою походку. И каждую ночь я просыпался от звука твоего голоса, который звучал только у меня в голове, потому что в реальности ты молчала уже слишком долго. Третья. Месяц. Два. Полгода. Год. Фиона… она делала то, что должна была делать. Кормила, одевала, учила. Сидела у моей кровати, когда меня душили кошмары, держала за руку, когда температура поднималась до сорока. Она не пыталась заменить тебя — по крайней мере, не открыто. Она просто заполняла пустоту своим присутствием, своим терпением, выносливостью. Она стала мне матерью настолько, насколько вообще можно стать матерью чужому ребенку, который каждую минуту ждет, что его настоящая мать вернется и все объяснит. Я не переставал думать о тебе. Ни на секунду. Даже когда смеялся — а я научился смеяться, мама, это такой же социальный навык, как умение говорить «здравствуйте», — даже тогда где-то на заднем плане сознания мерцала мысль о тебе.  И я поставил перед собой цель. Я решил стать тем, кем невозможно пренебречь. Я думал, что власть, деньги, положение — это ключи, которые отопрут любую дверь. Даже ту, за которую ты ушла. Я ошибался. Ключи были от других дверей. Твоя открывалась только изнутри, а ты предпочла запереться. Двадцать лет спустя я написал тебе письмо. Двадцать лет. Я нашел твой адрес — потратил столько ресурсов, сколько хватило бы на небольшую войну. Нашел. Написал. Всё. Каждую мысль, каждую боль, каждую бессонную ночь я выложил на бумагу. Я рассказал тебе о своих успехах, о своей пустоте, о том, как ждал тебя все эти годы. Я подписал его: «Твой сын, который все еще стоит в прихожей и смотрит на дверь». Ты промолчала. Тишина. В мой двадцать пятый день рождения я совершил последний жест надежды. Я оставил у твоей двери цветы. Белые. Двано сгнившие. Твои любимые. Я помнил все, мама. Твой смех, твой запах, твои руки. Я помнил даже то, как ты морщила нос, когда смеялась по-настоящему. Я оставил их, надеясь, что ты поймешь и все таки ответишь, если прочла или прочитаешь, если не сожгла то чертово письмо.  А ты просто переехала. Как будто все эти годы ожидания были просто моей болезненной галлюцинацией, плодом воображения ребенка, который слишком остро пережил разлуку. Позже я построил отель. Моя единственная попытка оставить след в мире, который так старательно делал вид, что меня не существует. Я вложил в него все — душу, если она у меня еще оставалась, ненависть, которая к тому времени стала моим основным топливом, и все те мечты, которые умерли, так и не родившись. Каждый камень, каждый этаж были продуманы. Там я встретил свою жену. Графиню Элизабет. Мою вампиршу. Ты была права. Я женился на ней из чувства мести. Я знал об измене Фионы. Знал все. Каждую деталь, каждую минуту, каждую ночь, когда она предавала тебя. И самое чудовищное, мама, — я не винил ее. По всем законам логики и справедливости я должен был ее ненавидеть. Но моя ненависть была зарезервирована только для тебя. Эксклюзивно. Потому что ты ушла от меня. Ты выбрала свою боль вместо меня. И это оказалось единственным, что имело значение. При этом я никогда не терял тебя из виду. С тех пор, как у меня появились ресурсы, я следил за тобой неотступно. Мои люди докладывали мне о каждом твоем шаге, о каждой смене адреса, о каждой работе, о каждом мужчине, который появлялся в твоей жизни и исчезал, не в силах выдержать твоего холода. Я знал о тебе все. Кроме самого главного. Кроме «почему?». Перед тем как построить отель, я проводил ночи над чертежами. И во мне, как я сказал, копилась ненависть. Она росла, крепла, заполняла меня до такой степени, что физически ощущалась на языке. Мне нужно было выпустить ее, иначе она разорвала бы меня изнутри. Поэтому в отеле появились секретные ходы и ловушки. Я убивал. Не постояльцев, нет — они были священны, они платили деньги, они давали иллюзию нормальности. Я убивал тех, кто приходил по делам, кто пытался меня обмануть, кто просто оказывался не в том месте. Я убивал всех грешных, все, кто нарушил заповеди библии, кроме постояльцев. Потому что постояльцы — самые мертвые из всех. Смерть — это не когда останавливается сердце. Смерть — это когда внутри пустота. Отель питается ими. Пока я не стал одним из них.  Пока кто-то не сдал меня. 25 февраля 1930 года. Ровно тридцать лет после твоего ухода. Я взял нож и перерезал себе горло. Кровь залила все.  Я умер. Но следить за тобой не перестал. Смерть оказалась слишком мелким событием, чтобы что-то изменить. Я остался здесь, привязанный к отелю. И мои люди продолжали работать. Смерть не освобождает от обязательств, мама. Ты должна это знать. 1977 год.  Мои следователи принесли конверт. Я открыл его, достал фотографию и перестал существовать еще раз. Это была твоя выписка из роддома. Ты родила. Мою… сестру, надо полагать. Ты стояла на крыльце — усталая, бледная, опустошенная, но с выражением лица, которого я не видел никогда. Ты смотрела на нее. На этот маленький комочек в своих руках. И в этом взгляде было все. Вся нежность, на которую ты способна. Вся любовь, которую ты так долго прятала. Вся надежда, которую я в тебе, видимо, убил. На меня ты никогда так не смотрела.  Ни разу.  Никогда. В тот момент я хотел убить тебя. А перед этим — разорвать эту мелкую тварь у тебя на глазах, медленно, растягивая каждый ее крик, каждую секунду агонии. Чтобы ты поняла, что такое терять. Чтобы твоя душа раскололась так же, как раскололась моя. Но потом я всмотрелся в твой взгляд повнимательнее. И понял. Это не любовь, мама. Это одержимость. Ты была одержима ею с первого вздоха. Так же, как я был одержим тобой. Мы — одно и то же. Я — твой сын не только по крови, но и по этому проклятому дару превращать любовь в болезнь. Я смял фотографию. Сжал ее с такой силой, что бумага порвалась, острые края впились в ладонь. Выбросил. И в ту же секунду совершил свое первое убийство в статусе призрака. Достал револьвер и выстрелил в одного из следователей. Его мозги разлетелись по стене. А второго я заставил вылизывать это со стен. Час, два, три. Он лизал, давился, блевал и снова лизал, пока стены не стали чистыми.  Это придало мне сил. Я перестал следить за тобой.  Пока семейка Аддамс не заполонила собой информационное пространство. Она меня заинтересовала. Эти темные, странные люди с репутацией, от которой у нормальных кровь стынет в жилах. Я начал изучать их и довольно быстро понял: это семья твоей дочери. Моя сестренка повзрослела, вышла замуж, родила детей, построила жизнь. Жизнь, в которой не было места для меня. Как, впрочем, и для тебя. И месяц назад моя бывшая супруга, Графиня Элизабет, вошла в этот номер с новостью: эта семейка забронировала номер. Муж и жена. В моем отеле. В том самом месте, где каждая стена пропитана моей болью. Я слушал ее и чувствовал, как внутри поднимается... Это было похоже на надежду, но слишком ядовитое. На ненависть, но слишком сладкое. На желание увидеть, но с явным привкусом желания уничтожить. Я решил: это шанс. Встретиться с тобой. И сделать с твоей дочерью то, что ты сделала со мной. Разрушить.  Не убить — убийство было бы слишком милосердным.  Разрушить ее мир, ее иллюзии, ее веру. Чтобы она и ты узнали, что такое стоять в прихожей и смотреть на закрытую дверь. Я хочу, чтобы ты смотрела на это. Чтобы ты увидела в ее глазах то, что видела в моих все эти годы, но предпочитала не замечать. Чтобы ты наконец поняла, что любовь — это не только право уходить. Это еще и обязанность возвращаться. А ты этим правом воспользовалась, а обязанность проигнорировала. Ты разрушила меня, мама. Интересный рассказ, не так ли? И вы, конечно же, задаетесь вопросом:  Что Хестер Фрамп Сделала Бы В Такой Ситуации?  Закономерно. Вы имеете полное право на это, наблюдая за этой партией. Я вижу ваше напряжение, ваше любопытство, ваш страх — да, не отрицайте, я чувствую его в воздухе, он имеет особый, кисловатый привкус, который невозможно ни с чем спутать. О, не волнуйтесь. Не нужно так вцепляться в текст, не нужно задерживать дыхание в ожидании ответа. Я не кусаюсь. По крайней мере, не сегодня и не вас. Сегодня я в настроении быть щедрой — делиться планами, раскрывать карты, позволять вам заглянуть за кулисы этого театра, где я играю главную роль уже очень, очень долго. Пока автор улыбается, расписывая меня. Например, прямо сейчас.  Помните, я взяла с собой к нему книжку? Ту самую, старую, потрепанную, в кожаном переплете? Ту, которую я сжимала в руках? Ту, которую он, конечно, заметил — он замечает все, что может быть использовано против него, но не замечает того, что действительно важно.  Я показала ему ее под предлогом фотоальбома. Старые фотографии. Я переворачивала страницы медленно, позволяя ему впитывать образы, воспоминания, иллюзию прошлого, которое можно вернуть. Он смотрел. Боже, как он смотрел. Я видела, как меняется его лицо — как исчезает эта вечная, надменная маска, за которой он прячет свою боль, свою обиду. Как глаза становятся теплее, мягче, человеческими. Как губы трогает та беспомощная улыбка, которая бывает только у детей, еще не научившихся притворяться. Он смотрел на себя маленького и радовался, как мальчик. Трогал фотографии кончиками пальцев, проводил ими по выцветшим лицам. Он улыбался. По-настоящему. Впервые за весь этот долгий вечер. Улыбался той особенной улыбкой.  А я в это время в мыслях читала заговор. Пока он смотрел на свое прошлое, я вплетала его будущее в эти страницы. Слова лились внутри меня, они пульсировали в кончиках пальцев, которыми я перелистывала альбом, рассказывая очередную историю.  Он ничего не заметил. Он был слишком поглощен воспоминаниями. Слишком рад видеть себя любимым. Слишком благодарен мне.  Наивный. Как же он наивен, несмотря на весь свой ум, на всю свою расчетливость, на всю свою многолетнюю подготовку. Я знаю, что он делает с Гомесом. Вы думаете, я слепа? Вы думаете, я не вижу того, что происходит прямо у меня под носом, в моей семье, с человеком, который жил с моей дочерью? Я следила. Наблюдала. Складывала кусочки мозаики в единую картину, пока все эти доверчивые души суетились. Я знаю этот фокус с перерождением. Знаю обряд — каждый его шаг, каждое слово, каждый жест. Знаю, какие жертвы необходимо принести. Знаю последствия — те, о которых говорят вслух, и те, которые предпочитают умалчивать. Он хочет вернуться к жизни. Хочет стать человеком — из плоти и крови, дышащим, способным чувствовать боль, радость, голод, усталость, любовь. Хочет вырваться из этого проклятого состояния между мирами, из этого отеля, где он застрял на сто лет, наблюдая, как жизнь проходит мимо. И для этого ему нужно тело. Носитель. Гомез. Мой зять. Муж моей дочери. Отец моих внуков, которых я, возможно, никогда не увижу и, честно говоря, не очень-то и хочу видеть. Он выбрал его не случайно. Нет, в действиях Патрика нет ничего случайного — он просчитывает каждый ход, каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. Он выбрал Гомеза потому, что тот слаб. Идеальная жертва. Как наивно. Думать, что я позволю этому случиться. Думать, что я буду сидеть сложа руки, пока он использует семью моей дочери для своих игр. Думать, что я не вмешаюсь в самый важный момент. Но я и не собираюсь ему мешать. О нет. Разрушать его планы — это слишком просто, недостойно моего уровня. Это удел маленьких людей с маленькими амбициями, которые не умеют мыслить масштабно. Я собираюсь извлечь выгоду из этого. Призрака очень легко изгнать из головы. Легче, чем вы думаете. Гораздо легче, чем все эти напыщенные маги и колдуны пытаются представить, создавая вокруг этого процесса ауру таинственности и сложности, чтобы скрыть собственную некомпетентность. Достаточно знать нужные слова. Нужные жесты. Нужную последовательность действий. А я знаю. Я знаю то, чего не знает никто из них. И если мой зять действительно допустил этому призраку завладеть своим сознанием, — значит, он сам этого хотел. Где-то глубоко внутри. В той самой темной, части души, о которой мы не говорим вслух.  Моей дочери не нужен такой муж. Слабый. Уступчивый. Готовый продать себя за иллюзию власти. Мортиша заслуживает большего. Она заслуживает кого-то, кто будет стоять рядом с ней плечом к плечу, а не перед первым встречным, пообещавшим все. Она заслуживает того, кто не сломается под первым же ударом судьбы, кто выдержит, кто останется, даже когда все вокруг рушится. Пока Патрик смотрел фотографии, я вчитывала про себя древние слова. Они лились внутри меня. Слово за словом. Строка за строкой. Заклинание за заклинанием. Я сплетала его неупокоенную душу с книгой. А он был слишком занят своими чувствами.  Обряд точно будет проводить Фиона. Я знаю. Она не упустит возможности. Если есть шанс получить больше, стать выше, подняться еще на одну ступеньку над остальными, она согласится, не задумываясь о последствиях.  Для нее это просто очередной ритуал. Очередная демонстрация своего превосходства. Очередной шаг к той вершине, на которой она уже стоит, но которой ей все равно мало, всегда мало, никогда не будет достаточно. Она мне и поможет. Сама того не зная. Пока она будет вкладывать свою драгоценную, гибридную силу в этот ритуал, — она создаст, то самое слабое место, которое мне нужно. Она откроет дверь. А я войду. Пока я еще не знаю, как избавиться от нее. Честно. Я не всесильна. Я не вижу будущее на сто ходов вперед, как некоторые любители притворяться провидцами. Я не читаю мысли и не предсказываю судьбу. Я просто женщина, которая очень долго ждала и очень хорошо научилась терпеть. Но я знаю одно: она станет ключом к… — Она прокашлялась. Звук прозвучал резко, сухо.  — Время покажет. Время всегда показывает. А пока — пусть думают, что я сломлена. — Салли и Айрис двигались по секретным путям подвала. Здесь, под основными этажами отеля, времени не существовало. Подвал отеля был лабиринтом, созданным не для того, чтобы в нем ориентировались посторонние. Узкие коридоры петляли, пересекались, уходили в никуда и возвращались обратно, стены дышали сыростью и плесенью, а пол под ногами был выложен каменными плитами, стертыми миллионами шагов за те столетия, что отель стоял на этом месте. Салли Маккена шла впереди. Ее каблуки отстукивали по каменному полу четкий ритм и каждый удар разносился по коридору, отражаясь от стен. Впрочем, Салли это не волновало. Если кто-то и ждал их в темноте, этот кто-то давно должен был понять, что с ней шутки блохи. Ее лицо отражало спокойствие. Только глаза выдавали, что она настороже, да, даже для призрака такое свойственно. — Так и знала, что Лиз не выдержит, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. Голос звучал презрительно. Она подошла к одной из стен — ничем не примечательной, такой же, как десятки других в этом коридоре. Серая каменная кладка, кое-где тронутая плесенью, кое-где — следами чьей-то крови, въевшейся в породу так глубоко, что никакая чистка уже не могла ее удалить. Кровь была старой, почти черной, но запах ее все еще чувствовался — тонкий, металлический, дразнящий. Айрис закатила глаза. Она устала от Салли, устала от этой вечной грызни, от необходимости постоянно оправдываться за чужие решения, которые она не принимала и не могла контролировать. — Она узнала правду, — хрипло сказала Айрис. Голос звучал надтреснуто, как следствие долгого молчания. Она слегка оттолкнула женщину. Ее ладонь коснулась плеча Маккена ровно настолько, чтобы сдвинуть. — Погорячилась, — продолжила вампирша, приближаясь к стене. — Но сейчас не об этом нужно думать. Она приложила ладони к стене. Камень под пальцами был холодным, влажным. Айрис закрыла глаза, сосредотачиваясь, прислушиваясь к тому, что скрывалось за этой кладкой.  Ее пальцы слегка дрожали. Салли осмотрела ее с ног до головы. Взгляд был оценивающим, цепким.  И усмехнулась. Эта усмешка была кривой, злой, но в ней чувствовалось что-то еще — может быть, облегчение, что она не одна, может быть, надежда, что на этот раз все получится, может быть, просто нервное напряжение, ищущее выхода. — Надеюсь, ты хотя бы не испугаешься в последний момент, — презрительно бросила она, скрещивая руки на груди. — Потому что если ты решишь проявить благородство, или совесть, или там жалость к ближнему, я тебя придушу повторно. — Для нее это было просто еще одно действие в череде других действий, не лучше и не хуже остальных. Айрис усмехнулась. Коротко, хрипло.  — Смотри лучше, чтобы нас не убили, — ответила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно. — Я имею в виду... повторно. Потому что умирать дважды — это уже перебор. Даже для нас. Она толкнула дверь вперед. Та поддалась не сразу, казалось, сам камень сопротивляется, не хочет открывать проход. Дверь была старой, тяжелой. Айрис нажала сильнее, вкладывая в движение не только физическую силу. Ее пальцы побелели от напряжения. Дверь начала медленно отворяться. Петли заскрипели, будто их не смазывали столетиями. Звук разнесся по коридору и вернулся эхом.  За дверью открылся длинный темный коридор. Тьма там была особенной. Она тянулась к свету, жадно втягивая его, уходя вглубь. Туда, где находилось то, за чем они пришли. Женщины переглянулись. — Рамона Ройал, — тихо прошептала вампирша, делая шаг вперед. Имя упало в темноту.  Стук каблуков. Медленный. Тяжелый. Покачивающийся — так идут люди, которые слишком долго были заперты в тесном пространстве и теперь заново учатся ходить. Стук приближался. Из тьмы начала медленно выступать фигура. Сначала — очертания, неразличимые в полумраке. Потом линия плеча, изгиб бедра, взмах руки, поворот головы. И наконец — лицо. Рамона была элегантна — даже сейчас, после долгого заточения. Ее одежда была потрепана, испачкана, местами порвана. Темные пятна покрывали ткань — кровь Уилла Дрейка, засохшая, въевшаяся.  Она вообще была вся в крови. Руки, шея, лицо — везде виднелись следы трапезы. Кровь запеклась коркой на ее коже, местами облупилась, местами еще блестела влажным блеском. Рамона закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Ее грудь вздымалась, ноздри раздувались, ловя каждый намек на то, что мир снаружи все еще существует. И криво улыбнулась. Начала разминаться. Движения были плавными, спину, шею, плечи, каждую мышцу.  — Ты... — тихо начала она. Голос звучал хрипло.  — Ты утверждала, что ситуация под контролем. Гнев разрезал тон голоса. В этих словах было столько обвинения, что воздух перекрылся.  — А эта... — Рамона сделала выразительный жест рукой куда-то в сторону. — Заточила меня в этом дерьме. В этой могиле, которая даже не пахнет землей. Она подошла ближе. Расстояние между ними сокращалось с каждым шагом. Метр. Полметра. Айрис сглотнула. Кадык дернулся, выдавая напряжение. Она посмотрела на Салли — коротко, незаметно.  Сделала шаг вперед. — Обстоятельства сложились иначе, чем мы предполагали, — тихо сказала Айрис. Голос звучал ровно.  — Я, блять, знаю. — вырвало у Рамоны. Ее голос эхом разнесся по коридору. Звук метался по узкому пространству. — Я вижу. — продолжила она. — Вижу, что вы, суки, только сейчас удосужились проверить, жива я или подохла.  Ее грудь вздымалась от ярости. — Я хочу есть, — продолжила она.  — И с огромным удовольствием растерзала бы тебя сейчас. Она зашипела на Айрис, обнажая клыки, которые уже удлинились в предвкушении крови.  Тут вступила Салли. Она шагнула вперед, вставая почти между женщинами. Ее голос звучал четко, уверенно, без тени страха, она же уже давно мерта.  — Нам необходима твоя помощь, — начала она. Фраза упала в тишину.  — Лиз и Донован переметнулись на противоположную сторону, — продолжила Салли. — Продались ведьмочке и вампирюжке. Она сделала паузу, давая словам осесть в сознании. Она усмехнулась. — Ты с нами? — спросила Маккена, глядя прямо в глаза Ройал. — Или предпочтешь остаться здесь? — День вползал в номер. При свете дня становилось видимым то, что в темноте оставалось невысказанным: напряжение, повисшее между двумя женщинами после прошлой ночи, вопросы, на которые никто не решался ответить, и признания, которые эхом звучали в памяти, даже если о них молчали. Графиня Элизабет стояла у низкого столика в гостиной. На ней был серый брючный костюм — идеальный покрой, итальянская ткань. Каждая складка лежала так, как должна была лежать по законам высокой моды, каждый шов находился на своем месте, каждая пуговица была застегнута с аккуратностью. Волосы собраны в тугой узел на затылке. Она достала из пачки сигарету. Зажала между пальцами, но не зажигала. Просто держала, глядя в пространство перед собой, где ничего не было, кроме серого света и собственных мыслей, которые за ночь не стали тише. Мысли о Мортише. О том, что было сказано вчера. О том, что было услышано в ответ. О том, как теперь смотреть в эти глаза, зная, что они видели ее беззащитной. Стук каблуков по лестнице вернул обратно.  Мортиша спускалась медленно. Ее шаги были выверены. На ней было облегающее платье. Ткань струилась по телу, повторяя каждый изгиб, каждую линию. Декольте было достаточно глубоким, чтобы притягивать взгляды, но достаточно скромным, чтобы не выглядеть вызывающе. Черные волосы рассыпались по плечам, контрастируя с бледной кожей. Она подошла к Графине почти бесшумно. Но Элизабет чувствовала ее приближение кожей, тем вампирским чутьем, которое обострялось, когда рядом был кто-то важный. Кто-то, чье присутствие имело значение. Элизабет протянула ей сигарету. Молча. Не глядя в глаза. Жест был простым, бытовым, но в нем читалось продолжение вчерашней ночи. Мортиша приняла сигарету. Ее обхватили ее и она закусила фильтр губами. Губы ведьмы сомкнулись на фильтре. Зажигалка щелкнула. Язычок пламени коснулся кончика сигареты, и Мортиша затянулась — глубоко, почти жадно, как делают только те, для кого курение давно перестало быть привычкой и стало способом дышать иначе. Способом наполнить легкие чем-то, кроме воздуха, когда его становится слишком много. Она зажала сигарету средним и указательным пальцами. Медленный выдох. Дым пополз вверх, к потолку, растворяясь в нем. — Ты не хочешь поговорить о вчерашнем? — тихо спросила ведьма. Голос Мортиши звучал ровно. Слишком ровно. Каждая интонация отточена, чтобы не спугнуть, не задеть, не разрушить то хрупкое, что возникло между ними за ночь. Элизабет зажала свою сигарету между зубов. Щелчок зажигалки. Пламя лизнуло табак. Затяжка — глубокая, до самого дна, где уже давно ничего не болит. Выдох. — У меня сегодня дела, — сказала она. Это не было отказом от разговора. Не сейчас. Не здесь. Не так. Дай мне время собраться с силами, чтобы смотреть тебе в глаза. Пауза затянулась. Мортиша смотрела на нее спокойно, изучающе, с той особенной внимательностью, от которой невозможно спрятаться. Я вижу тебя. Я вижу твой страх. Я вижу твою растерянность. И я никуда не уйду.  — Это подождет до вечера? — спросила Элизабет. Она повернулась к Мортише. В глазах вампирши было то, чего она не позволяла себе показывать при свете дня: растерянность. Настоящая, глубинная, та самая, которая делает даже бессмертных уязвимыми. Растерянность женщины, которая не знает, как быть, когда ее признание не отвергли, но и не ответили на него. Мортиша улыбнулась. — Не переживай, Ma chère, — тихо продолжала она. Она затянулась, глядя прямо в растерянные глаза вампирши. Дым заполнил легкие, задержался там на мгновение, и вышел наружу. Она не отводила взгляда ни на секунду. — В отличие от тебя я не кусаюсь, — усмехнулась она и выдохнула дым Элизабет прямо в лицо. Дым окутал лицо Графини, скрыв его от ведьмы.  Элизабет выдохнула свой дым через нос. И рассмеялась. Смех вышел хриплым, надорванным. Воздух между ними стал другим. Более значимым. Дверь распахнулась. Удар о стену. Резкий, грубый. Звук ударил по ушам.  В номер ворвался мужчина. Высокий. В черном смокинге. Черные волосы зализаны назад, открывая высокий лоб и линию роста волос. Тонкие губы, острый подбородок, глаза, в которых плескалась ярость, едва сдерживаемая воспитанием. Он вошел не спрашивая разрешения, не сомневаясь в праве. — Ну здравствуйте, мои очаровательные дамы, — произнес он. Голос был возмущенным. В интонации смешивались претензия, сарказм и едва сдерживаемая ярость человека, который чувствует, что теряет контроль над ситуацией. Мортиша повернулась к нему. Медленно. Спокойно.  — Уилл... — она улыбнулась, в улыбке было столько тепла, сколько она могла дать близкому другу мужчине. — Рада тебя видеть. — Уилл улыбнулся в ответ. Кивнул коротко, отрывисто. Расставил руки по бокам. И резко повернул голову к Графине. Та не смотрела на него. Она делала вид, что его не существует. Что его вторжение не стоит даже поворота головы. — Ты убила меня, чертова сука, — выдал он. Мортиша нахмурилась. Ее брови сошлись на переносице, взгляд заметался между двумя фигурами. — О, успокойся, — усмехнулась Графиня. Голос звучал ровно, даже лениво. В нем не было ни тени раскаяния, ни тени вины.  — Ты вывел меня из себя. Она сказала это так, будто речь шла о чем-то обыденном. Он шагнул ближе. Подошел к ним почти вплотную — нарушая дистанцию. — Даже не думай забрать бабки и валить, — прошипел он тихо. — Глаза сузились, ноздри раздувались, каждая черта лица выдавала внутреннее напряжение. Мортиша смотрела на них, переводя взгляд с одной на другого, пытаясь сложить пазл, в котором не хватало слишком многих деталей. — Что происходит? — тихо спросила она. Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил. Тишина длилась ровно столько, чтобы Мортиша поняла: ответа не будет. Или будет, но не сейчас. Элизабет, наконец, повернулась к нему. Медленно. Взяла новую затяжку, превращая обычное курение в представление. Дым заполнил легкие, задержался там, словно раздумывая, стоит ли выходить, и наконец вышел — прямо ему в лицо. И только тогда она заговорила. — Я как раз этим и буду сегодня заниматься, мой любимый муж, — произнесла она, растягивая губы в улыбке. Последние два слова она выделила особо. В ее устах это прозвучало как оскорбление. Как плевок. Уилл возмутился. Мышцы на скулах напряглись. — Без согласия Лаклана ты ничего не добьешься, — прошипел он. — А кто сказал, что твой мальчишка доживет до совершеннолетия? — тихо спросила она. В этих словах не было угрозы. В них было обещание. Она прошла мимо мужчины, обошла диван. Движения были плавными, текучими, Она села на диван, закинула ногу на ногу, откинулась на спинку.  — Элизабет, — прошипела Мортиша. Предупреждение. Тот особый тон, которым ведьмы останавливают тех, кто переходит границы, даже не зная, где эти границы проходят.  Уилл дернулся. Его руки сжались в кулаки, потом разжались — он явно боролся с желанием сделать что-то, о чем потом пожалеет. Пошел к двери, показывая Графине средний палец — жест, который в его исполнении выглядел одновременно и жалким, и вызывающим. — Увидимся, Мортиша, — бросил он ведьме через плечо. Дверь за ним захлопнулась. — Пошел ты, — крикнула Элизабет ему вслед. Она усмехалась. Сигарета догорела почти до фильтра — оставался последний сантиметр табака, тлеющий огоньком. Она затянулась в последний раз, чувствуя, как горячий дым обжигает горло — приятно, привычно, успокаивающе. Потом резким движением потушила окурок о столик. Мортиша посмотрела на тлеющий окурок в своих руках. Перевела взгляд на след от сигареты Элизабет на столике. Помедлила и аккуратно потушила свою сигарету в пепельнице. Она медленно подошла к дивану. Смотрела на дверь, за которой только что исчез Уилл. Потом перевела взгляд на Графиню. В позе вампирши была какая-то особая расслабленность. Она пожала плечами. Сделала невинный взгляд. После разговора с ним я впала в транс в своем номере. Не сразу. Сначала была тишина. Такая, когда все слова уже сказаны.  Я вернулась. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя сквозь ткань платья холод дерева. И слушала. Чужие жизни. Чужие судьбы. Чужие трагедии, которые впитались в эти стены.  Закрыла глаза. Выдохнула. Прошла вглубь номера, села на кровать. В позу лотоса, которой меня учили много лет назад, когда я еще верила, что медитация может принести покой, что внутреннее равновесие достижимо, что гармония существует и доступна каждому, кто готов за нее заплатить. Глупая. Молодая. Тогда я еще не знала, что покой — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто никогда не стоял на краю.  Я сидела неподвижно. Один час. Два. Три. Время текло мимо меня. Я не считала минуты, не следила за стрелками часов, не прислушивалась к шагам за дверью. Я просто сидела и позволяла мыслям течь, перебирая их. Каждое слово, сказанное им. Каждый взгляд, брошенный на меня. Каждая тень, промелькнувшая на его лице. Я прокручивала все это снова и снова. А потом я перестала дышать. Просто тело, подчиняясь рефлексу, отключило эту ненужную функцию, позволяя сознанию уйти туда, где воздух не требуется, где время не имеет значения, где есть только чистая мысль.  Я начала медленно взлетать. Сначала это было просто ощущение — легкое покачивание, будто я лежала на воде и волны мягко приподнимали мое тело, убаюкивая, успокаивая, заставляя забыть о гравитации, о тяжести, о той цепи, что приковывает нас к земле. Кровать подо мной — далеко внизу. Я парю в полуметре над ней.  Вокруг меня начала появляться энергия. Сначала она была едва заметна, прозрачные нити черного и фиолетового, переплетающиеся между собой. Они возникали из ниоткуда, из пространства между мирами, куда имеют доступ только избранные — те, кто прошел через достаточно боли, чтобы научиться черпать силу из самого страдания. Они стали гуще, плотнее, ярче. Они обвивали мое тело, проходили сквозь него, пульсировали в такт моему сердцебиению, что в такие моменты сердце останавливалось. Я думала обо всем. О Патрике. О том, как быстро он забыл, кто я на самом деле. Как охотно поверил в мое раскаяние, в мою любовь, в мое желание искупить вину. Люди видят только то, что хотят видеть. Даже призраки. Даже те, кто провел целую вечность между мирами, наблюдая за живыми и учась их слабостям. О Фионе — о ее власти, о ее силе, о ее проклятом превосходстве, которое она так любит демонстрировать, не понимая, что каждая такая демонстрация приближает ее падение. О том, как она вознесла себя надо всеми, забыв, что чем выше взлетаешь, тем больнее падать. И я буду рядом, когда она упадет. Я буду ждать столько, сколько потребуется. О Мортише — о моей девочке, о моей крови, о моем единственном настоящем достижении в этой пустой, выжженной жизни. О Графине — этой проклятой вампирше, что ошивается рядом с моей дочерью. О Гомесе — моем зяте. Он сидит где-то в своем номере, смотрит пустыми глазами в стену и даже не подозревает, что внутри него уже поселилась чужая воля.  Я взвешивала все за и против. Каждое решение. Я не выходила из транса, когда солнце взошло и залило комнату светом. Я не шевельнулась, когда часы пробили полдень, когда шаги в коридоре стали громче, когда жизнь в отеле достигла своего пика.  Целую ночь. Когда солнце село, и комната погрузилась во мрак. Когда луна поднялась над горизонтом и заглянула в окно. Я чувствовала, как моя дочь переживает. Она ждала. День. Ночь. Еще день. Пару дней я не выходила на связь. Я знала, что она не находит себе места, но не позволяет себе. Боится. Поэтому лезть первой ко мне она не собиралась. Слишком гордая. Слишком похожая на меня. Я чувствовала, как Патрик сидит передо мной. Его присутствие, взгляд, устремленный на меня.  Он наблюдал. Смотрел. Он думал, что я настраиваюсь помочь ему. Помочь? Помочь — это последнее, что я собиралась делать. Я не рассказала вам, чем закончился наш с ним диалог, дорогие… Время близилось к утру. Тот особенный час, который не принадлежит ни ночи, ни дню. Час, когда даже самые стойкие духом начинают сомневаться в собственной неуязвимости. За окнами отеля небо наливалось предрассветным оттенком. Света еще не было — только обещание и угроза для тех, кто не переносит дневного света. Хестер сидела напротив Джеймса. Идеальная осанка, гладкая кожа, изящные руки. Только седина выдавала, что за плечами у нее не одно десятилетие. Мужчина, в котором чувствовалась сила — не показная, глубинная, которая копится годами и вырывается наружу только в самые нужные моменты. Широкие плечи, тяжелые руки, лицо с правильными чертами, которые когда-то, возможно, делали его красивым.  Его пальцы медленно постукивали по столу.  Женщина медленно перевела взгляд с сына на часы. Старинные напольные часы в углу комнаты. Пять утра. Она прочистила горло. — Полагаю, мне следует удалиться, — тихо сказала она. Голос звучал ровно, спокойно, без тени сожаления или страха. Она сделала паузу и добавила. — Мы непременно продолжим нашу беседу при следующей встрече. Джеймс смотрел на нее. В его взгляде читался вопрос, обращенный к самому себе. Не недоверие — скорее, потребность в подтверждении, в том самом доказательстве, что он не ошибся, что она действительно та, за кого себя выдает.  Пальцы продолжали выстукивать свой ритм — три удара, пауза, три удара. Хестер начала собираться. Движения были плавными, выверенными, ни одного лишнего жеста. Она поправила платье, одернула рукава, проверила, все ли на месте. И взяла книгу. Тяжелый том в кожаном переплете.  Хестер держала ее так бережно, как держат самое ценное, что у них есть.  Она направилась к выходу. Каблуки туфель тихо стучали по полу.  Джеймс встал. Движение было резким. И пошел за ней. Сокращая расстояние, оказываясь рядом. — Как мне верить в то, что ты вернешься? — тихо спросил он. Голос звучал глухо.  Он облокотился о стену. Пальцы слегка сжались. Глаза не отрывались от матери, впитывая каждое ее движение. Хестер открыла дверь. Ручка была холодной. Она нажала, дверь подалась с тихим, неслышным скрипом, открывая проход в коридор.  И облокотилась ладонью о косяк двери. Жест был таким домашним, таким обыденным. Просто женщина, задержавшаяся на пороге перед уходом.  — Я помогу тебе вернуться к жизни, — тихо прошептала она. Слова упали в тишину.  — В ночь кровавой луны. Пауза. Хестер перевела дыхание, глубокий вдох.  — Она близко. В пределах этой недели. Джеймс замер. Он перестал дышать.  Его взгляд изменился. В нем вспыхнуло то, чего не было все это время, — жизнь. Настоящая, живая, пульсирующая жизнь, которую он потерял столетия назад и о которой уже перестал мечтать. Улыбка начала появляться на его лице. Медленно, словно не веря себе. Сначала дрогнули уголки губ — едва заметное движение. Потом разгладились морщины вокруг глаз. Потом осветилось лицо. — Ты готова принести в жертву мужа собственной дочери? — спросил он, в голосе звучало удивление, смешанное с восхищением и с недоверием. Хестер усмехнулась на вопрос. Усмешка была кривой.  — Этот человек никогда не вызывал во мне симпатии, — выдавила она. Голос звучал жестко. В этих словах не было сожаления — только констатация факта.  Она сделала паузу, и в этой паузе уместились годы невысказанного. — А вот сына я намерена вернуть. Она замялась. Это длилось мгновение — едва заметная пауза. И подняла на него взгляд. — Лишь об одном прошу, — голос дрогнул, но она справилась с собой. — Пусть Фиона ничего не знает. Пауза. — Это должно стать сюрпризом. Джеймс улыбнулся шире. Улыбка была почти мальчишеской. — Вот как... — тихо усмехнулся он. — Выходит, семейное воссоединение? — театрально спросил он, вскидывая брови. — Прямо как в тех мелодрамах, что показывают в кино? Все собираются вместе, обнимаются, проливают слезы? Он явно играл.  — Именно так. Повторное, — кивнула она ему Джеймс рассмеялся. Смех был тихим, беззвучным. В нем чувствовалось облегчение. Хестер смотрела на него.  — Только приходи одна, — тихо сказал он. В голосе зазвучала сталь Он не угрожал — он предупреждал. Он не требовал — он ставил условие.  — Никого с собой не бери. И ничего.  Хестер кивнула ему. Она еще мгновение смотрела на него. Развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.  Когда настал тот главный день, я открыла глаза. Возвращение. Из глубины. Я опустилась на кровать. Я продумала план. Детально. Каждый шаг. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый взгляд, который нужно будет бросить, и каждый взгляд, который нужно будет отвести. Я прокручивала его в голове снова и снова.  Десять раз. Сто. Тысячу. Я видела его во сне — если это можно было назвать сном. Я видела его наяву — если это можно было назвать явью. Я жила им все эти дни, все эти ночи, все это время между мирами.  Каждая деталь была выверена. Каждая случайность учтена. Каждая возможность просчитана. Я знала, что пойдет не так. Я знала, где возникнут сложности. Я знала, как их обойти, как использовать. Потому что в этом и заключается сила — не в том, чтобы избежать проблем, а в том, чтобы сделать их частью своего плана.  Подготовилась.  Пробила полночь.  Я пошла. Пошла к нему, как мы и договаривались. Коридоры отеля встретили меня равнодушной тишиной. Я шла. Без ничего. Совсем одна. Только я. Он в свою очередь выполнил свой план. Фиона не в курсе.  Он подготовил все. Комнату. Жертву. Гомеса, конечно. Кого же еще? Фиона думала, что контролирует все. Она думала, что сын слушается ее. Она не знала. Ничего не знала. И это было прекрасно. Потому что именно в этом и заключался мой план.  Графиня Элизабет стояла в гостиной. На ней был белый пеньюар из плотной ткани. Ткань струилась по фигуре, подчеркивая линии.  Колготки в крупную сетку обтягивали длинные ноги. Лабутены, красноподошвенные убийцы, которые Элизабет носила даже в номере, потому что привычка к высоте давно стала второй натурой.  Изящная, бриллиантовая перчатка, облегала правую руку Графини, сверкая сотнями мелких камней при каждом движении. На указательном пальце поблескивало тонкое лезвие.  Мортиша находилась наверху, в спальне.  Графиня налила себе вина. Бокал тонкого хрусталя приятно холодил пальцы. Элизабет поднесла его к губам, собираясь сделать глоток, насладиться терпкостью, почувствовать, как алкоголь обжигает мертвое горло, создавая иллюзию жизни... Дверь в номер распахнулась. Элизабет замерла с бокалом в руке. Медленно повернулась к двери. На пороге стояла женщина. Высокая, темноволосая, с породистой красотой. Одета вызывающе — кожа, латекс, всё то, что должно подчеркивать опасность и сексуальность одновременно.  Глаза горели особенным голодом. В них плескалась жажда.  — Рамона? — тихо спросила Элизабет. В ее голосе не было удивления. Скорее — констатация факта. Усмешка тронула губы Графини. Рамона шагнула в номер. Закрыла за собой дверь, с мягким щелчком. Ее ноздри раздулись, втягивая воздух, запахи, которыми был пропитан номер. — Какой изысканный аромат, — протянула она, в голосе зазвучали низкие, вибрирующие ноты. — Ведьмочка в номере? — Она усмехнулась, обнажая клыки. Элизабет сделала глоток вина. Вино скатилось по горлу, оставляя терпкое послевкусие.  — Я полагала, ты утолила свой голод, — произнесла Рамона, в голосе зазвенела насмешка. — Неужели оставила лакомство для меня? — Она прошла вглубь номера, приближаясь к Графине. Ее каблуки стучали по полу. — Эта ведьма не представляет интереса в качестве еды, — усмехнулась Элизабет. Фраза упала в тишину. В ней читалось: Она моя. Даже в этом смысле — моя. И ты не получишь к ней доступа. Но под внешним смыслом таился другой: Она для меня не еда. Она для меня нечто большее. То, что тебе не понять, потому что ты никогда не чувствовала ничего, кроме голода.  Рамона нахмурилась. Ее идеальные брови сошлись на переносице. Глаза сузились, став еще более хищными. Она открыла рот, чтобы ответить, втянула воздух для язвительной реплики... Дверь спальни наверху открылась. Мортиша появилась на пороге. Она стояла в дверном проеме. Элегантно держалась за косяк двери.  На ней было черное платье. Изящное, облегающее, с кружевом.  Длина в пол скрывала ноги, но ботильоны, выглядывающие из-под подола, добавляли образу дерзости.  — Тщетно искать страх в моих глазах, — произнесла ведьма. Голос звучал низко, ровно.  — Лишь любопытство — и то не сполна. Она усмехнулась.  И начала спускаться по лестнице. Движения были плавными,  завораживающими. Ступень за ступенью.  Кружево платья колыхалось при каждом движении.  — По той причине, что интерес обращен на меня, — подхватила Элизабет, заканчивая фразу.  Рамона скривилась. Ее идеальное лицо исказила гримаса отвращения и разочарования. Она смотрела на двух женщин и видела между ними ту связь, которая была сильнее смерти. — Неужели? — протянула она с усмешкой, закатывая глаза. — Вы встречаетесь?  Пауза. Короткая, но наполненная смыслом. — А как же Ваш супруг, легендарная Миссис Аддамс? Неужели вы готовы обменять брак на эту... шлюшку? Вопрос повис в воздухе, отравленный ядом насмешки. Рамона начала двигаться к Мортише.  Графиня тоже шагнула вперед. Инстинктивно. Не задумываясь. Тело среагировало быстрее разума — ноги сами понесли ее к Мортише, заслоняя, защищая, становясь между ведьмой и угрозой. Бриллиантовая перчатка сверкнула в свете, лезвие на указательном пальце блеснуло холодным обещанием смерти.  Мортиша на мгновение потупила взгляд. Это длилось долю секунды, мимолетное движение век, которое могло бы остаться незамеченным, если бы зал не был настолько тих.  — Жизнь непредсказуема, — тихо выдавила она. В этих словах не было оправдания. В них было признание. Признание того, что да, все случилось именно так, как случилось, и она не собирается этого стыдиться или объяснять. Судьба. Рамона усмехнулась, обнажая клыки в хищной улыбке. Она явно наслаждалась ситуацией — возможностью унизить, уколоть, заставить оправдываться тех, кто обычно был выше любых упреков. — Стало быть, Вы, Миссис Аддамс, подвержены женским слабостям, — продолжала язвить она, делая ударение на каждом слове, вкладывая в него максимум яда и насмешки. — Верная супруга Мистера Аддамса, мать его детей, хранительница очага — и вот она, в номере у кровопийцы, в кружевном платье, готовая на все ради пары ласковых слов от этой... Она не договорила. Не потому что не могла — потому что хотела, чтобы недосказанность работала сильнее любых слов. Она хотела задеть. Хотела разбудить в Мортише чувство вины или стыда — то, что заставило бы ведьму усомниться в своем выборе, отшатнуться, проявить слабость. Потому что слабость — это запах крови для таких, как Рамона. Графиня сжала челюсти. Рамона подошла к Мортише почти вплотную. Слишком близко. Так близко, что клыки Рамоны оказались в нескольких дюймах от нежной шеи Мортиши.  И тогда Элизабет шагнула. Она оттолкнула Рамону за плечо — резко, грубо.  И посмотрела ей прямо в глаза. Чистое, абсолютное обещание уничтожения, если Рамона сделает еще хоть один неверный шаг. — С какой целью ты здесь, Рамона? — тихо спросила она. Рамона усмехнулась. Она поправила плечо, которое только что оттолкнули, провела рукой по тому месту, куда пришелся удар.  — Желание утолить голод, — ответила она, как будто речь шла о чем-то обыденном.  Она посмотрела на Мортишу. Долгим, голодным взглядом, облизнула клыки языком. — Ты же меня морила голодом все эти дни, — сказала она, в голосе зазвучала обида. — Ни капли крови, ни глотка жизни. Я иссыхаю, Элизабет. — Стерва, — прошипела она. Дверь распахнулась. Звук удара прокатился по номеру.  На пороге возникла Фиона Гуд. Она стояла в проеме. Черные брюки идеальной стрелкой спускались к лакированным туфлям. Кружевная майка просвечивала бледную кожу. Пиджак небрежно накинут на плечи — тот особенный, рассчитанный беспорядок, за которым всегда стоит абсолютный контроль над каждой деталью. Она улыбалась. Взгляд Фионы скользнул по трем женщинам, замершим в напряженном треугольнике. Оценивающе.  И сделала один небрежный взмах руки. Рамону, только начавшую приходить в себя, с силой отбросило к стене. Удар был глухим, тяжелым, таким, от которого у нормальных людей ломаются кости и рвутся внутренности. Тело вампирши врезалось в стену с тошнотворным хрустом, на мгновение прилипло к ней, и сползло вниз, оставляя на обоях темный след.  Она тяжело дышала, пытаясь прийти в себя, собрать силы, понять, что произошло. Ее глаза расширились от ужаса и непонимания.  — Сегодня трапеза отменяется, — усмехнулась Фиона, проходя вглубь комнаты. Ее шаги были легкими. Каблуки выстукивали по полу.  — Фиона? — в голосе Элизабет смешались возмущение, удивление и что-то, похожее на страх. — Что ты здесь делаешь? — Графиня сделала шаг вперед, готовая защищать Мортишу.  Фиона усмехнулась. Она сделала небрежный жест в сторону вампирши. Элизабет открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Она попыталась произнести хоть звук,   но голосовые связки отказывались подчиняться. Немая ярость вспыхнула в глазах, но Гуд даже не смотрела в ее сторону. — Ты как комар под ухом, — усмехнулась Фиона, приближаясь к Мортише. — Жужжишь, кусаешься, раздражаешь. Только мешаешь. Она подошла к ведьме почти вплотную. Мортиша выпрямилась. В ее движении было достоинство. Та особая королевская осанка, которая не позволяет сутулиться. — Я пришла навестить, — протянула Фиона, голос заструился. — И полюбоваться. — Она осмотрела Мортишу с ног до головы. — И как же такая красота могла произойти от столь никчемной женщины? — усмехнулась она.  Ее рука взметнулась к лицу Мортиши. Пальцы сжали подбородок ведьмы, заставляя поднять голову, повернуть лицо так, как было удобно смотрящей. Фиона вертела ее, разглядывая со всех сторон, словно пытаясь найти изъян, дефект, ошибку в этом совершенстве. Мортиша выдернула голову. Графиня не могла оставаться в стороне. Элизабет рванулась вперед и оттолкнула Фиону — сильно, грубо, без сдержанности, которой славилась. В этом толчке была вся ненависть, которую она копила годами, вся злость, все желание стереть эту женщину с лица земли. Фиона даже не изменилась в лице. Она посмотрела на Графиню с тем особенным выражением, с которым смотрят на нашкодившего щенка — снисходительно и раздраженно одновременно. И сделала взмах пальцами. Элизабет отбросило в противоположную сторону. Ее тело врезалось в стену с глухим, тяжелым звуком.  — Элизабет! — ахнула Мортиша. В голосе смешались ужас, ярость и интимное беспокойство, которое возникает только к самым близким. Тот крик души, который невозможно подделать. Она рванула к Граыине, забыв о собственной безопасности.  Она опустилась на колени рядом с Элизабет, пытаясь помочь ей подняться. Пальцы касались лица, волос, плеч — проверяя, цела ли.  Фиона закатила глаза. Она обошла диван, уселась на него, откинулась на спинку, закинула ногу на ногу. Рука небрежно легла на подлокотник, пальцы барабанили по ткани.  В этот момент Рамона поднялась. Она двигалась медленно, с трудом — удар о стену не прошел бесследно даже для вампирского организма. Каждое движение давалось с болью, каждое сокращение мышц отзывалось спазмом где-то внутри. Но в ее глазах горела жажда мести, жажда крови, жажда доказать, что она не тряпка, которую можно швырять об стены как куклу. Она сделала шаг к Фионе. Второй. Третий. Ее клыки обнажились, руки сжались в кулаки, все тело напряглось для атаки.  Фиона даже не посмотрела в ее сторону. Простое движение пальцев — и Рамону снова, с тем же глухим, тошнотворным звуком, отбросило к стене. На этот раз удар был сильнее. — Лежать, — бросила Фиона, даже не повышая голоса. И повернула голову к Мортише. Та все стояла на коленях рядом с вампиршей, руки поддерживали голову Элизабет, губы шептали что-то успокаивающее.  — А ты иди ко мне, — произнесла Фиона. Взмах пальцев — и Мортишу буквально вырвало из пространства. Невидимая сила подхватила ее, протащила через всю комнату и бросила к ногам ведьмы. Аддамс попыталась встать. Ее тело сопротивлялось, мышцы напряглись, гордость требовала подняться, не оставаться на коленях перед этой женщиной, не давать ей этого удовлетворения. Но сила, удерживающая ее, была чудовищной.  — Да какого черта... Стерва — прошипела она, вкладывая в эти слова все свое возмущение. — Тихо, не скули, — начала Фиона, улыбаясь. — Неприлично так разговаривать со старшими. Тебя разве не учили уважению? — В этот момент Элизабет поднялась. Медленно, с трудом преодолевая боль, она встала, опираясь о стену. Ее глаза горели такой яростью. Она сделала шаг к дивану. Второй. Третий. Каждое движение давалось с трудом, каждое сокращение мышц отзывалось болью, но она шла.  Фиона даже не повернула головы. Просто взмах рукой — и Элизабет, не успевшая даже вскрикнуть, оказалась в кресле рядом. Невидимые путы прижали ее к мягкой обивке, лишив возможности двигаться, говорить, даже дышать полной грудью. Она рванулась — бесполезно. Еще раз — бесполезно. — Сиди смирно, — бросила Фиона. — Не мешай. — Она достала телефон из кармана пиджака. Движения были спокойными, размеренными. Экран засветился, пальцы пробежали по нему, открывая приложение. Другой рукой она снова взяла Мортишу за подбородок. Пальцы сжались, заставляя смотреть прямо в глаза. — Давно твоя мамочка не выходила из номера, — произнесла Фиона, в голосе зазвучало предвкушение. — Пора ее вытащить. Проветрить. Она сделала паузу, глаза не отрывались от глаз Мортиши, впитывая каждую эмоцию.  — А теперь, — голос Фионы стал тихим, почти ласковым, — поцелуй. — Она вытянула ногу, демонстрируя идеальную лакированную туфлю. Каблук оказался прямо перед Мортишей. Достаточно было просто наклониться, коснуться губами этой блестящей поверхности, просто выполнить это унизительное требование — и, возможно, пытка закончилась бы. Мортиша не сдвинулась. Ее тело замерло в напряжении, мышцы дрожали от усилия сдержать себя, не поддаться, не сломаться. Губы были плотно сжаты.  Она сопротивлялась. В комнате повисла тишина. — Серьезно? — голос Фионы стал тихим, с тем тоном, когда терпение уже на исходе, но воспитание не позволяет сорваться на крик.— Неужели ты действительно полагаешь, что у тебя есть выбор, Мортишенька? — Она сделала паузу. Ее глаза блестели.  — Либо ты делаешь то, что тебе говорят, либо я превращаю твои мозги в кашу. Прямо в этой хорошенькой головке, которая, видимо, слишком много о себе возомнила. Мортиша не поддавалась. Ее тело дрожало от напряжения — каждая мышца, каждый нерв, каждая клетка сопротивлялись тому насилию, которое творила с ней магия Фионы. Дрожь была мелкой, незаметной, но она выдавала ту колоссальную борьбу, которая происходила внутри. — Целуй каблук, — усмехнулась Фиона. — Мне нужно сделать фотографию. — Она уже держала телефон наготове, наведя камеру на лицо Мортиши, ловя идеальный ракурс. Экран смартфона отражал происходящее, превращая живую боль в изображение, которое можно будет пересылать, копировать, — делать с ним все. У Мортиши пошла кровь из носа. Тонкая алая струйка потекла по бледной коже, собираясь в каплю на верхней губе, срываясь вниз, на кружево платья, оставляя темный след на черной ткани. Кровь была яркой, светящейся на фоне бледности — признак того, что сопротивление истощало последние резервы, высасывало жизненные силы. Спустя несколько минут борьбы — бесконечных, под слишком сильным давлением, — Мортиша сдалась. Это не было капитуляцией духа. Это было поражение тела, которое больше не могло сопротивляться. Медленно, с нечеловеческим усилием, преодолевая каждое движение, она начала опускаться ниже. Тело дрожало, мышцы отказывались подчиняться, гордость рвала душу на части, но магия была сильнее. Голова медленно склонялась к туфле. Каждое миллиметровое приближение давалось с трудом.  Губы коснулись кончика. Фиона рассмеялась. Щелчок камеры зафиксировал этот момент. Момент унижения. И ведьма змахнула рукой, освобождая Аддамс от чар. — Все, не реви, — тихо проговорила она. — Могло быть хуже. Мортиша слегка попятилась назад, стараясь отдышаться. Каждое движение давалось с трудом. Кровь все еще текла из носа. Она посмотрела на Элизабет. В этом взгляде было столько боли, столько стыда, столько отчаяния, что слова были не нужны. Но вместе с этим в них была и решимость. Она сделала легкий взмах рукой. Тонкое движение пальцев.  Чары Фионы, сковывавшие Элизабет, дрогнули. Графиня тут же встала с кресла. Бриллиантовая перчатка сверкнула, лезвие на указательном пальце нацелилось прямо в горло той, кто посмела унизить ее любовь. — Какого дьявола ты творишь, Фиона? — прошипела она, останавливаясь в сантиметре. — Ты перешла все границы. Все возможные и невозможные. — Ее голос дрожал от ярости. Фиона нахмурилась. Впервые за все время ее лицо выразило что-то, кроме самодовольства и превосходства. В ее глазах мелькнуло удивление. Она смотрела на Мортишу.  — Ого, — выдохнула она. И снова взмахнула рукой, рефлекторно.  Графиня замерла в нескольких сантиметрах от нее. Невидимая стена встала между лезвием и горлом Фионы, не пуская, останавливая, обезвреживая. Элизабет дернулась — бесполезно. — Как ты это сделала? — тихо спросила Фиона, в голосе зазвучали ноты, которых никто никогда не слышал — восхищение, смешанное с чем-то, очень похожим на уважение. — Как тебе удалось снять мои чары? — В ее глазах плескалось безумие. Мортиша замотала головой, вытирая кровь тыльной стороной ладони. Движения были слабыми, неуверенными.  — Я не знаю, — хрипло сказала она. Голос звучал надтреснуто. — Не смей с ней разговаривать, Тиша, — хрипло выдавила Графиня, все еще пытаясь вырваться из чар. — Не слушай ее. Не смотри на нее. Она... Фиона встала. Медленно. Движения были плавными, текучими, завораживающими. Она подошла к Мортише, игнорируя Элизабет. — Не прикасайся к ней. — прошипела Графиня. Ведьма лишь помогла Аддамс встать на ноги. Жест был почти нежным — рука, поддерживающая под локоть, легкое прикосновение, которое должно было показаться заботливым, если бы не контекст. — А ты, оказывается, не такая обуза, как твоя мать, — усмехнулась она. — В тебе определенно что-то есть. Что-то, что стоит изучить поближе. — Она посмотрела на Графиню.  — Попробуй еще раз, — тихо сказала она, и в ее голосе зазвучал вызов. — Посмотрим, получится ли у тебя снова. Она встала сзади Мортиши. Ее руки легли на талию ведьмы. Тонкие пальцы сжались на ткани платья, притягивая ближе, стирая последние сантиметры дистанции.Голова Фионы опустилась на плечо Мортиши. Дыхание было горячим, частым — признак возбуждения, которое не имело ничего общего с сексом, но было даже более интимным. — Не бойся, — протянула она прямо в ухо Мортише,  дыхание обожгло кожу, проникло под нее, заставило вздрогнуть каждую клетку. — У тебя так стучит сердце, когда я рядом. Тебе нравится? — Она уткнулась носом в шею ведьмы и сделала глубокий вдох, закрывая глаза от удовольствия. Запах заполнил ее, пьянил, дурманил, будил что-то древнее, что-то темное, что-то, что лучше было не будить. Мортиша сжала зубы. Челюсти свело от напряжения, мышцы лица окаменели, в глазах вспыхнула такая ненависть, что, будь она материальной, Фиона сгорела бы на месте.  Она взмахнула рукой — резко, яростно, вкладывая в это движение все, что у нее осталось.  Чары Фионы, сковывавшие Графиню, исчезли. Элизабет развернулась к ним, готовая стереть эту мразь в порошок. — Хорошая девочка.  — Я сказала — не прикасайся к ней, — прошипела Графиня, перебивая Гуд, делая шаг вперед, сжимая кулаки.  Фиона засмеялась.Она толкнула Мортишу прямо в руки Графине — легко, небрежно. — Лови, — усмехнулась она. — Наигралась, забирай. -/ Графиня поймала ведьму, прижимая к себе, заслоняя, защищая. Ее руки сомкнулись вокруг тела Мортиши. Рамона медленно пришла в себя. Она поднялась, держась за кресло, вся дрожа. Ее тело сотрясала мелкая дрожь, зубы стучали, колени подгибались. Глаза метались по комнате, пытаясь оценить обстановку.  Фиона бросила на нее быстрый взгляд. И снова перевела глаза на Мортишу. Подмигнула. — Приходите сегодня вечером в шестьдесят четвертый номер, — сказала Фиона, в голосе зазвучали бархатные ноты. — Жду ровно в полночь.  Она сделала паузу.  — Только вдвоем.  Она снова посмотрела на Рамону. — А ты, — коротко бросила она. — Не смей трогать их. — Медленно, с достоинством, Фиона развернулась и вышла из номера. Тишина обрушилась на комнату.  Графиня прижала Мортишу ближе к себе. И почувствовав взгляд, они обе обернулись на Рамону. Та стояла, вцепившись в спинку кресла.  — Ты знаешь... — прошептала она,  каждое слово вырывалось из горла вместе с дыханием. — Что она гибрид? — Хестер вошла в шестьдесят четвертый номер. Дверь открылась без звука. Ни скрипа, ни щелчка замка. Только глухое сопротивление, будто воздух стал плотнее и расступился, пропуская ее. Номер оказался пустым. Но пустота здесь чувствовалась иначе. Она была живой. Сгущалась в углах, собиралась под потолком, стекала по стенам. Она сделала шаг. Второй. Третий. Каблуки утопали в ковре без звука. В центре комнаты стоял стул. Обычный деревянный стул. Простой, некрасивый. Но здесь, в пустоте, он казался троном. На нем сидел Гомес. Неподвижно. Руки на коленях, ладонями вверх. Он не поднял головы, когда она вошла. Не вздрогнул. Не изменил дыхания. Если он вообще дышал — в темноте и тишине было не понять. Сломленный. Полностью. Хестер сжала кулак. Ногти впились в ладонь, оставляя белые следы. Боль возвращала в реальность. Напоминала, зачем она здесь. Она вдохнула. Воздух был спертым. Пахло воском, старой кровью, страхом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Пути назад нет. Она подошла к Гомесу. Каждый шаг давался трудно. Тело слушалось, ноги несли ее, но внутри все сжималось от вида того, что осталось от человека, которого она знала другим. Остановилась прямо перед ним. Гомес смотрел в пол. Глаза открыты, но ничего не видят. Фрамп медленно обошла его. И почувствовала взгляд. Тяжелый, голодный. Он жег затылок. Из темноты вышел Джеймс. Бесшумно, заполняя собой пространство. Из самого плотного угла, где мрак казался более живым. Он улыбался. Это была улыбка человека, который слишком долго ждал. И сейчас, когда момент наступил, рассудок давал трещины от счастья. — Ты пришла, — сказал он. Голос хриплый, надорванный. — Мама. — Слово упало в тишину, расходясь кругами. В нем все всё — и привязанность, и благодарность, и болезненная любовь. Он подошел вплотную. Хестер чувствовала холод, идущий от его тела. Ведьма улыбнулась ему. В улыбке — материнская гордость, удовлетворение и темная радость от того, что план срабатывает. — Я научилась выполнять обещания, — сказала она ровно. Джеймс усмехнулся. Криво, почти зло, но с облегчением. — С пустыми руками? — спросил он, окидывая ее взглядом. Хестер медленно оглядела себя. Руки пустые. Карманы плоские. Одежда облегающая — спрятать ничего нельзя. Она посмотрела ему в глаза. Прямо. Без страха. — Как видишь, — она указала на себя.  Джеймс смотрел долго. Сканировал лицо, позу, каждую деталь. И, кажется, остался доволен. Хестер осмотрелась. Большой номер. Пустые стены, темные углы, высокий потолок. — Нам пора начинать, — сказала она. Они начали подготовку. Она двигалась уверенно. Как человек, знающий дело до мельчайших деталей. — Патрик, — бросила она не оборачиваясь. — Свечи. Красные. — Джеймс рванул с места. Метался по номеру, выполняя приказы. В каждом движении — радость и готовность служить. Он бережно приносил свечи, расставлял там, где указывала мать. Поправлял, если она была недовольна. Глаза горели безумным светом. Хестер чертила пентаграмму. Мел оставлял на полу замысловатые узоры, складывающиеся в древние символы. Линии переплетались, расходились, сходились снова. Рисунок рос, заполняя центр комнаты. Каждая линия выверена до миллиметра. Она работала молча. Изредка бросала короткие приказы, и Джеймс послушно бросался выполнять. Когда пентаграмма была готова, она выпрямилась. Осмотрела работу. Огромный узор покрывал почти весь пол. Линии переплетались, создавая иллюзию движения. — Его — сюда, — сказала она. — И ты — сюда. — Указав место, она разместила мужчин в центре пентаграммы. Аддамс спиной к двери. Марч встал напротив, лицом к лицу. Ведьма сделала движение рукой. Пламя вспыхнуло одновременно на всех фитилях. Кроваво-красный свет сделал тени длиннее, лица — страшнее. Пламя горело ровно, не колеблясь. Подошла к зятю. Он не реагировал. Она заправила ему рукава. Движения почти нежные. Ткань поддалась, открывая бледные запястья с синими венами. Хестер взяла его руку. Пальцы были безжизненны, расслаблены. Лезвие блеснуло в свете свечей. Одно движение. Точное, уверенное. Лезвие вошло в плоть, рассекая кожу, вены, мышцы. До самой глубины. Рана была глубокой. Такой, чтобы крови вышло много. Чтобы жертва истекла до последней капли. Но кровь не пошла. Рана зияла — глубокая, рваная, страшная. Но из неё не вытекло ни капли. Только белая плоть, рассеченная до кости. Только пустота там, где должна пульсировать жизнь. Ведьма выпрямилась.Она встала сзади, чуть правее Джеймса. В точке, откуда могла контролировать всё. Где сила пентаграммы встречалась с силой её воли. Глубокий вдох.Воздух тяжелый. Пропитанный магией, ожиданием, энергией. Все готово. Свечи горят ровным пламенем. Пентаграмма пульсирует слабым светом. Гомес неподвижнвй с глубокими ранами на запястьях. Джеймс стоит напротив, сжигая его взглядом, полным голода и надежды. Она закрыла глаза на мгновение. Когда открыла, в них не осталось ничего, кроме решимости. Но свет из коридора ударил в спину Фионе, когда она толкнула дверь. Теплый, хлынул в номер, разгоняя кровавый полумрак, который Хестер так тщательно выстраивала. Тени вздрогнули, метнулись по углам, прячась от этого вторжения. Свечи моргнули — раз, другой — и погасли все сразу. Фиона стояла на пороге. Секунду она не двигалась — только глаза быстро обшаривали комнату, цеплялись за детали. Оценивала. Просчитывала. Запоминала. — Какого черта здесь происходит? — голос низкий, с хрипотцой. Хестер смотрела, как гаснут свечи. Одна за одной. Пламя втягивалось в фитили, оставляя после себя тонкие струйки дыма. Она чувствовала, как рвется плетение, которое она создавала последние полчаса. Как утекает сквозь пальцы собранная энергия. Фиона шагнула внутрь. Дверь за ее спиной захлопнулась с тяжелым стуком. Звук ударил по стенам, заметался по комнате и стих, оставив после себя звенящую тишину. Хестер медленно выдохнула. Шумно, со свистом. Чувствовала, как поднимается внутри раздражение — тяжелое, горячее, заполняющее грудь. Она закатила глаза, позволяя этому жесту выразить все, что она думает о внезапном появлении Фионы. Потом подняла руку и щелкнула пальцами. Свечи вспыхнули снова. Пламя выросло ровное, высокое, кроваво-красное. Оно осветило комнату. — Сюрприз, — Хестер растянула губы в улыбке. В голосе — ни капли радушия. Только презрение и готовность к схватке. — Сука. — Фиона двинулась к ней. Шла медленно, не торопясь. Ноги несли ее плавно, с грацией. Остановилась в шаге от женщины за спиной сына — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло ее тела, но не касаясь. Но взгляд уперся в Марча. — Джеймс, — позвала она тихо. В голосе появилась сталь — твердая, холодная, не терпящая возражений. — Объясни мне, что здесь происходит. — Мужчина повернулся к ней, улыбнулся. Широко, открыто.  — Мисс Фрамп согласилась помочь, — он пожал плечами. Жест вышел небрежным, будничным. — Она же моя мать. Имеет право участвовать. — Фиона перевела взгляд на Хестер. Медленно, очень медленно. Та захлопала ресницами. Движения нарочито невинные, почти издевательские. Она знала, что Фиона придет. Знала и готовилась. Сейчас ее лицо выражало только одно: «Ну и что ты сделаешь?» Гуд смотрела на это представление. И вдруг уголки ее губ поползли вверх. Ухмылка появилась медленно.  — Понятно, — протянула она. Голос стал мягким, вкрадчивым. — Значит, взялась за сына. Решила проявить материнскую заботу. — Она выдержала паузу. Позволила словам повиснуть в воздухе. — А за дочерью теперь не следишь совсем? Не интересуешься, как там Мортиша поживает? — Фиона скользнула взглядом по Гомесу. Сидит, не двигается, смотрит в одну точку. Поломанный человек. — Даже зятя в жертву пустила, — продолжала она. — Не побрезговала. Не задумалась, каково ей будет, когда она узнает. — Рука Фионы медленно опустилась в карман. Пальцы нащупали телефон, достали его наружу. Экран засветился в полумраке, отбрасывая бледный свет на ее лицо снизу, делая черты резче, страшнее. — Хочешь посмотреть, как она сейчас? — голос Фионы звучал почти ласково. — Как твоя дочь проводит время? — Она развернула экран к Хестер. На фотографии Мортиша стояла на коленях. Прямая спина, гордая посадка головы — даже в этом положении она пыталась сохранить достоинство. Но губы касались лакированной туфли. Касались — и это касание кричало об унижении так громко, что заглушало любые слова. Хестер смотрела на экран. Секунда. Две. Три. Четыре. Она чувствовала, как внутри что-то обрывается. Как исчезает надменность, испаряется презрение, рассыпается броня, которую она носила столько лет, сколько себя помнила. Осталось только одно — мать, которая видит страдания своего ребенка. Ее лицо менялось прямо на глазах. Мышцы теряли тонус, губы приоткрылись, глаза расширились. Она втянула воздух — резко, со свистом. — Я сейчас в этих туфлях, — прошептала Фиона. Она сделала шаг вперед, сокращая расстояние. Ее лицо приблизилось к лицу Хестер. — Можешь поцеловать второй. Чтобы мама разделила с дочерью ее участь. — Фрамп чувствовала дыхание Гуд на своей коже. Чувствовала запах ее духов — терпкий, тяжелый. Чувствовала, как внутри закипает гнев. Настоящий, глубинный, тот, что не контролируется разумом. Ее рука дернулась раньше, чем она успела подумать. Пощечина вышла звонкой. Ладонь впечаталась в щеку Фионы. Голова дернулась в сторону, руки взметнулись к лицу. Верховная коснулась губы пальцами. Посмотрела на них. Увидела кровь — яркую, алую, настоящую. Провела языком по месту удара, смакуя металлический привкус. — Как в старые добрые, — улыбнулась она. Глаза горели. — Помнишь, Хестер? Помнишь, как мы раньше решали споры? Не словами — руками? — Джеймс встал между женщинами, разводя их в стороны. Голос сорвался на крик — высокий, истеричный, отчаянный. — Прекратите! — заорал он. Эхо подхватило крик, забилось в углах. — Хватит! Мы не для этого здесь собрались! — Он переводил взгляд с одной на другую. Грудь тяжело вздымалась, руки дрожали. — Я ждал этого столько лет! — голос сорвался, стал хриплым. — Я смотрел, как живые живут, и ненавидел их за это. Я мечтал об этом дне каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду. — Он сжал кулаки. Костяшки побелели от напряжения. — А вы стоите здесь и выясняете отношения из-за какой-то фотографии! — он ткнул пальцем в телефон. — Закончите ритуал. Сделайте меня живым. А потом убивайте друг друга хоть каждый день. — Он замолчал, тяжело дыша. Стоял между ними, раскинув руки.  Женщины смотрели на него. В глазах Хестер — раздражение пополам с пониманием. Она узнавала в этой истерике ту же кровь, что текла в ее жилах. Тот же темперамент, ту же одержимость, ту же готовность идти до конца. В глазах Фионы — снисходительность. Мать, которая видит своего ребенка в истерике и знает, что лучшее лекарство сейчас — дать ему то, что он просит. Они переглянулись. Короткий взгляд — но в нем уместилось все. Признание правоты мальчика. Временное перемирие. Откладывание старых счетов до лучших времен. Фиона кивнула. Один кивок — и Хестер кивнула в ответ. Патрик вернулся на место, встав в свою стойку.  Они подошли к нему с двух сторон. Встали по бокам, касаясь плечами его плеч. Хестер справа, Фиона слева. Три фигуры в кровавом свете свечей — две женщины и мужчина между ними. — Я беру энергозатратную часть, — голос Фионы звучал ровно, деловито. — У меня ресурса больше. Я гибрид. — Хестер почувствовала, как внутри дернулось раздражение.  Она открыла рот, чтобы возразить. Но Фиона уже подняла руки. Ладони раскрылись, пальцы растопырились. Она направила их в сторону мужчин — Гомеса и Джеймса. И начала читать. Звуки были странными. Гортанными, глубокими, они рождались где-то в животе, проходили через грудь, трансформировались голосовыми связками и вырывались наружу — тяжелые, вязкие, ощутимые физически. Это был не язык — это была чистая магия, облеченная в звук. Черная энергия начала подниматься от пентаграммы. Тонкими струйками она ползла по ногам мужчин, обвивала их тела, поднималась выше. Гомес не реагировал, позволяя энергии делать с собой что угодно. Джеймс, наоборот, жадно втягивал ее в себя. Его грудь расширилась, голова запрокинулась, рот приоткрылся. Хестер посмотрела на это. На то, как энергия течет в Джеймса. На то, как Фиона читает заклинание — уверенно, сильно, без запинки. Подавила раздражение. Закрыла глаза. Ушла в себя. В ту глубину, где хранилась ее собственная сила. Глубоко вдохнула, выравнивая дыхание. Настроилась на ритм, который задавала Фиона. Подхватила его. И начала читать. Ее голос звучал иначе — легче, тоньше, человечнее. Но сила в нем чувствовалась не меньшая. Она повторяла жест Фионы — ладони вперед, пальцы растопырены. Энергия потекла по рукам, через запястья, локти, плечи. Собиралась в груди, трансформировалась и вырывалась наружу, вплетаясь в общее плетение. Воздух в номере изменился в первую же секунду. Хестер почувствовала это каждой клеткой — как давление на барабанные перепонки, как вибрацию в зубах, как холодок, пробежавший по позвоночнику, хотя в комнате было жарко от горящих свечей. Пространство вокруг сгущалось, становилось вязким, будто время здесь начинало течь иначе. Она видела, как пламя свечей вытягивается вверх, становясь выше и острее. Красный цвет наливался глубиной, переходя в багровый — цвет запекшейся крови, цвет утробный, цвет, который видишь, когда закрываешь глаза и давишь на веки пальцами. Языки пламени пульсировали в унисон. Тени на стенах шевелились. Силуэты сплетались в причудливые фигуры, напоминающие человеческие, но с неестественными пропорциями — слишком длинные руки, слишком много суставов, головы, повернутые под невозможным углом. Они двигались в такт заклинанию, и Хестер ловила себя на мысли, что эти тени — не просто игра света. Они были здесь всегда. Просто ждали, когда магия достигнет нужной концентрации, чтобы проявиться. Голос Фионы нарастал. Она больше не читала — она выпевала заклинание глубоким грудным контральто, от которого у Фрамп внутри все сжималось. Слишком знакомый голос. Теперь этот голос звучал иначе — в нем не осталось нежности, только сила и древняя, темная власть. Хестер вторила ей, но держалась чуть выше, чуть тоньше. Сопрано должно было дополнить контральто, создать тот самый диссонанс, который рождает настоящую магию. Она чувствовала, как вибрируют ее голосовые связки, как резонирует грудная клетка, как каждая клетка тела отзывается на произносимые звуки. Слова были древними — настолько, что никто уже не помнил их значения, только силу, вложенную в них тысячелетия назад. Мужчины в центре пентаграммы начали меняться. Первым это почувствовал Гомес — его тело дрогнуло, будто через него пропустили слабый разряд тока. Фрамп видела, как напряглись мышцы на его шее, как дернулся кадык, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники стула. Он не сопротивлялся — он просто реагировал, потому что тело не могло не реагировать на то, что в него входило. Джеймс, напротив, подался вперед. Его грудь расширилась, втягивая воздух, пропитанный магией: он не просто ждал этого момента. Он жил им. Их головы запрокинулись одновременно. Выгнулись шеи, дернулись кадыки в последнем глотке воздуха перед тем, как перестать дышать по-человечески. Глаза закатились, оставив только белки, в которых отражалось багровое пламя свечей. Кровь потекла из глаз Гомеса первой. Тонкие алые струйки появились во внутренних уголках глаз, поползли по переносице, смешались с потом на щеках, закапали на рубашку. Из ушей кровь пошла гуще, темнее. Венозная, почти черная в багровом свете свечей. Она вытекала медленно, тягуче, оставляя на висках дорожки, которые ветвились. Носовые кровотечения начались одновременно у обоих. Алые струи хлынули из ноздрей, заливая рты, подбородки, грудь. Мужчины захлебывались, но не кашляли — мышцы гортани отказывались сокращаться, подчиняясь более сильной воле. Кровь текла в легкие, и От них доносились влажные хрипы при каждом вздохе. Из ран Гомеса на запястьях потекла не кровь. Черная субстанция появилась сначала как тонкая нить, потом загустела, поползла наружу, свиваясь в жгуты. Она была плотнее крови, тяжелее, и от нее пахло разложением, пахло тем, что гниет внутри живого тела, пахло смертью, которая ждала слишком долго. Субстанция потекла по телу Джеймса. Его ноги задрожали, когда холодная масса коснулась его. Он не отшатнулся — наоборот, расставил ступни шире, открываясь навстречу, приглашая. Субстанция поднялась до груди. Она обвивала его, плотно, интимно, не оставляя зазоров между собой и кожей. Рот Джеймс открыл сам. Не дожидаясь, пока субстанция коснется губ, он разомкнул их широко, запрокинул голову еще выше и ждал. Черная масса хлынула внутрь, заполняя ротовую полость, распирая щеки, проталкиваясь в глотку. Мышцы его горла двигались, глотая, глотая, глотая без остановки.  Гомес иссыхал на глазах. Его кожа сморщивалась, собиралась складками, будто под ней таял жир, будто организм высасывал сам себя изнутри. Глаза ввалились глубоко в глазницы, оставляя темные провалы, в которых все еще горел кровавый отсвет свечей. Губы истончились, обнажив зубы в страшном оскале — теперь его лицо напоминало череп, обтянутый пергаментной кожей. Но он не умирал. Воздух в комнате стал плотным, как вода. Хестер приходилось делать усилия, чтобы вдохнуть, и каждый вдох давался с трудом — легкие отказывались расширяться в этой среде, насыщенной магией до предела. Свечи горели бешеным пламенем, пожирая воск с невероятной скоростью.  Тени на стенах превратились в сплошной водоворот. Отдельные силуэты слились в единую массу, которая вращалась вокруг комнаты, засасывая в себя остатки нормальной реальности. Голоса слились в унисон. Их магия переплеталась в воздухе, создавая единое поле, и Хестер на мгновение позволила себе закрыть глаза и просто чувствовать эту силу. Когда она открыла их, настал момент. Движение руки вышло резким, отточенным — она репетировала его сотни раз, в одиночестве, доводя до автоматизма. Пальцы сомкнулись на корешке альбома, который материализовался из воздуха прямо в ее ладонь. Ведьма чувствовала его вес, чувствовала кожаную обложку, нагретую магией, чувствовала, как под пальцами пульсирует сила, запертая внутри. Она раскрыла альбом и направила его на Джеймса. Страницы засветились темным. И мужчина почувствовал это первым — его тело дернулось, пытаясь сопротивляться, но было поздно. Вихрь поднялся мгновенно. Он закручивал воздух с такой силой, что пришлось упереться ногами в пол, чтобы не упасть. Свечи гасли одна за другой, но света хватало — темный свет из альбома освещал все вокруг, отбрасывая тени в другую сторону, ломая законы физики, к которым привык мозг. Джеймс начал втягиваться в книгу. Его тело деформировалось, проходя через невидимый портал, руки вытягивались, ноги сплющивались, голова теряла объем, превращаясь в плоское изображение на странице. Он не кричал — рот был открыт, но звук не вырывался, поглощенный той же силой, что засасывала его внутрь. Последним исчезли глаза. Секунду они смотрели на Хестер — в них не было ненависти, не было упрека, только: «Пошла ты.» Фиона почувствовала резкий убыток сил. Это было как удар под дых. Ее магия, ее энергия, ее сила — все, что она вкладывала в ритуал, вдруг рванулось в другом направлении, оставляя ее опустошенной, слабой, почти мертвой. Она открыла глаза. В них было непонимание. Она смотрела на происходящее и не могла поверить.  Посмотрела на Хестер. Та, в свою очередь, резко повернула голову, раскрывая глаза в тот самый момент, когда Фиона встретилась с ней взглядом. Месть. Магия ударила. Фиону отбросило в сторону.  Она надровно застонала от боли. Крик существа, которое только что лишилось части себя. Удар пришелся в грудь. Хрустнули ребра. И в тот же момент случилась белая вспышка. Она ослепила всех, кто был в комнате, на мгновение мир исчез, реальность стерлась. А когда она погасла, Джеймса больше не было. Гомес стоял на том же месте. Но он изменился — иссушенность уходила, плоть наливалась обратно, глаза обретали осмысленность. Хестер посмотрела на Фиону. Та лежала на полу у стены, сломленная, уничтоженная, выпотрошенная. Ее магия, ее сила, ее сущность, все ушло в тот удар, оставив после себя только телесную оболочку, только физическую форму, только то, что не могло умереть, потому что было вампирским. Фрамп медленно подошла к ней. Каждый шаг морально давался с трудом. Она подняла Фиону на ноги. Взяла за плечи, приподняла, поставила прямо. Верховная была слаба, так слаба, как не была никогда за всю свою долгую жизнь. Она не могла сопротивляться, не могла бороться, не могда даже пошевелиться без поддержки. Она посмотрела на Хестер. Умоляюще. Впервые за все время — умоляюще. В ее глазах не было гордости, не было вызова, не было той особенной силы, которая делала ее тем, кем она была. Оставалась только мольба, чистая, животная, последняя. — Стерва... — тихо прошептала Фиона. Голос звучал хрипло, надтреснуто — из горла вырывалось нечто среднее между словом и стоном.  — Стала моим первым и последним поцелуем в облике ведьмы. — Она начала задыхаться. Кровь заполняла рот. Она захлебывалась ею, давилась, пыталась говорить и не могла, потому что красная жидкость заливала горло, мешала дышать, мешала жить. Хестер ухмыльнулась.В ней было столько торжества, столько удовлетворения. Она взяла Фиону за подбородок. Пальцы сжались, заставляя смотреть прямо в глаза, заставляя запомнить этот момент навсегда. Несколько сантиметров разделяли их губы. Расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, одним вдохом, одним мгновением. Расстояние, которое вмещало в себя годы ненависти, годы страсти, годы той особенной, болезненной любви, которая бывает только между равными. Хестер поцеловала Фиону. Уничтожение того, что оставалось от ведьмы в теле Фионы. Губы сомкнулись, и мир перестал существовать. Фиона начала иссушаться. Как ведьма. Вся ведьминская сущность — та сила, что делала ее гибридом, та мощь, что позволяла ей быть сильнее других, та энергия, что копилась веками, — все это начало уходить из нее. Перетекать в Хестер. Впитываться через поцелуй, через касание губ, через ту особенную связь, которая возникла между ними в этот последний, решительный момент. Они целовались долго. Очень долго. Влажно, глубоко, не размыкая губ, не позволяя реальности ворваться в этот интимный акт поглощения. Тени на стенах замерли, свечи горели ровно, воздух перестал вибрировать — все ждало, чем закончится этот поцелуй. Пока Хестер не выжала все соки из Фионы. До последней капли, до последней искры, до последнего вздоха. Она взяла все, что можно было взять, и остановилась только тогда, когда брать стало нечего. Фиона рухнула на пол. Ее тело упало с глухим стуком. Хестер усмехнулась. Она вытерла губы тыльной стороной ладони. На коже осталась кровь.  И тут дверь распахнулась. Фрамп повернула голову и увидела Графиню, влетевшую в комнату. Глаза горели. За ее спиной стояла Мортиша.  Никто не успел среагировать. Гомез пришел в движение мгновенно. Его рука нырнула во внутренний карман пиджака и вынырнула оттуда с пистолетом. Три пули вошли в тело Графини, разворачивая ее, заставляя кровь брызнуть на стены, на пол, на стоящую рядом юную ведьму. Графиня упала не сразу. Сначала она сделала шаг назад, пытаясь облокотиться, потом второй, ноги подкосились, и она рухнула на колени, глядя на него с ненавистью, которая не угасала даже в момент смерти. Мортиша бросилась к ней. Хестер видела, как дочь упала рядом, как пыталась зажать раны руками, как кровь хлестала между пальцев, заливая платье,. Она что-то шептала — может быть, заклинание, может быть, просто имя, которое стало для нее всем. Салли появилась из ниоткуда. Хестер заметила движение краем глаза, но не успела среагировать — призрак уже стояла за спиной, уже сжимала в руке лезвие, уже оттягивала голову ее дочери назад, открывая бледную шею. Одно движение. Точное, профессиональное, не оставляющее шансов. Лезвие вошло в плоть, рассекая кожу, мышцы, артерии, и кровь хлынула фонтаном, заливая все вокруг. Аддамс не закричала. Она только открыла рот беззвучно, глядя на вампиршу с той особенной нежностью, которая бывает в последний момент перед смертью. Рука потянулась к ней, но не дотянулась — пальцы схватили воздух и упали, безжизненные, тяжелые. Салли растворилась в воздухе, оставив после себя только запах озона и смерти. Хестер стояла неподвижно. Тишина длилась вечность. И все это за пару секунд.