Жар Крови

За пару часов До.   Рамона сидела в баре. Она заняла тот же стул, что всегда, что и тогда. Бордовое кожаное платье плотно облегало фигуру, с откровенностью, которая давно стала ее единственным способом существовать. Всегда на грани дозволенного. Всегда чуть более открыто, чем следовало бы. Она сидела неподвижно. Руки сложены на стойке. Длинные пальцы выбивали по дереву неслышный ритм. Взгляд устремлен в пустоту. Там, если смотреть достаточно долго и достаточно пристально, можно было увидеть что-то важное. Что-то, что могло бы все объяснить. Лиз Тейлор натирала бокалы. Она стояла за стойкой в своем неизменном облегающем платье, с вызывающим макияжем. Тонкие, пальцы методично водили белой тряпкой по прозрачному хрусталю. Снова и снова. Один круг. Второй. Третий. Оставляли на нем идеальную чистоту. Она смотрела на Рамону. Не отрываясь. — Рада тебя видеть, — тихо сказала она. Голос прозвучал глухо, будто слова приходилось вытаскивать из горла.  Она поставила бокал на место. Аккуратно. В ряд других таких же бокалов. — Налить чего-нибудь? — добавила она, в голосе зазвучала профессиональная забота. — Выглядишь не очень. Рамона медленно перевела на нее взгляд. Темные глаза скользнули по лицу Лиз. По напряженным плечам. По рукам, сжимающим тряпку чуть сильнее, чем требовалось. Остановились на мгновение, считывая информацию.  А потом переместились дальше. За спину Лиз. Туда, где из полумрака проступала фигура. Салли Маккена. Черное воздушное платье колыхалось при каждом движении. В ее стиле. В руке — сигарета. Тонкая, белая, с тлеющим огоньком на конце. На лице — вечные слезы. — Я сама ей налью, — тихо прохрипела она. Голос прозвучал низко, надтреснуто, будто каждое слово приходилось продирать.  Лиз медленно повернулась на звук. Ее бровь поползла вверх. Настороженность. Легкое раздражение. Салли посмотрела на нее. Взгляд был пустым. Абсолютно. Она махнула пальцами. Легкое, небрежное движение, которое тем не менее было приказом. Уходи. Лиз нахмурилась. Она обвела их взглядом. Задержалась, оценивая ситуацию. И развернулась, направившись на кухню. Медленно. С достоинством. Дверь за ней закрылась бесшумно. Поглотила звук шагов. Оставила только тишину и двух женщин, застывших друг напротив друга.  Салли проводила ее взглядом. И потом уставилась на Рамону. — Плохо играешь, — хрипло начала она, делая шаг вперед. Голос низкий, грудной.  Она облокотилась на стойку. Плавно. С грацией. — Ведьмочка еще жива, — прошипела она. Презрение.  Рамона закатила глаза. Короткий жест. Тень раздражения, промелькнувшая и исчезнувшая. — Это все Фиона, — сказала она. Без оправданий. Как будто это что-то меняло. Салли усмехнулась. Усмешка вышла кривой, дерганой. Тень смеха. — Ничего страшного, — сказала она, выпрямляясь во весь рост. Движение плавное, величественное. Она расправила плечи, вскинула подбородок. — Я сама разберусь, — добавила она, затягиваясь сигаретой. Дым втянулся глубоко. Задержался там на несколько долгих секунд, а потом вырвался наружу плотной струей. Поплыл к потолку, медленно расползаясь, тая, исчезая.  Она потушила сигарету о стойку. Резкое движение и тлеющий огонек погас. Оставил на полированном дереве черный, обугленный след.  — И намного лучше, чем вы все вместе взятые, — закончила она. Голос упал до шепота. Она развернулась. Вышла из-за стойки. Направилась в коридор. Тьма приняла ее в себя. Салли Маккена растворилась в ней. Лиз медленно вышла из кухни. Дверь открылась беззвучно, выпуская ее в этот прокуренный, напряженный воздух. Она посмотрела на Рамону. Долгим, тяжелым, вопросительным взглядом. Рамона перевела взгляд на нее. Темные глаза встретились с ее. — Мне водки, — тихо сказала Роайл. — Джеймс метался по шестьдесят четвертому номеру. Шаги его были неровными, рваными, лихорадочными. От двери к окну. От окна к креслу. От кресла обратно к двери. Снова и снова, вытаптывая тропу в толстом ворсе ковра.  В углу, в кресле, сидел Гомес. Неподвижно. Абсолютно, Руки лежали на подлокотниках — расслабленные, безжизненные, пальцы чуть согнуты, но не сжимаются. Голова чуть опущена, подбородок почти касается груди. Взгляд устремлен в одну точку на полу.  Он не моргал. Не дышал. Просто сидел, как та вещь, которой больше не нужно быть человеком. Грудная клетка не вздымалась. Веки не дрожали. Джеймс остановился на мгновение, бросил на него быстрый взгляд — и снова продолжил ходить. Мысли в голове спорили. Сталкивались. Разрывали черепную коробку изнутри. Два голоса. Две правды. Два противоречия, которые не могли сосуществовать в одном сознании.  — А если эта чертова сука меня обманет? Первый голос звучал резко, с надрывом паранойи. — Не может. Второй — тише. Спокойнее. Почти убежденно. — Она пообещала. Я знаю ее. Я знаю эту женщину. Она не нарушает обещаний. Никогда. Ни разу. За всю жизнь. В этом голосе звучало то немногое, что осталось от веры. От надежды. От той детской, глупой доверчивости, с которой дети смотрят на родителей — даже когда родители уже давно доказали, что доверия не стоят. Джеймс замер. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как воздух вокруг него меняется. Как наполняется чьим-то присутствием. Чьей-то смертью, которая давно уже стала частью его жизни. Ухмылка поползла по его лицу. Губы растянулись.  Глаза сузились, в них зажегся тот особенный, безумный огонек.  Он знал, кто в номере. Не оборачиваясь, двинулся к Гомезу. Шаги стали медленными, торжественными, он смаковал каждое движение. Остановился прямо перед сидящим мужчиной. Посмотрел на него сверху вниз. Опустился на корточки. Движение было плавным, приближая свое лицо к лицу мужчины, пока их глаза не оказались на одном уровне. Секунду смотрел в эти пустые, ничего не выражающие глаза. В них не было страха. Не было ненависти. Не было даже осознания того, кто перед ними стоит. Только пустота. Улыбнулся. Широко. Предвкушающе. Рука скользнула во внутренний карман пиджака. Пальцы нащупали холодный металл. Револьвер. Старый, надежный. Вес оружия всегда действовал на Джеймса успокаивающе — возвращал контроль,  ощущение, что он все еще может влиять на этот мир. Он вытащил его. Поднес к лицу, рассматривая в тусклом свете.  Большой палец нажал на защелку. Отсек для патронов выдвинулся с тихим щелчком. Звук прозвучал в тишине комнаты чисто, красиво. Джеймс демонстративно прокрутил его, показывая.  Одна камора. Вторая. Третья. Четвертая. Пятая.  Все заполнены. Пять гнезд. Пять смертей.  Он улыбнулся шире. — Ну здравствуй, Джеймс Марч, — прошипели у самого уха. Голос был тихим, вкрадчивым, с хрипотцой, которую не спутать ни с чем. Салли Маккена появилась из воздуха — просто материализовалась за его спиной.  Джеймс медленно выпрямился. Движение было плавным, ленивым — он не торопился, давая моменту наполниться вязким предвкушением. Свободная рука легла на ее талию. Пальцы скользнули по тонкой ткани, прижимая тело к себе. Рука медленно поднялась выше. Коснулась затылка. Пальцы заплелись в волосы. Сжали их у корней, оттягивая голову Салли. Она улыбнулась. — Ты что-нибудь узнала? — прошептал Джеймс ей в ухо. Голос звучал низко.  Револьвер в его руке медленно поднялся. Холодное дуло нежно, почти ласково коснулось ее щеки. Металл прошелся по ее коже — от скулы до подбородка, от подбородка до губ. Остановился на мгновение на нижней губе, чуть надавил. Она улыбнулась шире.  — Фиона позвала Графиню и Мортишу, — прошептала она в ответ, касаясь губами его уха. Голос был тихим, неслышным. — В полночь. Сюда. Джеймс слушал, закрыв глаза. Наслаждался звуком.  Усмехнулся. Коротко. И отпустил ее. Резко, без предупреждения — рука разжалась, выпуская волосы. Он развернулся и снова опустился на корточки перед Гомезом. Движения стали деловыми, механическими.  Он протянул револьвер Гомезу. — Перережешь горло Мортише, — тихо прохрипел он, глядя в пустые глаза. — Раз у нас не осталось больше союзников. То ты это сделаешь, Салли.  Гомез принял оружие. Пальцы сомкнулись на рукоятке автоматически. Тело подчинялось силе, что управляла им. Он поднес револьвер к лицу, рассматривая его с тем же отсутствующим выражением, с каким рассматривал пустоту минуту назад. Джеймс взял его за кисть. — А ты сделаешь три точных выстрела в Мою Королеву.  Коснулся холодных пальцев Гомеза, поправляя хватку, вдавливая оружие в ладонь, заставляя запомнить вес. Медленно поднял револьвер, направляя дуло себе в лоб. Холодный металл коснулся кожи. — Остальные два — прямо, — сказал он, глядя Гомезу в глаза. — Сюда. Хестер и Фионе.  И начал смеяться. Смех вырывался из горла рваными, безумными толчками — высокий, истеричный, неконтролируемый. Салли подхватила его смех. Ее руки обвили его плечи сзади, холодные пальцы сомкнулись на груди, прижимаясь, вжимаясь, становясь частью этого момента. — Четыре зайца одновременно, — прошептала она, наклоняясь к его уху. Голос звучал низко, с вибрацией восторга. Она говорила о смерти с той интонацией, с какой говорят о любви. О насилии — с какой говорят о нежности. О крови — с какой говорят о поцелуях. — Поистине сексуально, Джеймс. Он усмехнулся. Встал, разворачиваясь в кольце ее рук. Теперь они стояли лицом к лицу. Его руки обвили ее талию. Прижал к себе, чувствуя холод даже сквозь собственную одежду. Она улыбалась. По щекам текли слезы. Вечные, застывшие дорожками на бледной коже. Джеймс смотрел на них с какой-то странной, извращенной нежностью. Наклонился и начал целовать. Губы касались влажных дорожек. Он целовал каждую слезу. Тщательно. Будто прощался — Не скучай, если что-то пойдет не так, — тихо произнес он, не отрывая губ от ее щеки. Голос звучал глухо.  — У тебя еще будет возможность втереться в доверие Фионы. Ты справишься. Ты всегда справляешься. — Они стояли посреди зала. Время поджимало. Нужно было идти. Но Мортиша не двигалась. Она стояла и смотрела на Элизабет так, будто видела ее впервые. Или будто видела в последний раз. Она подошла сзади бесшумно. Руки поднялись, коснулись талии Элизабет кончиками пальцев, смелее обвили, прижали, сомкнулись в кольцо. — Поговорим? — тихо прошептала она, утыкаясь носом в затылок вампирши. Голос прозвучал глухо, приглушенно. В нем было столько всего, что слова едва вмещали смысл. Вопрос, который на самом деле был утверждением. Элизабет выдохнула. Длинный, медленный выдох — будто выпускала из себя все, что копилось последние часы. Напряжение. Страх. То особое, теплое, что разливалось в груди каждый раз, когда Мортиша касалась ее. Она боялась этого тепла. Боялась привыкнуть. Боялась, что завтра его не станет. Она повернулась. Медленно, очень медленно — позволяя себе эту секунду, эту роскошь — просто смотреть. Вглядываться в лицо той, кто стала для нее всем. В эти глаза. В эти бледные скулы. В эти губы, которые она целовала уже тысячу раз и не могла насытиться. Рука сама потянулась к прядям. Пальцы коснулись черных волос. Заправили прядь за ухо. Задержались на мочке. Скользнули ниже. По щеке, легким, невесомым касанием, от которого по коже бежали мурашки. По скуле — чуть дольше, чувствуя тепло под пальцами, чувствуя, как бьется жилка у виска. К подбородку.  Пальцы приподняли голову Мортиши чуть вверх, открывая доступ к губам. Элизабет потянулась к ней. Поцелуй вышел долгим, отчаянным. Губы сплелись, языки встретились, дыхание смешалось в одно. Мортиша обвила шею Графини руками. Прижалась ближе, стирая границы между телами. На несколько секунд они стали одним целым.  И отстранилась. Элизабет нахмурилась. Движение вырвалось рефлекторно. Губы ещё хранили тепло поцелуя, но его уже не было. — Элизабет, — голос Мортиши звучал тихо, но настойчиво. — Нам нужно поговорить. Она смотрела прямо в глаза вампирше. Взгляд был прямым, открытым.  Элизабет отвела взгляд. Движение было робким, детским. Она спрятала глаза. Страх. Панику. Желание сбежать. Спряталась в привычную броню цинизма, в защитную насмешку, в ту стену, которую строила.  Уставилась в пол. — Может, когда вернемся? — тихо спросила она. Голос звучал жалобно. Так надеются, что если отложить, то, может быть, и не случится. Может быть, рассосется само собой. Может быть, она не услышит того, что боится услышать. Мортиша нахмурилась. — Нет, — сказала она. — Так не пойдет. Рука сделала один небрежный взмах. Движение было легким, незаметным — но магия послушно откликнулась. Воздух дрогнул, подчиняясь воле ведьмы. Кресло, стоявшее у стены, бесшумно скользнуло по полу и остановилось прямо за спиной Элизабет. Мортиша толкнула ее. Легко, но вампирша, застигнутая врасплох, потеряла равновесие. Секунда — и она уже сидела в кресле. Мягкая обивка приняла ее, обхватила, удерживая. Она дернулась, пытаясь встать. Но Мортиша уже была сверху. Села на колени, тяжесть ее тела прижала Элизабет обратно в кресло. Не давая подняться. Графиня усмехнулась. Коротко, нервно, смех вырвался помимо воли. Защитная реакция. Привычка прятать боль за насмешкой. — Серьезно? — прошептала она, утыкаясь лицом в шею ведьмы. — Миссис Аддамс, грязные приемы... — Голос звучал приглушенно, с вибрацией смеха. Губы касались кожи — горячей, пульсирующей, живой. Дыхание обжигало. Мортиша закатила глаза. Движение было рефлекторным, физическое наслаждение от прикосновения. От близости. От того, как вампирша льнет к ней. Улыбка тронула губы, мягкая, почти счастливая. Почти. — Элизабет, — начала она. Руки легли на плечи женщины. Отстранила от себя. Заставила посмотреть в глаза. — Ты же понимаешь, что... Голос дрогнул. Слова давались с трудом — слишком многое стояло за ними. Слишком страшно было произносить их вслух.  Элизабет смотрела на нее. В глазах — боль. Ожидание. Страх. — Это взаимно, — тихо сказала Мортиша. Слова упали в тишину, заполняя собой все пространство между ними. Проникая в каждую клетку. Графиня замерла. Не дышала. Не двигалась. Даже мысли, кажется, остановились. Только сердце сильно билось где-то в груди. Отдавалось в висках. — Я люблю тебя, Элизабет, — продолжала Мортиша. Голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая глубина, что захватывало дух. — Я действительно люблю тебя. Глаза вампирши начали наливаться слезами. Первыми — мелкими, едва заметными. — Я никогда не испытывала такого, — голос Мортиши дрогнул, но она продолжала. — Ни разу за всю жизнь. Того, что чувствую с тобой. Она сделала паузу. Собиралась с мыслями. — Возможно, ты — моя первая любовь. — Она горько усмехнулась собственным словам. — Точнее... первое познание о любви. О том, какой она может быть. Настоящей. Безжалостной. Элизабет слушала, не в силах пошевелиться. — Ты — мой поцелуй после вечного сна, — тихо продолжала Мортиша. — Ты разбудила меня. От жизни, которой я жила, не просыпаясь. И я не хочу тебя отпускать. Никогда. Она отвела взгляд на секунду — туда, в прошлое. В те дни, когда все было иначе. Когда она была другой. — Я так долго отторгала тебя. Не потому что не чувствовала. А потому что для меня это было ново. Странно. — Голос стал тише, но тверже. — Я жила в иллюзии любви столько лет, что перестала понимать, где правда, а где выдумка. Где я настоящая, а где — роль, которую я играю для других. Она снова посмотрела в глаза вампирши.  — Я не любила своего мужа. — Слова давались тяжело, но она их произносила. — Я делала то, что считала правильным. Для семьи. Для приличий. Для мира, который ждал от меня именно этого. Только не для себя. Я никогда не выбирала себя. Пальцы гладили плечи Элизабет — успокаивающе, ласково. — А сейчас. С тобой. — Голос дрогнул, но в нем появилась та особенная, тепоая нотка, которой не было никогда. — Я чувствую себя... правильной. Впервые в жизни. Самой собой. Той, кем должна была быть всегда. Той, кого прятала так глубоко, что сама забыла, что она существует. Тишина повисла в зале, наполненная только дыханием двух женщин и тихим стуком двух сердец. Сердец, которые бились в унисон. Элизабет смотрела на нее сквозь пелены слез и не верила. Не могла поверить. Боялась поверить. — Ты... — голос сорвался. Пришлось начинать заново, продираться сквозь спазм в горле. — Ты правда... Мортиша кивнула. Пальцы Элизабет дрожали, когда она потянулась к лицу ведьмы. Коснулась щеки. Погладила большим пальцем скулу. Провела по губам — нежно, благоговейно. — Я люблю тебя, что иногда забываю дышать. Иногда кажется — умру, если не скажу. И умру, если скажу. — Хестер не двигалась несколько секунд. Секунд, которые выпали из времени. Которые перестали быть мерой чего-либо и превратились в вязкую субстанцию, заполненную только одним: зрелищем того, что лежало перед ней на полу. Она смотрела, не останавливаясь, ибо это значило бы признать реальность. А признавать реальность было невозможно, мозг отказывался обрабатывать изображение, которое передавали глаза. На полу лежала ее дочь. Шея Мортиши была разорвана. Сквозь рану виднелось то, чего не должна видеть ни одна мать. Мышцы красные, влажные, с сокращающимися волокнами, которые все еще пытались работать. Темные трубки, из которых кровь уже сочилась последними остатками. Белесая, хрящеватая трахея с открытым просветом, куда с каждым вздохом втягивался воздух, смешанный с кровью, создавая влажное, булькающее хрипение. В нескольких метрах лежала Элизабет. Ее тело еще дергалось, редкие, неконтролируемые сокращения мышц, когда нервная система не понимает, что сердце уже остановилось. Пулевые отверстия темнели на груди, на животе, на шее, три аккуратных входа, через которые ушла жизнь. Кровь вытекала медленно, потому что вытекать уже было почти нечему. Она просто пропитывала платье, растекалась по полу темной лужей, в которой отражался свет догорающих свечей. Запах стоял тошнотворный — медный, сладковатый, с примесью содержимого пробитого кишечника. Хестер подняла руку. Движение было неконтролируемым. Рука поднялась сама, без участия сознания, чистая механика тела, которое не знало, что делать с переизбытком энергии, скопившейся внутри. Магия, все еще бурлившая в ней после поглощения Фионы, выплеснулась в этом жесте и Гомеза отбросило к стене. Звук был глухим, тошнотворным. Четкий, сухой хруст костей. Мокрый, тяжелый удар головы. Сползающее тело, шорох ткани по стене. Она даже не посмотрела, жив ли он. Это было неважно. Все, что было важно, лежало на полу в крови. Фиона медленно приподнялась на локтях. Движение давалось с трудом. Дрожали мышцы рук, это мелкая, неконтролируемая дрожь истощенного тела. Напрягается шея, вздуваются жилы при каждой попытке вдохнуть глубже. Дергается кадык, проглатывая пустоту. Внутри не осталось ничего, кроме базовых, физиологических процессов. Только вампирская сущность держала ее в этом мире, чистое упрямство клеток, отказывающихся умирать, даже когда их хозяйка уже сдалась. Фиона смотрела на два тела на полу. В ее глазах не было эмоций, была только оценка. Только холодный расчет повреждений. Только просчет, которым она владела в совершенстве. Хестер рванулась к дочери. Материнский инстинкт, который заставляет бросаться куда угодно, лишь бы успеть, лишь бы спасти, лишь бы сделать хоть что-то, даже когда делать уже нечего. Она упала на колени рядом с Мортишей прямо в лужу крови. Жидкость была теплой, она чувствовала это даже сквозь одежду. Теплой и липкой, с консистенцией, которая бывает у свежей крови — гуще воды, скользкая, с неприятным ощущением на коже. Запах ударил в ноздри, от которого подкатывает к горлу. Мортиша была в сознании. Это было страшнее всего. Ее глаза, широко открытые, с расширенными зрачками, в которых ужас мешался с непониманием, смотрели куда-то в потолок. Она не видела мать. Она вообще ничего не видела. Зрачки реагировали на свет, сужались, расширялись, но не фокусировались ни на чем. Губы шевелились беззвучно, пытаясь что-то сказать, но из разорванного горла вырывалось только бульканье. Жидкость в легких. Кровь в трахее. Воздух, который пытался пробиться и не мог.  Хестер прижала ладонь к шее дочери. Пальцы вдавились в рану глубоко, настолько, что кончики коснулись теплых, скользких тканей,. Пульсирующих обрывков сосудов. Гладкой поверхности, являя вибрацию под пальцами. Края разорванной кожи, рваные, неровные. Мортиша дернулась, рефлекторно, не чувствуя боли, ее уже не было. Было только угасание. Только медленное отключение систем одна за другой. Кровь хлестала между пальцев. Она текла по запястью Хестер, заливала рукав. — Тиша... — голос сорвался на шепот. Она не узнавала его, хриплый, надтреснутый. — Девочка моя, слышишь меня? Только держись, я все решу… — Она бормотала бессвязно, заполняя тишину словами, ведь молчание было страшнее. Сердце дочери замедляется, и Фрамп чувствовала это через руку, редкие, слабые удары, которые становились все реже. На фоне — кашель. Хриплый, надрывный. Элизабет лежала в нескольких метрах, и каждое ее дыхание было агонией. Грудь приподнималась с трудом, втягивая воздух. Было слышно, как он проходит через рваные ткани, как заполняет полости, которые не должны быть им заполнены. Изо рта шла пена, розовая, пузырчатая, страшная, с вкраплениями темных сгустков. Глаза закатились так, что видны были только белки, два белых пятна на бледном лице, с лопнувшими сосудами, создающими красную сетку. Глаза Мортиши начали закатываться. Зрачки уходили вверх, под веки, оставляя пустоту. Белки наливались синевой, той самой, которая бывает перед самым концом, когда кислород перестает поступать в мозг. Тело обмякало прямо в руках Хестер, мышцы расслаблялись, теряя последний тонус. Шаг. Звук каблуков по полу. Медленный, неровный, но целенаправленный. Шаркающий, с паузами. Движения были неуверенными, тело шаталось, хваталась за стены, но шло. Потому что должно было идти. Фиона опустилась на пол рядом. Просто села в ту же кровь, даже не поморщившись, когда теплая жидкость пропитала ее одежду. Забрала Мортишу из рук Хестер. Осторожно, почти благоговейно. Уложила на пол, выпрямила тело, раскрыла рану шире, пальцами раздвигая края. Она касалась разорванных тканей с уверенностью, которая бывает только у тех, кто видел такое не раз. Спокойно, без содрогания, без эмоций.  Посмотрела на Хестер. — Спасай мою. Приказ. Ведьма замерла. Она смотрела на вампиршу и чувствовала, как внутри закипает паника. Настоящая, животная, та, что сжимает горло ледяной рукой и не дает. Глаза метались по лицу Фионы, по самой дочери, у которой жизнь уходила с каждым вздохом, по собственным рукам — красным, липким. Паника билась в голове, заглушая мысли, оставляя только один вопрос:  Что делать, что делать, что делать? — Я верну твою. Голос Фионы прозвучал ровно. Без обещаний. Констатация факта.  Фрамп продолжала метаться глазами. Паника сменялась растерянностью, растерянность — недоверием, недоверие — отчаянной, цепляющейся надеждой. — Решайся, Хестер. Голос Гуд стал жестче, в нем появились ноты, которые не терпят возражений. — Или сейчас обе сдохнут. Ты этого хочешь? Фиона выпустила клыки. Движение было быстрым, клыки выдвинулись из десен, длинные, острые. Она рванула свой рукав зубами — ткань затрещала, обнажая запястье, и с коротким, сдавленным стоном прокусила его. Глубоко. Кровь потекла сразу, темная, почти черная в полумраке. Густая, вязкая, с трудом проходящая через рану.  — Но... — голос Фрамп дрожал, срывался. — Отторжение. Тело может не принять. Я не могу потерять ее окончательно… Гуд закатила глаза. Тяжелый вдох, полный раздражения. Выдох с тем особым звуком, которым обозначают глупость. — Твоя дочь развеяла мои чары, — каждое слово падало отдельно. — Ты слышишь меня? Она сильнее, чем была ты. Она выдержит. Фиона наклонилась. Запястье с открытой раной приблизилось к губам Мортиши. Коснулось их, влажных, уже холодных. Оставило кровавый след, размазало по коже темную полосу. Кровь потекла в рот. Струкой. Напор стал сильнее, когда рана открылась шире. Горло Мортиши дернулось рефлекторно, глотательный рефлекс сработал даже сейчас, на грани смерти. Темная жидкость потекла внутрь, заполняя ротовую полость, протекая в пищевод, в желудок, всасываясь в кровь через слизистые, начиная свою работу. Фиона наклонилась ниже, к шее юной ведьмы, вдохнула запах. Глубоко, с закрытыми глазами. С наслаждением, от которого Хестер передернуло. Осознание, что она вдхыает запах Мортиши, ее дочери — той, что родилась от ее плоти, что носила в себе ее кровь, ее магию, ее проклятие. Запах умирающей плоти, который для вампира интимнее любых прикосновений. Она вдыхала его, и на лице появлялось выражение блаженства — неуместного, чудовищного, извращенного. Хестер скривилась. Это вернуло ее в реальность. Она встряхнула головой, прогоняя оцепенение, и повернулась к Элизабет. Та была на последнем издыхании. Грудь почти не поднималась — только редкие, судорожные вздохи, которые бывают перед самым концом, когда диафрагма сокращается автоматически, даже если пользы от этого уже нет. Изо рта все еще шла розовая пена, пузырьки лопались, оставляя на губах влажные следы. Хестер цокнула. Короткий, раздраженный звук и закатила глаза, копируя жест Фионы. Готовность. Резким движением она развязала пояс на пеньюаре Элизабет. Ткань сползла, обнажая тело. Бледное, с каким-то отливом. Грудь высокая, красивая, с темными кругами сосков, теперь была обезображена пулевым отверстием. — Ты уверена, что она выдержит? — голос Хестер звучал глухо. Фиона кивнула. Один короткий кивок и в нем было столько уверенности, сколько не вместили бы никакие слова. Абсолютная, непоколебимая вера в то, что говорила. — Нас создал один. Одна суть. Она выдержит. Слова повисли в воздухе. Один создатель. То, что нельзя объяснить, но можно чувствовать каждой клеткой. Мортиша сделала второй голоток, но более сильный. Это было видно. Горло дернулось резко, сильно, кадык прошелся по шее, проталкивая кровь внутрь. Мышцы напряглись, впервые за последние минуты осознанное движение, контролируемое, целенаправленное. Она пила. Хестер перестала дышать. И в то же мгновение села на бедра Элизабет. Движение было резким, грубым, никакой нежности, только решимость отчаяния. Она нависла над умирающей, чувствуя бедрами холод ее тела. Ладонь легла между грудей. Туда, где должно биться сердце. Холодно. Тихо. Пальцы растопырились, вжимаясь в кожу, ища контакт, ища ту точку, через которую можно передать жизнь. Другая рука заплелась в волосы Элизабет. Пряди мягкие, шелковистые, запутались между липких пальцев. Хестер притянула голову вампирши ближе, запрокидывая ее, открывая рот, заставляя тело подчиниться. Губы сплелись в поцелуе. Это не был поцелуй в обычном смысле. Это было переливание жизни из одного тела в другое, это было насильственное возвращение из небытия, магия в самом чистом, самом страшном своем проявлении. Губы Хестер прижались к губам Графини.  Из-под ладони начало проступать свечение. Фиолетовое. Сначала слабое, незаметное, просто легкое мерцание. Но с каждой секундой оно становилось ярче, насыщеннее. Оно пульсировало в ритме стука сердца, перетекая в тело Элизабет, заполняя пустоту. Фиона коротко, удовлетворенно усмехнулась. Звук вырвался из горла непроизвольно. И тут же наклонилась к шее Мортиши. Ее язык коснулся разорванной артерии. Движение было медленным, смакующим. Язык провел по краям раны, собирая кровь, собирая остатки жизни, закрывая доступ, запуская механизм регенерации. Она облизывала рану с тщательностью, в этом было что-то непристойное, что-то от пожирания, что-то от наслаждения чужим страданием. Снова и снова, не пропуская ни миллиметра, смакуя каждый глоток, каждый привкус. Рана затягивалась на глазах. Края соединялись, ткани срастались, кожа натягивалась. Через минуту на месте страшной раны осталась только тонкая белая полоска, которая через мгновение исчезла совсем. Чистая, гладкая кожа, будто ничего и не было. Хестер делилась магией с вампиршей. Энергия перетекала через поцелуй медленно. Она отдавала, потому что другого выхода не было.  Элизабет вдохнула. Первый робкий, неуверенный, но настоящий вдох. Грудная клетка приподнялась медленно, с трудом.  Легкие наполнились воздухом с влажным хрипом. Ноздри дрогнули, втянули запах крови. Тело подало первый признак жизни. Фиона потянулась к руке Элизабет. Быстрым движением стянула бриллиантовую перчатку, обнажая кисть, ноготь-лезвие блеснул в свете свечей.  Она приподняла Мортишу, прижимая к себе, открывая доступ к груди. Лезвие полоснуло по коже быстро, без лишней боли. Надрез лег между ребер, чуть выше сердца.  Идеальное место, идеальная глубина. Кровь выступила мгновенно. Темная, густая. Собралась, повисла на коже, дрожа, не решаясь упасть. Фиона поднесла губы Мортиши к своей груди. Кровь коснулась ее рта.  Аддамс вдохнула. Глубоко, жадно, судорожно, как утопающий, которого вытащили из воды. Глаза распахнулись широко, осознанно. Зрачки сузились до точек, вбирая в себя свет.  Она вцепилась в Фиону. Пальцы глубоко впились в плечи, спину, кожу. Ногти оставили длинные царапины, разрывая ткань. Она прижималась всем телом, вжималась, только бы не отпускать источник. И начала пить. Губы обхватили край раны жадно, влажно, с причмокиванием. Язык водил по открытой плоти, собирая каждую каплю, каждую частицу жизни. Она всасывала кровь так, что Фиона поморщилась от ощущения, когда тебя высасывают изнутри. Влажные, хлюпающие, жадные звуки глубокого, ненасытного сосания доносились по комнате. Она давилась, захлебывалась, но не останавливалась. Кровь текла по подбородку, капала на платье, на пол, смешивалась с той, что уже была там. Глаза закрылись от наслаждения, чисто физиологического, животного.  Фиона выдохнула. Длинно, с облегчением, удовлетворением. Мягкая, нежная улыбка тронула ее губы. Она начала гладить Мортишу по волосам. Пальцы медленно, успокаивающе, с лаской перебирали пряди. Но в каждом движении чувствовалось что-то еще.. собственничество, обладание. Черные волосы путались между пальцев, но для Фионы это был символ жизни. Запах ее крови в чужом теле. — Чшш-шш-шшш, — шептала она, наклоняясь к уху. — Не торопись, милая. Вряд ли тебе так уж не терпится очнуться и осознать, что отныне ты — часть меня. — Голос низкий, вибрирующий, проникающий внутрь. — Каждая клетка твоего тела будет помнить мой вкус. Повернулась к Хестер. В тот же момент глаза открыла Элизабет. Вдох — такой же глубокий, судорожный, возвращающий. Грудь вздыбилась высоко, сильно, ломая ребра. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в в ткань одежды Фрамп, в бедра, в реальность, только что вернувшую ее к жизни. Глаза распахнулись, полные голода, того самого, что мучает после воскрешения. Фрамп не отрывалась от поцелуя. Но рука потянулась к перчатке с лезвию. Пальцы сомкнулись на холодной стали, поднесли к другой ладони, и одним быстрым движением полоснула по коже. Глубоко. Кровь выступила мгновенно. Алая, горячая, живая. Собралась в ране, готовая перелиться. Она резко отстранилась. Губы разомкнулись с влажным звуком. Слюна смешалась с кровью, потянулась нитями, разорвалась. Она смотрела в глаза Элизабет, безумные, голодные, не понимающие, где реальность, а где галлюцинация. Графиня зашипела. Клыки выдвинулись рефлекторно, ноздри раздулись, втягивая запах свежей крови. Зрачки расширились. Хестер приложила ладонь к ее рту. Медленно растягивая ухмылку, смотря прямо в глаза.  Заставляя пить.  Холодные губы коснулись теплой кожи, Элизабет дернулась.  Графиня присосалась к руке. Жадно, торопливо. Язык водил по ране, собирая каждую каплю. Тело выгибалось, ерзало, терлось  — все непроизвольные движения, что сопровождают насыщение. Из горла вырывались низкие, вибрирующие стоны, полные наслаждения. Ведьма медленно перевела взгляд на вампиршу и свою дочь. Мортиша все еще пила. Прильнув к груди Фионы, вцепившись мертвой хваткой, не в силах оторваться. Глаза закрыты, лицо расслаблено, на губах — блаженство. Она пила и не могла напиться, потому что внутри была бездна, которую нужно заполнить. — Ты так же становилась? — спросила Хестер. Голос звучал глухо, издалека. Гуд усмехнулась. Коротко, почти беззвучно. В усмешке было воспоминание, ирония. — Мое обращение было приличнее, — сказала она, закатывая глаза от наслаждения. — Без этой вульгарщины.  И без свидетелей. — Она сделала паузу, почувствовав, как клыки Мортиши начинают царапать кожу — первые неуклюжие попытки нового существа понять себя, исследовать свои возможности. Царапины оставляли тонкие полосы, которые тут же затягивались — регенерация работала на полную.  — А твоя дочь, — добавила Фиона, в голосе зазвучала усмешка, — та еще извращенка. Вся в тебя.  Фрамп тяжело выдохнула. Перевела взгляд на Графиню, та все еще пила, все еще не могла оторваться. Глаза закрыты, щеки впали от жадности, руки вцепились в запястье, оставляя синяки.  — А эта похожа на тебя, — тихо сказала Хестер. — В молодости. Такая же ненасытная. Готовая на все, лишь бы я дала.  Пауза.  — Поэтому спасаешь ее? — спросила она, вновь глядя на Фиону. Вампирша кивнула.  Элизабет закашлялась. Звук вырвался из горла не сразу, сначала хрип, бульканье, потом уже кашель, глубокий, выворачивающий наизнанку. Кровь, которой она только что давилась, выплеснулась обратно. Брызги попали на подбородок, на шею, грудь, размазались по коже липкими, теплыми пятнами. Легкие прочищались, возвращаясь к жизни, выталкивая то, что попало в них за минуты смерти. С каждым кашлем изо рта вылетали темные сгустки, падая на щеки. Хестер медленно убрала руку. Ладонь была мокрой от слюны. Пальцы дрожали от перенапряжения, отдачи. Кожа на руке побелела в тех местах, где Элизабет впивалась пальцами.  Вампирша — а теперь уже гибрид, Графиня Элизабет, — возвращалась в сознание. Медленно. Так медленно, что можно было наблюдать каждую стадию и секунду этого возвращения из небытия. Глаза под веками двигались, как во время быстрого сна. Зрачки пульсировали, расширяясь и сужаясь в попытке уловить свет. Веки подрагивали, мышцы сокращались непроизвольно, пытаясь открыться, но мозг еще не давал команды. Пальцы на руках шевелились слабо, неуверенно. Ноги дернулись раз, другой — рефлекторно, проверяя, работают ли. Хестер поднесла ладонь с раной к своим губам. Движение было медленным, ленивым. Язык высунулся, прошелся по порезу — от запястья до середины ладони, собирая собственную кровь, смешанную со слюной вампирши. Рана затянулась под языком мгновенно, края стянулись, кожа срослась, оставив только тонкую белую полоску, которая через секунду исчезла совсем. Хестер облизала губы, смакуя привкус — свой, чужой, металлический вкус. Графиня начала просыпаться. Веки дрогнули, приподнялись, глаза под ними были мутными, затянутыми пеленой. Взгляд блуждал по комнате, ни на чем не фокусируясь. Потолок. Стены. Свечи. Тени. Пол. Все проплывало мимо, не задерживаясь, не складываясь в картинку. Реальность возвращалась кусками.  Хестер, плюнув на ту же руку, замахнулась. Пощечина вышла звонкой, хлесткой. Голова Элизабет мотнулась в сторону. Щека вспыхнула красным — на бледной коже проступил четкий отпечаток ладони.  Графиня поморщилась. Лицо исказилось гримасой непонимания. Брови сошлись на переносице, губы сжались, ноздри раздулись. Она пыталась понять, что произошло, но мозг еще не обрабатывал информацию — только рефлексы, базовые реакции. Фиона усмехнулась. Коротко, беззвучно. Она чувствовала, как гибрид — а точнее, уже Мортиша, — медленно успокаивается в ее руках. Напор уходил. Тело расслаблялось, мышцы теряли напряжение, пульс выравнивался. Она приобняла ее крепче, прижимая к себе, удерживая в кольце рук. Пальцы гладили по спине.  Хестер подняла бровь, глядя на Элизабет. Графиня моргала, пытаясь сфокусировать взгляд. Губы шевелились, беззвучно формируя слова, которые никак не хотели выходить наружу. Язык ворочался во рту, пробуя воздух.  Хестер снова замахнулась. Вторая пощечина вышла не слабее первой. Звук разнесся по комнате, отразился от стен, вернулся эхом. Голова Элизабет мотнулась в сторону.  Графиня простонала. Низко, протяжно, с вибрацией в горле. Глаза налились влагой.  Рука потянулась к лицу. Движение было автоматическим — пальцы сами поползли к глазам. Она хотела потереть, успокоить, снять раздражение, но пальцы уже почти коснулись век, когда Хестер перехватила запястье. Движение было быстрым, жестким, не терпящим возражений. Фрамп взяла свободной рукой кисти рук Элизабет и зафиксировала их у нее над головой, прижав к полу. Гибрид дернулась, пытаясь вырваться. Тело выгнулось, сжались, мышцы напряглись — но сил пока не было. Только слабое, беспомощное шевеление.  — Еще не хватало инфекцию занести, — пробурчала ведьма, нависая сверху. Голос звучал глухо, с хрипотцой усталости. — Ты вся в крови. Руки грязные. Не смей трогать лицо. Потом будешь гнить заживо. — Она приподнялась, перенося вес, и снова замахнулась. Третья пощечина. Графиня простонала громче — от боли, унижения, бессилия, от того, что реальность возвращалась слишком быстро и слишком жестоко. — Да все... все... — забормотала она неслышно, почти беззвучно. Губы едва шевелились, язык заплетался, слова выходили смазанными, невнятными — смесь стона и бормотания. — Хватит... я в сознании... или бейте другую щеку. Хестер закатила глаза. Жест был таким усталым, таким раздраженным.  Размахнулась — медленно, растягивая движение, — и прописала ей.  Снова. С наслаждением. Вампирша резко приподнялась, насколько позволяло положение. Она помотала головой. Морщилась, зажмуривалась, пыталась прогнать туман, застилавший зрение. Медленно, очень медленно, она рассмотрела комнату. Картина складывалась из кусков. Потолок с трещинами. Стены с темными разводами. Пол в лужах крови, больших, темных, отражающих свет догорающих свечей. Догорающие свечи, оплывшие, с длинными языками пламени, которые тянулись к центру комнаты. Тело у стены, мужское, неподвижное.  Фиона с Мортишей на руках. Элизабет смотрела на них долго, очень долго, вбирая каждую деталь. На то, как Фиона держит Мортишу. На то, как Аддамс висит в ее руках, голова запрокинута, рот приоткрыт, на губах запеклась кровь. — А какого черта здесь происходит? — тихо спросила она. — Голос звучал хрипло, надтреснуто. Связки еще не восстановились после смерти, после того, как воздух переставал проходить через них на несколько минут. Она обвела Хестер, сидящую на ней верхом, взглядом. Медленно. Очень медленно. От лица — к шее, к груди, к бедрам, к тому месту, где их тела соприкасались. Взгляд задерживался на каждой детали, на каждом изгибе, на каждой точке контакта. Она вновь перевела глаза на Фиону и Мортишу — и снова на Хестер. Гуд медленно отстранила гибрида от себя. Движение было неохотным, ладони прошлись по спине, по плечам, затылку — прежде чем оторваться. — Поздравляю, — тихо прошептала она. Голос звучал ровно, но в нем слышалось что-то — торжество, удовлетворение, темная гордость создателя, впервые видящего свое творение завершенным. — Вы теперь гибриды. Она наклонилась к лицу Мортиши. К губам, испачканным кровью, ее кровью, еще не успевшей засохнуть до конца. Язык высунулся медленно, лениво. И начал слизывать свою кровь с губ Мортиши. Движения были медленными, неприличными в своей интимности. Язык проходил по нижней губе — от уголка до уголка, собирая темные разводы. По верхней — так же медленно, с нажимом, вдавливаясь в мягкую плоть. По уголкам рта — там, где кровь затекла глубже, куда нужно было проникать кончиком. С каждым движением язык становился все настойчивее. Улыбка не сходила с лица блаженная, извращенная. Глаза блестели в свете свечей, зрачки расширились от удовольствия. Мортиша морщилась во сне. Лицо кривилось, будто чувствовала, что с ней делают, даже в беспамятстве. Брови хмурились, веки подрагивали, губы пытались сжаться, но Фиона не давала — держала подбородок пальцами, заставляя принимать эту ласку. Но Аддамс не просыпалась. Организм переваривал новую кровь, новую силу, новую сущность — и ничто не могло прервать этого процесса. Хестер сидела в ступоре. Она смотрела на эту сцену и не могла пошевелиться. Тело застыло, мышцы окаменели, даже дыхание остановилось. Лицо кривилось в гримасе отвращения, чистой, рефлекторной, той, что бывает при виде чего-то непристойного, чего не должны видеть. Губы сжались в тонкую линию, побелели от напряжения. Брови сошлись на переносице, создавая глубокую складку. Ноздри раздулись, подкатывает тошнота. Графиня нахмурилась. Глаза расширились — зрачки сузились до точек, вбирая изображение. Рот приоткрылся — губы разомкнулись, обнажая клыки, которые выдвинулись рефлекторно. — Может, Вы встанете с меня, — тихо сказала она. Голос звучал низко, с вибрацией, в которой начала прорезаться ухмылка — кривая, злая, голодная. — Чтобы я могла подойти и лично выразить этой женщине свое почтение за возрождение.. моего. Возможно, руками. Возможно, зубами. Возможно, чем-то еще, до чего додумаюсь в процессе. — Она посмотрела на Хестер. Та осмотрела их позу. Она верхом на Элизабет. Ноги по бокам ее бедер, колени упираются в пол. Руки все еще прижимают ее запястья к полу, пальцы сжимают тонкие кости. Близко. Интимно. Двусмысленно до неприличия. Медленно поднялась. Движение было плавным, с расстановкой, она не спешила давать свободу, наслаждалась последним. секундами власти. Встала, поправила волосы. Фиона усмехнулась, коротко, оценив ситуацию.  И тут же Хестер взяла ее за волосы. Пальцы вцепились в пряди у самых корней, без предупреждения. Рванули вверх, заставляя поднять голову, заставляя смотреть в глаза, прервать это непристойное занятие. — Прекращай, — тихо выпалила она. Голос звучал ровно. Она начала поднимать Фиону за локоны — рывками, без жалости, с силой. — Ай... ай, ай, ай... — зашипела вампирша, хватаясь за руку ведьмы, пытаясь ослабить хватку. Голова запрокинулась, шея открылась.  — Да все... отпусти, я поняла... — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.  Тут же медленно поднялась Графиня. Элизабет встала, пошатываясь, хватаясь за стены. Ноги слушались плохо, подкашивались, дрожали.  Но упрямство вело вперед. Она плавно забрала Мортишу с рук Фионы. Движение было осторожным. Руки обхватили тело под спину, под колени, прижимая к груди. Она взяла ее на руки, прижала к себе, осмотрела. Лицо бледное, спокойное, с приоткрытыми губами, с остатками крови в уголках рта, с темными кругами под глазами, которые уже начали светлеть. Дышала ровно, глубоко, спала целительным сном нового рождения.  Элизабет смотрела на нее и не могла оторваться. — Когда она придет в себя? — тихо спросила она. Голос звучал глухо.  Хестер помогла Фионе встать. Рывком, без нежности — просто подставила руку, дала опору, вцепилась в локоть и дернула вверх. Фиона поднялась, пошатываясь, хватаясь за плечо, за ее талию.  Несколько секунд стояла, восстанавливая равновесие, привыкая к вертикальному положению. Грудь вздымалась, дыхание восстанавливалось, силы возвращались медленно, очень медленно. Они переглянулись. Короткий взгляд — и в нем уместилось все. Усталость. Понимание.  — Должна скоро, — тихо выдавила Фиона. Голос звучал глухо, издалека — слишком много сил отдано, слишком много крови потеряно, слишком много магии ушло.  — Организм перестраивается. Гибридное превращение — не быстрый процесс. Это не минуты — это часы. Иногда сутки. Она сильнее нас обеих. Элизабет кивнула, не отрывая взгляда от лица возлюбленной. Прижала ее крепче. Закрыла глаза. В комнате повисла тишина. Гомез приходил в себя медленно. Сознание возвращалось толчками. Сначала он почувствовал пол под собой. Потом запах. Потом звуки.  Он моргнул. Веки двигались с трудом. Глаза сфокусировались не сразу — картинка плыла, распадалась на куски, собиралась обратно. Пятна света. Тени. Силуэты. Гомез моргнул еще раз. И сквозь туман, дезориентацию пробилось одно. Приказ. Тот самый, что вбили в него, пока он был без сознания. Он помнил, что нужно делать. Рука скользнула по полу — медленно, чтобы не привлекать внимания. Пальцы нащупали холодный металл, коснулись гладкой поверхности, сомкнулись на рукоятке. Револьвер. Вес оружия вернул еще немного ясности. Гомез поднял руку. Движение вышло плавным,  незаметным — тело знало, что делать, даже когда сознание еще плавало где-то на грани реальности. Ствол нацелился точно в затылок Хестер. Она стояла к нему спиной. Чуть вполоборота, занятая разговором с Фионой, с Графиней.  Идеальный момент. Палец лег на спусковой крючок. Мышцы сократились в правильной последовательности. Выстрел. Звук разорвал тишину и на мгновение задожило уши. Пуля вылетела из ствола и понеслась прямо в голову Хестер. Расстояние было небольшим. Слишком небольшим. Времени не оставалось совсем. Но время оказалось не нужно. Фиона среагировала раньше, чем звук выстрела достиг ее ушей. Раньше, чем кто-либо в этой комнате понял, что произошло. Ее рука взметнулась вверх в движении, которое невозможно было отследить — настолько быстрым, настолько рефлекторным. Пальцы сомкнулись в воздухе точно в той точке, где через долю секунды должна была оказаться пуля. И поймали ее. Голой рукой. Фиона даже не вздрогнула. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Только легкое, неуловимое движение век. Пуля застыла в ее ладони еще горячая.  Ни крови. Ни раны. Ни даже царапины. Вампирская кожа выдержала удар, не дрогнув. Фиона цокнула языком. Три женщины посмотрели на ее руку. Графиня подняла бровь. Движение было медленным, она давала себе время осознать увиденное. Ее взгляд скользнул с пули в руке Фионы дальше, за спины женщин, в полумрак, где на полу, прислонившись к стене, сидел Гомез. С револьвером в руке. Он уже целился снова. На этот раз — в Фиону. — Аккуратнее, — тихо сказала Элизабет. Она рванулась вперед. Но Гомез нажал на спуск раньше. Второй выстрел прозвучал так же оглушительно, как первый. Пуля понеслась прямо в лицо Фионы. В сантиметры, которые даже вампирская скорость могла не успеть преодолеть. В то мгновение, когда мышцы только начинали получать сигнал к движению. Успела. Хестер. Ее рука взметнулась и пуля застыла в воздухе. Прямо перед лицом Фионы. В сантиметре от переносицы. Замерла, удерживаемая невидимой силой.  Фиона смотрела на пулю. Медленно, очень медленно перевела взгляд с застывшего кусочка свинца на лицо Хестер. — Какого черта.. — прошептала она одними губами. Звук едва вырвался из горла — тихий, хриплый.  Она посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, чьи поступки никак не укладываются в привычную картину мира. В уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. Кривую. Насмешливую. Она толкнула Хестер локтем. Движение вышло легким.  — Ты спасла меня, — усмехнулась Фиона. Голос звучал низко, с хрипотцой. Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Хотя недавно чуть не убила. Фрамп дернула рукой. Короткое, резкое движение — и магия послушно отбросила пулю в сторону. Та звякнула об пол, покатилась, описывая неровные круги, и исчезла в темноте.  Хестер коротко глянула на нее. — Чш, — шикнула она. Звук вырвался резкий, злой. — Сейчас не до этого. Она повернулась к Графине. Элизабет стояла в нескольких шагах, прижимая к себе Мортишу. Хестер осмотрела их долгим, внимательным взглядом. — Позаботься о ней, — сказала она. Голос звучал ровно, без эмоций. Понимание, что сейчас это единственно возможный вариант. Она сделала паузу. Перевела взгляд на Гомеза. Он все еще сидел на полу — с револьвером в опущенной руке, с пустым взглядом, устремленным в никуда. Похоже, магический приказ истощился, израсходовал себя в двух выстрелах. Теперь он просто сидел, не понимая, где находится и что только что сделал. Затем на Фиону.  — Мы подойдем позже, — закончила она. — 1926 год.  Лос-Анджелес задыхался в летнем зное. Но они были далеко от города — где-то на окраине, где начинались леса, где старые парки хранили прохладу прошлого века и тайны, о которых не принято было говорить. Элизабет шла чуть позади, отставая с вызывающей небрежностью молодости, которая еще не научилась ценить время. Черное платье — то самое, в котором она появлялась на премьерах в этом сезоне, — облегало фигуру с откровенностью. Тончайший шелк-шифон струился по бедрам, ниспадал мягкими складками к щиколоткам, открывая изящные лодочки на невысоком каблуке, перепачканные пылью проселочной дороги. Глубокое декольте обрамляла гипюровая вставка — тонкое кружево, сквозь которое угадывалась бледная кожа с голубоватой сеткой вен. Рукава собирались у запястий, переходя в длинные перчатки из матового шелка — они доходили почти до локтя, плотно облегая тонкие руки. Волосы были уложены в сложную прическу: волны, спадающие на одну сторону, открывали длинную шею с ниткой жемчуга. Тонкие брови подведены углем, губы накрашены темно-вишневой помадой.  Фиона шла впереди, задавая ритм, не оглядываясь.  На ней было платье, которое могло бы сойти за материнское — и в то же время разительно отличалось, как отличается опыт от наивности, власть от каприза. Тот же черный цвет, та же длина в пол, но крой был строже, элегантнее. Платье из тяжелой тепни облегало фигуру плотно, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию, но не позволяя себе лишнего — в этой сдержанности чувствовалась такая сила, что у Элизабет перехватывало дыхание. Вырез был скромнее — только намек на декольте, тонкая полоска бледной кожи над кружевной вставкой. Рукава длинные, до запястий, с небольшими разрезами, открывающими перчатки — черные, длинные, выше локтя, из тончайшей лайковой кожи. На голове — крошечная шляпка, закрывающей глаза, делающей взгляд еще более недоступным. В руке — зонтик-трость из черного шелка с костяным набалдашником.  Со стороны они действительно выглядели как мать и дочь — одинаковые, и в то же время разные. Одна — только входящая во взрослую жизнь, еще не познавшая настоящей боли. Другая — уже прожившая несколько жизней.  — Не отставай, — бросила Фиона через плечо. Голос звучал ровно, с легкой насмешкой. — На этом солнце даже бессмертные горят. Элизабет тяжело выдохнула. Звук вышел длинным, полным театрального раздражения. Она ускорила шаг, догнала Фиону и встала под зонт — почти касаясь плечом, прижимаясь.  Близость обожгла. Фиона пахла чем-то пьянящим, что заставляло сердце биться чаще. Элизабет вдохнула этот запах глубже, чем следовало, и тут же пожалела об этом. — Далеко еще? — спросила она, в голосе зазвенели капризные нотки, за которыми она прятала смущение. — Пот уже из вагины течет.  — Фраза прозвучала вызывающе специально, чтобы шокировать, чтобы показать, что она не боится. Но она психовала — это читалось в каждом движении.  Они вошли в парк. Густые ветви вековых дубов смыкались над головой, создавая живой тоннель, в который солнечный свет проникал только редкими пятнами. Фиона сложила зонт. Движение было плавным. Черный шелк послушно собрался в складки. Она шла вперед, уверенная, что Элизабет последует за ней. Графиня нахмурилась. Остановилась. Посмотрела на спину Фионы долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались подозрение, страх и то особое, болезненное притяжение, которое она отказывалась признавать даже себе. — Если Вы задумали избавиться от меня, чтобы получить деньги Вашего сына в одиночку, — начала она, голос зазвучал низко. — То не надейтесь, что я не буду кусаться. — Клыки выдвинулись мгновенно. Глаза вспыхнули. Тело напряглось, готовое к прыжку.  Фиона рассмеялась. Смех был тихим, мелодичным, ласковым.  Один легкий взмах руки. Элизабет даже не поняла, что произошло. Просто в следующее мгновение она уже летела по воздуху, кувыркаясь, теряя ориентацию в пространстве, чувствуя, как ветер свистит в ушах.  Удар о землю выбил воздух из легких. Боль вспыхнула в спине, в локтях, в коленях — острая, отрезвляющая, возвращающая в реальность. Элизабет приподнялась, опираясь на руки, чувствуя, как пыль и мелкие камешки впиваются в ладони, как кровь течет из разбитой губы, смешиваясь с помадой. — Сука... — прошептала она, сплевывая пыль.  Фиона появилась сзади. Ее рука легла на плечо вампирши. Легко, но пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно, обозначая власть, обозначая контроль. — Не груби, — сказала Фиона, наклоняясь к самому уху. Голос звучал низко, с вибрацией, от которой по коже бежали мурашки. — Из твоих уст это звучит... забавно. Она помогла Элизабет встать. Взяла за плечо, приподняла, поставила на ноги. Движения были спокойными, уверенными. Графиня выдернула руку. Резко, грубо. Отшатнулась, едва не упав снова. Начала поправлять платье — трясущимися руками, сбиваясь, путаясь в складках. Отряхивала пыль с подола, с рукавов. Она не заметила статую. Фмона стояла неподвижно, глядя куда-то вперед, мимо Элизабет. Взгляд ее был странным — отсутствующим и в то же время невероятно сосредоточенным. Таким взглядом смотрят на прошлое. Элизабет проследила за ее взглядом. И застыла. Статуя возвышалась в центре небольшой поляны — бронзовая, темно-зеленая от патины, покрытая пятнами лишайника, но от этого не менее величественная. Мужчина. Высокий, статный, с идеальной фигурой. Мускулистые руки, развернутые плечи, гордая посадка головы. Лицо — то самое, которое она видела на сотнях фотографий, в десятках фильмов, в своих собственных мечтах, в тех потаенных уголках души, куда не пускала никого. Рудольф Валентино. Ее первая любовь. Великий актер. Легенда. Бог немого кино, чья смерть несколько месяцев назад потрясла мир. Мертвый — но здесь, в этом забытом парке, стоял бронзовый, вечный, прекрасный. — Рудольф? — тихо прошептала Элизабет одними губами. Голос не слушался. Воздух застревал в горле, не желая проходить дальше. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле.  Злость пришла мгновенно. Элизабет резко повернулась к Фионе. Клыки выдвинулись снова — длиннее, острее, чем в первый раз. — Откуда Вы узнали? — голос дрожал от ярости, срываясь на шипение. — Кто посмел рассказать Вам? Она захлебнулась словами. Слишком много эмоций. Слишком много боли. — Вы специально привели меня сюда. Знали. Она рванулась вперед. Фиона закатила глаза. Жест был коротким, скучающим — так взрослые реагируют на детские истерики, которые видели уже тысячу раз. Один небрежный взмах пальцами.  И Элизабет застыла. Тело перестало слушаться в ту же секунду. Мышцы окаменели.  Элизабет дернулась. Раз. Другой. Третий. Бесполезно. Магия держала крепко, не отпускала, не давала даже пошевелиться.  Она смирилась. Фиона выдохнула. Длинный, медленный выдох. Усталость от этой сцены, раздражение от глупости. Она сделала шаг к Элизабет. Медленно. С грацией, которая была у нее всегда. Подошла вплотную, так близко, что между их телами не осталось расстояния. Рука поднялась. Пальцы коснулись волос Элизабет.  И начали поправлять. Медленно. Тщательно. С материнской заботой, от которой у Графини по коже побежали мурашки. Пальцы заправляли пряди за уши, расправляли локоны, убирали пыль. Движения были ритмичными, успокаивающими.  Элизабет не могла пошевелиться, но могла чувствовать. Чувствовать эти прикосновения. Чувствовать близость Фионы. Гуд улыбнулась. Улыбка была мягкой, нежной, такой Элизабет не видела у нее никогда. Губы разомкнулись, обнажая.. Клыки. Длинные, острые. Такие же, как у нее самой. Но у ведьмы. У женщины, которая только что швыряла ее магией. У той, в ком текла кровь двух вечностей. Вампирша опешила. Мысли заметались в голове. Ведьма и вампирша? Как это возможно? Такое же существо, как она сама — но сильнее. Намного сильнее. Старше. Опаснее. — Я вижу вопросы в твоих глазах, — тихо начала Фиона. Голос звучал мягко, ласково.  — Начнем с первого урока. Она замахнулась. Пощечина вышла звонкой, хлесткой, отрезвляющей. Голова Элизабет мотнулась в сторону, щека вспыхнула красным, на глазах выступили слезы — от боли, унижения.  — Я сказала — не груби. Фиона наклонилась ближе. Их губы почти соприкоснулись. Расстояние в несколько миллиметров. Элизабет чувствовала ее дыхание — теплое, с привкусом вина и табака. Чувствовала запах — терпкий, пьянящий, проникающий в самую душу. — Второе, — продолжила Фиона, глядя прямо в глаза. — Мне не нужны деньги моего сына. Он — моя кровь. А в тебе сейчас мой внук.  Элизабет отвела взгляд. Не могла смотреть в эти глаза. Свекровь знала. Фиона нахмурилась. Пальцы сжались на подбородке вампирши, требовательно, не оставляя выбора. Заставили повернуть голову, посмотреть в глаза.  — Да, я специально привела тебя сюда, — прошептала она, почти касаясь губами губ Элизабет. Каждое слово обжигало. — Но не для того, чтобы издеваться. Пока что.  — Пауза повисла в воздухе тяжелая, вязкая, наполненная недосказанностью. Графиня чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как тело предает ее, реагируя на близость так, как не должно было реагировать. — Валентино... — Фиона протянуло имя. — И мой создатель. Она отпустила подбородок Элизабет. Магия исчезла так же внезапно, как появилась — тело снова стало слушаться, мышцы расслабились, но Элизабет не двигалась. Не могла. Не хотела. Фиона изящно пожала плечами.  — Забавно, правда? Какими странными путями связывает судьба. — Вампирша смотрела на нее. В глазах шок, непонимание. — Но Вы превратились раньше меня, — тихо прошептала она, голос ее звучал хрипло, надтреснуто. — Намного раньше. — Верно, — кивнула Фиона. Она подошла ближе. Вплотную. Так близко, что Элизабет чувствовала тепло ее тела. Грудь Фионы касалась ее груди. Бедра соприкасались. Дыхание смешивалось. Рука гибрида поднялась. Коснулась щеки вампирши — там, где только что горел след от пощечины. Погладила медленно, нежно. Пальцы скользили по коже, изучая, запоминая, вбирая в себя каждую черточку. Большой палец провел по скуле — от виска к подбородку. По губам — нижней, верхней, снова нижней. Стер остатки помады, размазал кровь из разбитой губы. Другая рука скользнула к талии. Коснулась ткани платья. Легла на изгиб бедра уверенно, по собственнически. Пальцы сжались, вминая ткань, чувствуя под ней тело. Фиона дернула ее на себя. Резко, властно, прижимая. Их тела соприкоснулись.  — А так как Валентино больше нет, — тихо сказала она, глядя в самую глубину глаз девушки, — ты принадлежишь мне. — Через несколько часов две женщины оказались в номере Мисс Гуд.  Время потеряло значение. Хестер переоделась в черные широкие брюки с высокой талией и свободный шелковый топ того же цвета. Мягкая ткань струилась по телу, не обтягивая, не сковывая, позволяя мышцам наконец расслабиться после часов чудовищного напряжения. Волосы она собрала в небрежный пучок на затылке.  Несколько прядей выбились, упали на шею. Никаких украшений. Только ткань, тишина и вымотанная до дна душа. Фиона надела короткое черное платье. Тончайший шелк облегал бедра с текучей податливостью, которая заставляла взгляд задерживаться на изгибах дольше положенного. Спускался по ногам, останавливался на середине бедра. Тонкие бретельки держались на плечах с вызывающей ненадежностью — казалось, одно неосторожное движение, и все окажется на полу. Никакой обуви, босые ступни на ковре, пальцы с идеальным педикюром.  Фиона подошла к мини-бару. Движения были спокойными, ленивыми.  Она не торопилась, не суетилась.  Она взяла бутылку красного вина, дорогого, выдержанного, и открыла с тихим хлопком пробки. — Нам обязательно держать его здесь? — бросила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, буднично, как будто речь шла о забытой на стуле одежде, а не о мужчине, забившемся в угол. Она разлила вино по бокалам.  Фиона села в кресло напротив Хестер. Опустилась в него, поджала под себя ноги. Обхватила бокал тонкими пальцами, сделала маленький глоток. Смотрела на Хестер поверх ободка бокала. Фрамп не смотрела на Фиону. Ее взгляд был устремлен в угол комнаты, туда, где на полу, привалившись к стене, сидел Гомез. Он не двигался. Вообще. Даже не моргал, кажется. Просто сидел, уставившись в одну точку перед собой, и тихо дышал.  Она размышляла. О том, что делать с бывшим мужем собственной дочери. Видела проблему, которую нельзя было решить просто. — После такого люди не возвращаются, — тихо прошептала она. Голос звучал глухо, надтреснуто — усталость брала свое, пробивалась сквозь любые попытки держаться. Фиона протянула ей бокал. Та приняла его, не глядя. Пальцы сомкнулись на ножке автоматически.  Она подняла глаза на Фиону. — Может, упрятать его в клинику, — тихо спросила вампирша, делая глоток, — и сделать вид, что ничего не было? — Голос звучал ровно.  Ведьма усмехнулась. Звук вырвался тихий, беззвольный.  — Вроде осталась без способностей, — сказала она, в голосе зазвучала та особенная, подкалывающая интонация, — а мысли до сих пор читаешь. Она сделала глоток. Вино обожгло горло — терпкое, насыщенное, с долгим, чуть горьковатым послевкусием. Поставила бокал на столик между ними. Фиона хмыкнула. И поставила свой бокал, повторив движение. Потянулась к пачке сигарет, лежавшей на столике.  Движения были спокойными, выверенными. Тонкие пальцы скользнули внутрь пачки, достали зажигалку. В полумраке блеснули инициалы, выгравированные на металле. Достали сигарету.  Вампирша зажала фильтр губами. Губы сомкнулись на белой бумаге, оставляя легкий влажный след. Пальцы черкнули зажигалкой — раз, другой, третий — пока не высекли ровное, спокойное пламя. Огонек на секунду осветил ее лицо снизу, делая черты резче, скулы острее, глаза глубже. Хестер смотрела. Не отрываясь. Взгляд скользил по лицу Фионы, по ее губам, пальцам. По ключицам. По тонким бретелькам платья, которые, казалось, вот-вот соскользнут с плеч.  Гуд затянулась. Дым втянулся глубоко, задержался на несколько долгих секунд — и вырвался наружу медленной, тягучей струей. Положила зажигалку на столик. Зажала сигарету средним и указательным пальцами.  — Будешь? — тихо спросила она, выдыхая очередную струю дыма. Пачка сигарет лежала у нее на коленях.  Фрамп протянула руку. Движение было автоматическим, прося. Фиона покачала головой. Медленно. Отрицательно. Взгляд стал темнее, в нем появилось что-то, от чего у ведьмы внутри все сжалось. — Как тогда, — тихо прошептала вампирша. Голос упал почти до шепота.  — Хочешь? Ведьма замерла. Пальцы дрогнули, сжались в кулак, медленно опустились на колено. Хестер сглотнула — движение кадыка, сухость в горле, внезапно пересохшие губы. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Усмехнулась. Коротко, нервно, почти растерянно. Это шутка. Надеюсь, что это шутка. — Я серьезно, — прямо сказала Фиона. Голос стал тверже, в нем появились металлические ноты — те самые, которые не оставляют пространства для сомнений. Она снова затянулась — глубоко, смакуя, позволяя дыму заполнить легкие, позволяя паузе растянуться до предела. Другой рукой Фиона поманила ее. Короткое движение пальцем — иди сюда. Жест, который она делала тысячу раз, и каждый раз Хестер подчинялась. Каждый раз. И задрала платье. Чуть-чуть. Совсем немного. Но достаточно, чтобы другая увидела: подол пополз вверх по бедрам, открывая кожу. Она раздвинула ноги лениво, но с вызывающей откровенностью.  Шелк скользнул по бедрам с тихим, интимным шорохом. Хестер подняла голову. Откинулась на спинку кресла, запрокинув шею, глядя в потолок. Думала. Просчитывала. Взвешивала. Сердце колотилось в висках. Разум кричал: «Не надо». Тело молчало.  Пару минут тишины.  Она медленно поднялась. Движение было плавным, невесомым. Мышцы работали плавно, без рывков.  Тело знало, что делает, даже когда разум еще колебался. Обогнула столик, позволяя Фионе видеть каждое движение, каждое сомнение, написанное на лице. Подошла. Встала между раздвинутых ног Фионы. Близко. Очень близко. Фиона смотрела на нее снизу вверх. В глазах — удовольствие. Предвкушение. Нежность. Странная, извращенная, почти забытая, но настоящая. Нежность, которую позволяла себе только в такие моменты и только с ней. Она выдохнула дым через нос, две тонкие струйки, поползшие вниз. И начала улыбаться. Уголки губ поползли вверх, обнажая края клыков, обнажая ту особенную усмешку, от которой у Хестер всегда подкашивались колени. Всегда. С первой их встречи. Через все ссоры, через все предательства, через все годы ненависти — эта усмешка действовала на нее безотказно. Фрамп медленно опустилась на колени. Движение было плавным. Колени коснулись пола. Она оказалась прямо перед Фионой. Интимно. Уязвимо. Фиона погладила ее по волосам. Движение было медленным, нежным — пальцы скользнули по голове, по затылку, по шее, зарылись в волосы, сжали их у корней. Легко. Но собственнически. Так гладят только то, что считают своим. Так касаются только того, что принадлежит тебе по праву — по праву прошлого, по праву близости, по праву тех ночей, что они провели вместе. Пальцы сжались чуть сильнее — предупреждение, обещание, приглашение. Фиона приблизилась. Ее лицо оказалось совсем рядом — в нескольких сантиметрах. Глаза смотрели прямо в глаза Фрамп.  — Все еще моя послушная девочка, — тихо прошептала она. Голос звучал низко, вибрирующе — комплимент, который был одновременно и оскорблением, и признанием, и напоминанием о том, кем они были друг для друга. Она затянулась. Сигарета тлела между пальцев, дым втягивался глубоко, наполняя легкие, нагревая горло. Хестер приоткрыла рот. Губы разомкнулись почти рефлекторно — тело помнило. Тело знало. Тело не спрашивало разрешения. Язык дрогнул, коснулся нижней губы, смачивая ее в предвкушении. Дыхание участилось, стало поверхностным, прерывистым. Фиона коснулась ее губ. Сначала просто контакт. Губы Фионы были мягкими, теплыми, с легким привкусом табака и вина. Они скользнули по губам Хестер, дразня, исследуя, вспоминая. Потом — глубже. Поцелуй вышел медленным, тягучим. Фиона не торопилась — она смаковала каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый вздох. Она передавала дым через рот — горячий, терпкий, обжигающий. Дым перетекал из ее легких в легкие Хестер плотной струей, заполняя их.  Хестер вдохнула. Глубоко, жадно. Дым заполнил легкие, обжег горло, закружил голову. Губы не размыкались. Вдыхали одно и то же. Выдыхали в унисон. Языки встретились — легкое, скользящее касание, от которого пробежала дрожь. Фиона отвела голову ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза Хестер — мутные, расширенные. Зрачки заполнили почти всю радужку, оставив только тонкую кайму. Губы припухли, блестели влажно в свете лампы. Затянулась.  И снова прильнула к ним. Снова передала дым. Медленно. Глубоко. Полно. На этот раз дольше, настойчивее — Фиона не отпускала, держала губы Хестер в плену своих губ, пока последние остатки дыма не перетекли из легких в легкие. — Прошло еще несколько часов. За окнами давно рассвело. Графиня сидела на краю кровати и смотрела на спящую Мортишу. Она тщательно отмыла ее, смывая кровь теплой водой с мягким мылом. Пальцы скользили по бледной коже, безвольно лежащим вдоль тела. Потом переодела. В длинную черную ночную рубашку из тонкого шелка. Ткань скользнула по телу Мортиши, обтекая его, принимая форму. Графиня заправила выбившиеся пряди за уши, поправила воротник, расправила рукава.  Отмыла себя. Стоя под горячими струями воды, смотрела, как розовая вода уходит в слив, унося с собой остатки ночи. Терла кожу жесткой мочалкой, будто пыталась стереть не только грязь, но и воспоминания. Будто можно было отмыться от того, что она видела. Теперь она сидела на краю кровати в коротком белом шелковом халате, небрежно запахнутом на груди, и смотрела на Мортишу. Та лежала на спине, раскинув руки, посапывая во сне. Дышала ровно, глубоко — тем особенным, целительным сном, который следует за превращением. Грудная клетка равномерно поднималась и опускалась под тонкой тканью. Губы чуть приоткрыты. Ресницы отбрасывают тени на бледные щеки. Графиня смотрела и не могла насмотреться. Вглядывалась и искала изменения. Искала то новое, гибридное, что теперь навсегда поселилось в этом теле. — Я скучаю, — тихо прошептала она. Голос прозвучал глухо, надтреснуто. Она протянула руку. Пальцы коснулись волос Мортиши, провели по прядям, от корней до самых кончиков. Черный шелк струился между пальцев, путался, цеплялся за кожу. Движения были медленными, ритмичными — успокаивали ее саму не меньше, чем могли бы успокоить Мортишу. Пальцы скользнули ниже. Коснулись подбородка — легонько, кончиками. Кожа была теплой. Графиня приподняла лицо Аддамс чуть вверх, открывая доступ к губам. И поцеловала. Касание губ, просто надежда. Губы Мортиши были мягкими, податливыми, чуть припухшими после превращения. Графиня задержалась на них на секунду — и уже собиралась отстраниться, когда почувствовала ответ. Мортиша открыла глаза. Резко. Мгновенно. Без той плавности, с которой просыпаются обычные люди. Веки распахнулись, и темные глаза уставились прямо на Графиню. Руки взметнулись. Обхватили Элизабет за шею, прижали к себе. Мортиша вцепилась в нее мертвой хваткой, вжимаясь всем телом, отвечая на поцелуй.  Графиня нахмурилась. Движение было рефлекторным. Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо Мортиши, чтобы заглянуть в ее глаза. — Ты... почему проснулась? — тихо спросила она. Голос звучал хрипло, с нотками удивления и виноватой интонации.  Мортиша посмотрела на нее.Взгляд был ясным, осознанным — ни следа сонной мути, ни тени дезориентации. Только чистое, кристальное понимание происходящего.  — Ты же меня поцеловала, — буднично сказала она. Голос звучал ровно, спокойно. Как будто не было ничего странного в том, чтобы проснуться от поцелуя и сразу же обнять в ответ.  Графиня усмехнулась. Короткий, нервный смешок — смесь облегчения, удивления.  — Ты помнишь что-нибудь? — спросила Элизабет. В голосе появились осторожные нотки.  Аддамс задумалась. Глаза на мгновение стали отсутствующими — она копалась в памяти, перебирала обрывки воспоминаний, искала хоть что-то, за что можно зацепиться. Белый шум. Ничего. Она покачала головой. Она не помнила. Вообще ничего. — Что-то произошло? — тихо спросила она. Она перевернула Элизабет на спину. Одно мгновение — и они поменялись местами. Графиня оказалась прижатой к кровати, а Мортиша нависла над ней, утыкаясь лицом в шею. Запах ударил в нос. Густой, терпкий, пьянящий. Запах крови. Не просто крови — крови Графини. Той самой, что текла в ее жилах, той самой, что была смешана с магией, с силой, с бессмертием. Запах ударил прямо в мозг, минуя все фильтры, все барьеры, всю логику. Зрачки Мортиши сузились до точек. Мгновенно. Рефлекторно. Тело среагировало быстрее, чем сознание успело понять, что происходит. Мышцы напряглись, поза изменилась, и вот она уже нависает над Графиней, прижимая ее запястья к кровати.  Клыки выдвинулись из десен. Длинные, острые, голодные. Челюсти разжались в беззвучном шипении, которое вырвалось из горла само.  — Какого черта.. — прошептала Мортиша одними губами. Она замотала головой — резко, почти судорожно. Пыталась прогнать наваждение, пыталась убрать клыки, убрать голод, убрать это чудовищное, всепоглощающее желание, которое вдруг проснулось в ней. Не получалось. Тело не слушалось. Инстинкты оказались сильнее воли. Графиня рассмеялась. Тихий, вибрирующий смех.  — Мы теперь гибриды, ведьмочка.