Жар Крови

Хестер стояла перед зеркалом в ванной, одетая лишь в черный шелковый халат. Кончиками пальцев поправила волосы, заправив тяжелую прядь за ухо, открывая шею.  На бледной коже темнели пятна: там, где губы сжимались слишком жадно, там, где зубы входили в плоть. Фрамп провела пальцами по краю самого глубокого укуса на изгибе шеи, ощущая под подушечками легкую припухлость и тянущую боль. Она цокнула языком, оперевшись ладонями о столешницу, вжимаясь. Голова опустилась, волосы упали вперед, закрывая лицо.  — Черт, — прошептала она.  Дверь открылась без стука. Фиона вошла в ванную. Обнаженное тело двигалось в такт шагам, бедра раскачивались медленно. В правой руке она держала тушь, помаду и черный карандаш для глаз. Она остановилась рядом, ладонь тут же опустилась на ягодицу ведьмы.  Легкий, шутливый шлепок, но с той фамильярностью, которая возможна только между теми, кто слишком хорошо знает друг друга.  Хестер вздрогнула. Тело отозвалось раньше, чем разум успел обработать прикосновение. Мышцы напряглись на секунду и снова расслабились.  Фиона улыбнулась. Мягко, нежно. Она тихо рассмеялась — гортанно, с вибрацией в горле, этот смех заставил Хестер поднять голову и посмотреть в зеркало на их отражения. — Не дуйся, — протянула Фиона, открывая тушь и положив остальную косметику на столешницу. — Заживет. — Она принялась красить ресницы. Щеточка скользила от корней к кончикам. Фрамп смотрела на нее в зеркало. Пальцы сами потянулись к поясу халата, затянули узел туже.  — Куда ты собралась? — спросила она, голос прозвучал хрипло. Пришлось прокашляться, чтобы вернуть твердость. Вампирша усмехнулась, не прерывая своего занятия. — Скоро полдень, — ответила она, бросив быстрый взгляд на Хестер, задержавшись на следах, которые сама же и оставила, на мгновение брови сошлись на переносице. Но тут же взгляд вернулся к зеркалу.  — Поспи, — сказала Фиона. — Выглядишь так, будто тебя пытали всю ночь. — Она сложила губы трубочкой, сдерживая смех, но плечи слегка дрогнули. Фрамп подняла бровь, покачав головой. — Как я могу быть уверена, что ты не наделаешь глупостей? — тихо спросила она. — Стоит мне закрыть глаза, как ты уже создаешь еще одну проблему.  — Она облокотилась предплечьями на столешницу, выгнув спину. Оперевшись локтями, ладони закрыли лицо, пальцы вжались в виски. Гуд закончила с ресницами, положила тушь. Скользнула взглядом по спине Хестер, по изгибу.  — Из нас двоих мамочкой пока была только я, — тихо усмехнулась она, подойдя сзади. Встала вплотную, ладони легли на талию ведьмы, чувствуя под тканью напряженное тело. — Так что тебе не обязательно постоянно за мной наблюдать, отдохни, — прошептала Фиона, наклоняясь к самому уху. — Побудь и на этот раз послушной девочкой. — Пальцы ее сжались чуть сильнее.  — Будь я мужчиной, — продолжила Фиона, и насмешка в голосе стала еще более откровенной, — было бы поудобнее. Правда? — Хестер выдохнула, долго, со свистом.  — Усмири свой пыл, — сказала она, кладя руки на столешницу. — Похоть.. Твоя лучшая черта — она же твоя погибель. — она замялась. — И мое влечение к тебе всегда было моим проклятием. Ты это знаешь. — Фиона улыбнулась. — Мне нравится, как ты это ненавидишь, — прошептала она, — и как любишь одновременно. — Ее руки скользнули с талии на бедра, пальцы вжались в ткань, сжали сильно, уверенно, так, что Хестер невольно подалась назад. — Не волнуйся, — сказала вампирша, голос стал спокойным. — Я лишь проверю, как там наши гибриды.  Монолог 1 Автор сегодня изволила поплакать над страницей. Умилительно. Но я не разделяю этой склонности к публичной исповеди, однако хочу поддержать тенденцию монологов. Джеймс, Хестер… почему бы и мне не присоединиться? Разбавлю обстановку. Нытье оставлю тем, кто лишь постоянно объясняется перед ублюдками, а не прогибает их. Что я понимаю о морали? С годами… она исчезла. Мораль — это инструкция для тех, кто боится последствий. А когда ты сама становишься последствием, ты перестаешь спрашивать «хорошо ли это». Ты спрашиваешь: «достаточно ли это эффектно?» Меня обвиняют в отсутствии принципов. Хотя даже у меня есть одно правило: я делаю только то, что укрепляет мою власть над тем, что я считаю своим. А своим я считаю все, что способна удержать. Некоторые удивляются, читая, как меня раскрывают. А вы, дорогие мои, вообще смотрели на метку возрастного ограничения? Зачем вы полезли туда, где взрослые играют без правил, а потом изображаете святое негодование? Я могла бы сказать: «так делать не нужно». Но это слова автора, не мои. Автору виднее, она воспитывает. Мне же… мне плевать. Правда. Потому что истинное воспитание — это не запреты. Это когда человек сам приходит к нужному выводу, думая, что это его собственная мысль. И это, особенно, зная, как я воспитываю. Не переживайте, сына я так не терзала. Как — «так»? Узнаете позже. Позже вы поймете, что воспитание — это не формирование, а кропотливое разрушение в человеке всего, что может стать для него опорой вне вас. А затем вы даете ему новую опору — себя. И он благодарен. Это не насилие. Я лишь строю мир, где моя воля течет по чужому телу, не встречая сопротивления. Сегодня я расскажу вам, что вас ждет дальше. Я не скупа на планы. У меня их всегда три, и два из них — ложные. Настоящий план не высказывают вслух. Его вынашивают. Но кое-что я вам подарю: вы увидите, что все, что казалось случайностью, было частью. Все равно все будет так, как скажу я. А вы можете продолжать верить в мораль. Это придает смысл вашей короткой жизни. У меня же, к вашему сведению, есть вечность, я и мой ум. И это единственная святая троица, которой я поклоняюсь. (Личные записи, страница ???, текст 1) Что вы знаете о морали? Я часто думаю о ней. О том, откуда она вообще берется. Нам говорят: это внутренний компас. Но если покопаться — это просто голоса всех, кто когда-то сказал "так надо". Мы присваиваем чужое и называем своим. Удобно. Люди скажут то, что принято говорить. То, за что их похвалят, погладят по головке и назовут хорошим человеком. Вы хоть раз в жизни сказали что-то, за что вас могли возненавидеть? Сказали, только потому что это правда? Нет. Не все. Но каждый твердит: будь собой. Смешно. Как будто это так просто — быть собой в мире, где тебя с детства учат быть удобным. Где правду называют грубостью, а молчание — мудростью. Где честность стоит тебе отношений, а ложь — только сил. Все слишком заняты строительством идеального образа в чужих глазах. Продают себя за улыбки. За принятие. За тепло. Что останется?  Пустота.  Знаете, я обычно говорю то, что думаю. Просто не умею иначе. Люди бегут от этого. Потому что правда жжет. Потому что глядя на меня, они видят себя — настоящих. И это зрелище им не нравится. Все смотрят с укором. Им нужна не я, им нужен кто-то, кто будет кивать и соглашаться. К слову, со временем и я научилась молчать. Молчание избавляет от необходимости объяснять. Просто молчать и смотреть, как все боятся себя. Я не виновата, что некоторые не выносят собственного отражения. Сейчас я снова говорю, ведь это искусство. А искусство — единственное место, где правда имеет право на форму.  И иногда мне кажется, что каждый из нас — это просто набор цитат значимых для нас людей. Мы говорим их голосами. Думаем их мыслями. А где мы сами? Где тот момент, когда ты останавливаешься и спрашиваешь: а я так думаю? Или меня так научили? А вы существуете? Или вас нет? Прежде чем продолжить, спросите себя: это действительно ваши мысли или вы просто к ним привыкли?  Не отвечайте. Я не жду ответа. Мне просто интересно — вы вообще слышите этот вопрос? Или сработал очередной фильтр, и вы уже подбираете слова, которые я хочу услышать? Что для вас любовь? Чем она отличается от одержимости? 1.Любовь - это когда ты чувствуешь сердцем и душой, когда ты действительно счастлив с человеком, это когда вы смотрите друг на друга не в розовых очках, вы видите проблемы и делаете всё, чтобы были счастливы вдвоем, когда иногда готовы поставить свои хотелки или что то подобное на второй план. когда ты в первую очередь чувствуешь свободу с этим человеком. это когда обсуждая проблемы вы видите решение и идете к нему, а не просто ставите цель и забываете. это когда даже обычные слова значат многое и вы уверены в своем партнёре. когда делаете, на первый взгляд, незначительные действия, которые приносят вам счастье. даже самая банальная уборка вместе или готовка, покупка какой то мелочи, о которой упоминал партнёр. и особенно когда вы готовы пройти действительно самые сложные испытания или даже принять какое то очень серьезное решение, которое может немного сбить из колеи. когда к первому за помощью вы идете к партнеру. любовь - это когда готов принять человека любым, а не идеальную картинку. проще говоря, любовь - это глубокое чувство, основанное на принятии, уважении и желании блага другому человеку, любовь дает человеку крылья и внутренний покой.  одержимость - это клетка, в которой сидят двое: один заперт внутри, а другой судорожно держит ключ. в любви мы видим реального человека с его достоинствами и недостатками и выбираете быть с ним. когда ты одержим человеком ты будешь зациклен на нем, так сильно, что иногда это может свести с ума. когда не наслаждаетесь общением, а всё время ищете признаки того, что вас разлюбили, что вам изменили, везде и в каждом слове ищите подвох. вы не замечаете, что партнеру с вами плохо, или что он прямо говорит о нежелании общаться. и каждое сказанное слово о проблеме или не комфорте будет просто белым шумом.  2.любовь - это преданность, честность , поддержка, забота, взаимопонимание, умение радоваться за партнера , при этом не теряя себя, как личность. одержимость - понятие более болезненное , неадекватная привязанность к кому-то, которая сопровождается чувством беспомощности, стираются все рамки собственной жизни и смыслом жизни становится только 1 объект- обожаемый тобою человек. возможно на ранних этапах она и может быть здоровой, но в случае расставания, человек с одержимостью может действительно потерять смысл к дальнейшему существованию  3. Любовь - это когда существование другого человека не уменьшает твою свободу и не уничтожает его собственную. В любви есть желание, чтобы человек был собой, даже если это иногда означает быть без тебя. Одержимость - это страх потери. Там человек нужен не как личность.  Любовь говорит: «будь». Одержимость говорит: «будь моим». 4.когда ты выбираешь человека, понимания, что он другая личность, другое создание, вы разные, но это вас не останавливает двигаться и любить. одержимость - это когда ты забываешь о своих границах, чувствах, и всё твоё, забирает другой человек. даже в плохих моментах, не хочешь его обидеть и обделить, потому что боишься потерять. главное - границы, чтобы не сплетать две личности, в одну. 5.Когда ты любишь, тебе важно, чтобы человек был счастлив, даже если это счастье не всегда связано с тобой. Это чувство дает опору, спокойствие и уверенность. В любви есть уважение к личным границам, своим и чужим. Это партнерство, где два человека остаются отдельными личностями, но выбирают идти рядом. Одержимость же  это разрушительное чувство, которое рождается из страха и внутренней пустоты. В ней нет места свободе. Другой человек воспринимается не как личность, а как собственность, которая обязана заполнить твою внутреннюю дыру. Одержимый человек постоянно боится потери, поэтому он стремится к тотальному контролю, нарушает границы и душит вниманием. Если любовь дарит энергию, то одержимость её высасывает, превращая отношения в зависимость, где вместо радости живут тревога и ревность. 6.Любовь-это не когда ты сходишь с ума лишь от одного только вида человека, это зависимость, а любовь это глубокое чувство, которое к сожалению не всем удается понять. Любовь- это когда вы безоговорочно принимаете человека, превращая его недостатки в прелести. 7. для меня любовь это когда тебе с человеком спокойно, а не только ярко. не качели, не драма, не «умираю без тебя», а ощущение, что ты рядом с ним становишься лучше и при этом остаёшься собой. одержимость  это уже зависимость, там не про человека, а про свою пустоту, которую им затыкают. там больше тревоги, контроля и страха потерять, чем самого чувства. — Графиня лежала в воде комнатной температуры, погруженная по плечи. Зубы мелко стучали, не переставая. Она сжимала челюсти, но дрожь не проходила.  Мортиша сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела. Она почти не двигалась, только изредка подносила к губам бокал с кровью детей-кровопийц. Делала маленький глоток, чувствовала, как тепло разливается по пищеводу, согревает желудок, успокаивает на пару минут. А затем голод возвращался, но острый, требовательный, злой. Она поставила пустой бокал на пол, потерла ладони о колени. Села поудобнее, пододвинулась ближе к ванне, облокотилась о бортик. Она легко провела рукой по лбу Элизабет, почти не касаясь. Кожа под пальцами была горячей, слишком горячей для вампира.  — Ты теплая, — тихо сказала Мортиша. И убрала мокрые пряди с ее лица, заправила за ухо, и кончики пальцев задержались на виске, чувствуя, как под кожей пульсирует что-то живое. — Слишком теплая, — добавила она. Элизабет не открывала глаз. Лежала, запрокинув голову на бортик, и слушала, как шумит в ушах. — Переизбыток, — продолжала Аддамс, голос прозвучал глухо. — Нужно остыть. Иначе начнет жечь изнутри. Графиня открыла глаза, посмотрела на Мортишу. Сканировала, отмечая детали: Расширенные зрачки, напряжение в плечах, дрожащие крылья носа. Голод. — Тебе нужно поесть, — сказала Элизабет. Слова дались с трудом — зубы стучали, язык не слушался. Она снова погрузилась в воду, оставив на поверхности только макушку. Пузырьки воздуха поднялись и лопнули, на секунду наступила тишина, где слышно только собственное сердце. Мортиша помотала головой, стараясь отогнать настойчивое желание. Движение вышло резким, судорожным. Взяла бокал, поднесла к губам, сделала последний глоток. Кровь была холодной, густой, почти не насыщала, а только давала осознавать о том, как вкусно, когда живое. Поставила бокал на пол. Выдохнула. Элизабет вынырнула. Вода стекла с лица. Она откинулась на бортик, открыла глаза, посмотрела в потолок. — Что теперь? — спросила Мортиша. Голос звучал тихо. — Ты знаешь моих детей, — сказала Элизабет. — А вот твои... Она усмехнулась, но усмешка вышла грустной, виноватой. — Мне еще предстоит с ними познакомиться. Мортиша опустила голову на сложенные руки. — Я не знаю, как им это объяснить, — прошептала она. — Что их мать теперь... Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что не было оправданий, которые сделали бы правду легче. — Деньги у нас есть, — сказала Элизабет. Голос стал тверже, как будто она говорила о чем-то давно решенном. — У меня — состояние Дрейка. У тебя — все, что веками собирали Аддамсы. Если распорядиться с умом, можно ни в чем не знать нужды. И никто не задаст лишних вопросов. Она помолчала, облизала пересохшие губы. — А вопросы все равно будут, — добавила тихо. — От них не спрятаться. Но можно научиться отвечать так, чтобы они не ранили. Мортиша слушала, не перебивая. Смотрела на воду, на руки Элизабет.  — Твой ребенок от Джеймса, — резко перебила мысли, сменяя тему. — Ты так любила, что решила родить? Вопрос повис в воздухе. Женщины смотрели друг на друга. Графиня сжала челюсти. — Любила его деньги, — сказала она, в голосе зазвучала сухая жесткость, которой она защищалась от всего, что было слишком личным. — Он был одержим мной. Это удобно, когда кто-то одержим. Можно получить все, что захочешь, и не отдавать ничего взамен. Она замолчала. Сглотнула. — Любовь здесь ни при чем. Аддамс кивнула. Не поднимая головы. — А с Фионой? — спросила она, голос стал еще тише. — Вы были близки? Элизабет не ответила сразу. — Достаточно, — сказала она. Слово вышло глухим, почти неслышным. В нем не было ответа — только граница, которую она не хотела переходить. Мортиша подняла голову. Посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. — Элизабет, — позвала она. Графиня не ответила. Отвела глаза первой. — Мне уже лучше, — сказала она, в голосе ее зазвучала деловая интонация, которой она заканчивала все разговоры, которые не хотела продолжать. — Пойдем. Тебе нужно нормально поесть, пока ты не начала смотреть на меня как на ужин. Она привстала, опираясь на бортик. Вода стекла с плеч, с груди, оставляя на коже блестящие дорожки. Мортиша протянула руку. Помогла ей выбраться. Пояснение. Прошлое.  1940 год.  Элизабет сидела на диване, поджав под себя ноги, перелистывала страницы «Vogue». Она не видела ни лиц, ни нарядов, ни заголовков. Пальцы скользили по глянцу механически, взгляд упирался в картинки, но не впускал их в сознание. Внутри было пусто. Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену с глухим звуком. Элизабет подняла голову, и мир рухнул в одно мгновение. Джеймс вошел первым. Его походка была медленной, торжественной. Улыбка растягивала тонкие губы, делая лицо одновременно прекрасным и безумным. За ним, в двух шагах, с той же плавной текучестью, но с большей властью, шла Фиона. Графиня выдавила из себя улыбку. Медленно закрыла журнал, положила на столик рядом с диваном. Каждое движение было выверенным, она не позволяла себе спешки, не позволяла себе показать, как колотится сердце. — Фиона, — тихо произнесла она, поднимаясь. Голос прозвучал ровно, но внутри все сжалось.  Джеймс подошел сзади. Она почувствовала его раньше, чем увидела — холодное дыхание коснулось шеи, и волоски на затылке встали дыбом, кожа покрылась мурашками. Он обошел, встал за ее спиной, руки легли на талию. Пальцы сомкнулись, притягивая ее к нему, вжимая спиной в его грудь. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи. Губы скользнули по коже — от плеча к мочке уха, от уха к яремной впадине, оставляя за собой влажные, холодные дорожки. Элизабет почувствовала запах — могильный, сладковатый, от которого тошнило в первые годы, а теперь просто стыла кровь.  — Сегодня десять лет, как я умер, — прошептал он, не отрываясь от ее кожи. Голос вибрировал, касаясь ее горла, проникая внутрь. — Моя королева. Она не ответила. Только подняла глаза и посмотрела на Фиону, которая уже подошла к ней. — Сын, — тихо сказала женщина, не сводя глаз с вампирши. — Мы придем к тебе вечером. Оставь нас. Джеймс не отстранился сразу. Пальцы  сжались еще на секунду, потом разжались. Он оторвался от ее шеи. Сделал шаг назад, задержался, переводя взгляд с матери на жену и обратно. — Как скажете, — произнес он, голос был обволакивающим. — Мои любимые дамы. Он поцеловал Элизабет в щеку. Она улыбнулась в ответ, и улыбка вышла почти настоящей. Он отпустил ее, подошел к Фионе, взял ее руку и поцеловал пальцы. На секунду замер, глядя на мать снизу вверх, потом обвел их обеих долгим, тяжелым взглядом и вышел. Дверь закрылась бесшумно. Шаги затихли в коридоре.  Элизабет проводила его взглядом, и когда тишина стала полной, она наконец позволила себе выдохнуть. Медленно перевела глаза на Фиону. — Привет, — сказала она, голос дрогнул. Она отвела взгляд. Не могла смотреть в эти глаза — слишком глубокие, знающие. Смотрела на пол, на свои пальцы, которые вдруг стали чужими, непослушными. Фиона рассмеялась. Смех был коротким, гортанным — и в ту же секунду рука ее взметнулась вверх. Пощечина вышла звонкой, хлесткой. Голова Элизабет дернулась в сторону, волосы хлестнули по лицу, щека вспыхнула огнем. На глазах выступили слезы от неожиданности.  — Ты забыла наше правило, Элизабет? — тихо спросила Фиона. Она толкнула Графиню в плечо, достаточно, чтобы та потеряла равновесие. Элизабет качнулась, стараясь держать равновесие, но Фиона толкнула снова, и она упала на мягкие подушки, вжавшись спиной в обивку, чувствуя, как пружины прогибаются под тяжестью тела. — Тебе нельзя иметь дело с женщинами старше тебя, — прошипела Гуд, делая шаг вперед. — Я тебя этому учила? Смотрела сверху вниз, в взгляде было столько разочарования, что Элизабет захотелось исчезнуть. — Я не знала, — быстро сказала она, голос звучал виновато, почти жалобно. — Она выглядела молодо.  Она вжалась в диван, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.  Фиона наклонилась. Медленно, плавно. Руки опустились по обе стороны от головы Элизабет, ладони уперлись в спинку дивана, нависла сверху.  — Чему я тебя учила? — спросила она, голос был тихим, ласковым.  Графиня подняла глаза. Взгляд скользнул по лицу женщины.  — Сначала возраст, — прошептала Элизабет на выдохе. Слова дались с трудом. Она чувствовала, как тяжелеют веки, как тело становится чужим, непослушным, как пульс бьется где-то в висках. Дыхание сбилось, стало поверхностным, прерывистым. — Верно, — улыбнулась Фиона. — Еще что-то? Вампирша сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к небу.  — Только младше меня, — сказала она, глядя прямо в глаза Фионе. Она не отвела взгляда. Не могла. И не хотела. Гуд хмыкнула, ухмылка тронула уголки губ.   — Тогда почему я узнаю, что ты переспала с пятидесятитрехлетней? Голос упал до шепота. Она наклонилась еще ближе, так, что губы почти касались губ Элизабет. Дыхание смешалось, стало одним на двоих. Графиня опустила взгляд на ее губы. Дышала часто, прерывисто, чувствуя, как голова кружится.  — Как мой тогда, — прошептала Фиона, голос стал глубже, ниже. — В наш первый раз. Помнишь? Рука ее приподнялась, пальцы скользнули в волосы Элизабет, начали перебирать пряди, убирать их с лица, открывая глаза, губы, шею. Движения были медленными, нежными. — Прости, — прошептала она, голос дрожал. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Пальцы Фионы скользнули по волосам вниз, к шее, и сомкнулись на горле. Не сильно, не больно — просто обозначили контроль. Элизабет выдохнула от неожиданности, в выдохе было что-то похожее на облегчение. Она подняла глаза, испуганные, большие, влажные, и встретилась с взглядом Фионы. — Повторяй, — тихо прошипела женщина. Хватка усилилась. Не намного — ровно настолько, чтобы воздух проходил с трудом, чтобы каждое слово давалось с усилием, чтобы тело напомнило, кому оно принадлежит. Элизабет схватилась за запястье Фионы. Пальцы впились в тонкую кожу, но не пытались оттолкнуть — просто искали опору, искали точку, за которую можно было держаться, когда мир начинает вращаться слишком быстро. — Я принадлежу тебе, — прохрипела она. Голос шел откуда-то из глубины, из сжатого горла. Слова рвались с хрипом, с надрывом, с той особенной, болезненной сладостью, которая была сильнее страха. Фиона усмехнулась. Пальцы сжались крепче. — Еще. Элизабет закатила глаза. — Я принадлежу тебе, — повторила она. Слова вырвались с хрипом, с последним воздухом, который еще оставался в легких. — Еще раз, — не отступала Фиона. Воздуха не хватало. Элизабет открыла рот, пытаясь вдохнуть.  — Я принадлежу тебе. Пальцы разжались. Воздух хлынул в легкие, и Элизабет закашлялась, хватая ртом кислород.  — Хорошая девочка, — тихо прошептала Фиона. Она наклонилась еще ближе, и их губы встретились. Поцелуй был долгим, медленным, почти ленивым. В нем не было спешки — была власть. Губы Фионы скользили по губам Элизабет — дразня, требуя, беря. Язык проник внутрь.  Графиня закрыла глаза и позволила себе просто быть. Принадлежать. Не сопротивляться. Поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее. Элизабет почувствовала, как тело выгибается навстречу, как пальцы впиваются в плечи Фионы, как низ живота сводит от напряжения, которое не находит выхода. Она застонала — тихо, почти беззвучно, — Фиона ответила на стон усмешкой, которая чувствовалась на губах. Она отстранилась, посмотрела на сверху вниз. Взгляд скользнул по лицу — по раскрасневшимся щекам, по припухшим губам, по глазам, которые смотрели на нее с особенной, беззащитной откровенностью. (Личные записи, страница ???, текст 2) Мнений существует ровно столько, сколько людей. Чем их больше в твоем поле — тем шире становится граница мира. Шаблонов, под которые мы обязаны подгонять себя и других, априори не существует. Есть только установки, но проблема не в том, что они есть. Проблема в том, когда они перестают пропускать свет.  Любовь.  Меня любили. По-разному.  Любовь — единственное, что действительно держит человека в вертикальном положении. Без нее мы просто распадаемся на функции и обязанности. И я любила. Безоговорочно. И каждый раз — заново училась этому языку. Если присмотреться, то любовь есть во всем. Вкус, к которому тянет снова. Человек, которому все прощаешь. Место, где дышится.  Дело, ради которого забываешь о времени.  Нет чего-то конкретного. Есть только способность чувствовать.  А лично я чувствую везде. А ты? Одержимость.  Мной были одержимы. Есть и сейчас те, кто носит мой образ в голове. Это странно… Видеть, как человек превращает тебя в навязчивую фиксацию. Жутковато. Хотя я сама через это проходила. Но моя одержимость всегда выглядела иначе. Это было восхищение. Желание перенять. Вырасти, глядя на того, кто вызывает трепет. Я не хотела присваивать — я хотела научиться. Стать лучше.  Но и одержимость бывает разной.  Я, например, сейчас одержима тем, чтобы выжать из себя максимум. Чтобы развить то, что дано, до предела. Чтобы меня слышали. Не слушали, а слышали — даже, когда неудобно.  Даже, когда я перестаю из-за этого всем нравиться.  Поэтому я стараюсь говорить правду.  Она неудобна, но хотя бы не обманывает. Существует ли жестокость, прикрытая правдой? Что для вас понятие честности, критики и когда это уместно?  1. да, существует. чаще всего это выражается в грубой формулировке, с желанием оскорбить или задеть человека.  как я знаю в психологии и этике существует даже устойчивое выражение «радикальная честность» или «жестокая правда», которая часто используется как "легальный" способ проявить агрессию.  люди часто используют "правду" да бы принизить (и чаще всего это публично) и это не правда, это пассивная агрессия. критика, как многим известна, есть конструктивная и деструктивная критика самая по себе не плоха и не хороша, хотя всё зависит от её формы. деструктивная критика, когда переход идёт на личности и прямые оскорбления, когда обобщает и не дает выхода. конструктивная критика, когда ты оцениваешь не человека, а его действия. она конкретна, когда ты например говоришь о нелогичности или ошибке не оскорбляя, она аргументирована и предлагает путь исправления. когда правда и критика уместны? когда спрашивая у самого себя, уверена ли я, это это абсолютная правда, а не мое субъективное мнение? например смотря на какие то туфли, которые лично для не очень, вместо слов «фу нахуй, что за хуйня, снимите с продажи» надо понять, что это лично мое мнение, а не истина, и кому то эти туфли понравятся и они станут любимой частью гардероба. ещё я часто задумываюсь принесут ли эти слова радость или пользу человеку? станет ли ему лучше от моих слов? так вот, критика и честность уместны, если вас об этом прямо попросили. правда необходима для безопасности, например, когда видите, что человек совершает что то очень опасное. когда ваши границы нарушены и/или вас не слышат, когда вы говорите о том, что вам не комфортны те или иные действия. ещё когда речь идет о чём то совместном. 2. думаю да, честность и критика уместна, когда у человека поинтересовались о его мнение , а не навязанная обратная связь, но она всегда должна быть конструктивной и объективной , иначе какой от нее смысл  3. Да. Иногда люди используют правду как жестокость. Они говорят: «Я просто честный», но на самом деле им важно ранить, а не прояснить. Честность - это правда, сказанная с намерением прояснить реальность. Жестокость - это правда, сказанная с намерением причинить боль. Критика уместна тогда, когда она помогает человеку стать кем-то. Если после критики человек становится только тише - это уже не критика.  4. думаю да, многие путают понятия «легко обмануть и тяжело оправдать». критика и честность важны - когда об этом спросят, или в ситуациях, как с той же одержимостью. разве семья не скажет правду, когда твой рассудок забирает другой человек?  в других случаях - не ваше дело. 5. Самое важное это намерение. Если говорить правду из любви и желания помочь - это честность. Если говорить правду, чтобы сделать больно или возвыситься - это жестокость.  По-настоящему сильный и честный человек всегда найдет способ донести истину так, чтобы не раздавить другого. Ведь слова  это тоже поступки, и за них мы несем ответственность. 6.Для меня ярким примером таких отношений являются, например, когда партнер пытаясь «заботиться» о тебе, считая что тебе нужно то или иное, при этом игнорируя твои проблемы и пожелания, он пытается выглядеть заботливым, на деле являясь злодеем 7.да, жестокость часто маскируют под «я просто говорю правду» или «у меня просто такой характер». но правда без уважения это уже не правда, а способ ударить. честность это когда ты не врёшь, но и не унижаешь. критика уместна тогда, когда она реально может помочь, а не когда тебе просто хочется выплеснуть раздражение. — Кружевное платье обволакивало фигуру Фионы, подол едва достигал середины бедра — достаточно короткий, чтобы бросать вызов правилам приличия, но оставляющий в тени то, за чем так отчаянно охотились чужие взгляды. Глубокий вырез работал тоньше: он не обнажал, но направлял внимание туда, где граница между дозволенным и запретным стиралась до полной неразличимости. Фиона притворила за собой дверь, и щеколда вошла в паз без единого звука, чтобы не потревожить сон Хестер. На мгновение она замерла, всем телом ощущая тишину коридора.  Она знала, что за ней наблюдают. Это знание жило в напряжении тела. Фиона развернулась, небрежно скользнула взглядом по полумраку, отмечая каждую тень. Поправила браслеты на запястье и кольца на пальцах — жест, возвращающий контроль. Она направилась к лифту, с каждым шагом улыбка на губах становилась шире, словно она подтверждала нечто, о чем знала с самого начала. Чужое присутствие сгущалось, обретало форму. Лна остановилась у самых дверей лифта.  — Джеймса здесь нет, но аура осталась, знакомая до омерзения. — Слова повисли в воздухе, и только тогда Фиона позволила себе медленный разворот. Салли Маккена стояла в дальнем конце коридора — достаточно далеко, чтобы не нарушать негласные границы, но достаточно близко, чтобы ее видели, слышали и не могли игнорировать. Ее одежда была откровенна до бесстыдства, лишена даже намека на то, что обычно скрывают. Коротка юбка, откуда уже выглядывало красное, кружевное нижнее белье и леопардовый, шелковый топ, не скрывающий такой же бюстгальтер. Однако рваные чулки, открывающие бледную кожу, и грязный, размазанный макияж притягивали взгляд сильнее любой наготы.  — Доброго дня, мисс Гуд, — голос Салли сочился усмешкой. Она сделала шаг вперед.  Фиона улыбнулась в ответ и коснулась кнопки вызова. Лифт прибыл мгновенно, словно все это время стоял здесь, на этом этаже. Она кивнула, принимая эту маленькую неестественность как должное, и развернулась к открывшимся дверям. Но Салли уже была внутри — стояла в углу кабины, прислонившись плечом к зеркальной стене. — Призраки, — выдохнула Фиона, усталая констатация. — Все вы одинаковы. — Она шагнула внутрь, выбрала кнопку пентхауса и нажала, развернувшись к женщине спиной.  — К своей девочке? — Салли подалась вперед, усмешка стала острее. Челюсти Фионы сжались, она не ответила. Маккена сделала еще шаг, сократив расстояние. Ее губы оказались у самого уха Гуд, и холод, исходящий от нее, обжег кожу.  — Вы обещали ей больше не появляться, когда ей исполнился век, — голос Салли был низким и ровным, но в каждом слоге чувствовалось усилие, с которым она держала себя в руках. — Или нашлась новая игрушка, — добавила она, шепот стал ласковым, интимным. — В образе Мортиши? Фиона улыбнулась — уголки губ дрогнули, в улыбке было что-то хищное, удовлетворённое. — Догадливая. Лифт резко остановился между этажами. Фиона обвела взглядом зеркальные стены, задержалась на собственном отражении, потом перевела глаза на Салли. — Так необходим разговор? — голос упал, но от этого стал только весомее. Она смотрела прямо в глаза призраку. — Ну же, чего ты хочешь? Салли усмехнулась, но лицо вдруг дрогнуло — по щекам потекли слезы, быстрые. Она потянулась к пачке сигарет, в заднем кармане юбки, пальцы дрожали едва заметно, но достаточно, чтобы Фиона это увидела. — Вы сдерживаете себя, — голос Салли сорвался на хрип. — Я это чувствую. Она извлекла сигарету, зажала ее губами, не спеша зажигать, словно этот жест сам по себе был формой молитвы. — Нас объединяет одно: одержимость этой ведьмой. — Одержимость? — Фиона позволила себе рассмеяться — коротко, сухо. — Бросьте. Я давно не была никем одержима. Салли нахмурилась, она достала зажигалку из другого кармана, щелкнула — пламя лизнуло кончик сигареты, осветив на секунду ее лицо так, что стали видны все неровности макияжа, все трещины, которые она пыталась скрыть. Она затянулась глубоко, с усилием, и дым выдохнула медленно, наблюдая, как он расползается по кабине. — Вы, со своим положением, можете делать с ней всё, что захотите, — слова падали вязко. — Позвольте себе. И мне. Я хочу это видеть.  Фиона смотрела на нее, и в этом взгляде не было ни жалости, ни презрения — только холодное, выверенное внимание, оценивающего, с кем имеет дело. — А что взамен? — вопрос прозвучал мягко, ласково.  Салли затянулась снова, слезы, не переставая, текли по щекам, оставляя влажные дорожки в грязной косметике. Она говорила, глядя куда-то в сторону. — Джеймс знал, что что-то пойдет не так. — Голос стал глухим, чужим. — Я все видела. И я знаю, как вернуть Вам то, что ВЫ потеряли. Она перевела взгляд на Фиону.  — Только позвольте. — — У этого отеля рейтинг падает с каждым днём, — голос Айрис сочился раздражением. Она сидела на высоком барном стуле, напряженно впившись пальцами в корпус телефона. Лиз занимала свое привычное место за барной стойкой, ее движения были неторопливы: она вела мягкой тканью по прозрачному стеклу бокала. Каждое движение рук было выверенным. — Чтобы рейтинг поднялся, нужно прекратить убийства, — ответила Лиз. В голосе горькая констатация. Она поставила бокал на место и облокотилась на стойку, перенеся тяжесть тела на руки. Ее плечи чуть напряглись. Она посмотрела на Айрис. — Всем. — Она сделала паузу. — Но я не знаю, как ты тогда будешь питаться. Айрис подняла глаза от экрана, в взгляде мелькнуло что-то быстрое. Досада на саму себя и свою вечную зависимость, которую она ненавидела признавать. — Найду способ, — отрезала она, голос стал жестче, словно она отгораживалась от чужой заботы. — За меня не переживай. Она отложила телефон на стойку, и тот глухо стукнулся о деревянную поверхность. Пальцы потянулись к ремешку часов, машинально поправили его, хотя он и так сидел безупречно. — Нам нужен Дрейк, — продолжила она, понижая голос до доверительного полушепота. — Он совсем распоясался со своими убийствами. Слишком много шума, слишком много тел. Он привлекает внимание, а внимание нам сейчас нужнее всего меньше. Она бросила взгляд на часы. Стрелки показывали без нескольких минут пять. В лице что-то изменилось — уголки губ дрогнули, плечи чуть расслабились, словно одно лишь упоминание времени вернуло в другое, более теплое измерение. — Почти пять, — произнесла она, в голосе проступила мягкость. Она подняла глаза на Лиз. — Мы с Донованом в кино собирались. Лиз ответила улыбкой, искренней, той, что рождается где-то глубоко в груди, когда радуешься чужому счастью, потому что своего уже не осталось. — Я так рада, что у вас все налаживается, — сказала она, голос стал теплее, мягче. Она медленно провела взглядом по залу — по пустующим стульям. Ее взгляд задержался на дальнем углу, где еще недавно сидели другие, в лице что-то дрогнуло. — Что-то давно не видно Мортишу с Графиней, — произнесла она вполголоса, словно размышляя вслух. — Не в духе они, что ли, или... — И Салли, — перебила ее Айрис, заканчивая мысль. — Я ее тоже давно не встречала. Они нахмурились одновременно. На несколько мгновений в баре повисла тишина. Каждая погрузилась в свои размышления, но обе думали об одном и том же. Тишину нарушил звук, идущий из коридора.  Мерный, уверенный, неторопливый стук каблуков.  Из полумрака выступила Рамона. Ее фиолетовое платье облегало фигуру. Все украшало золото на руках, шее, пальцах, мерцавшее при каждом движении. Волосы, как всегда, были уложены кудри, каждый локон лежал на своем месте. На ее лице не было ни усталости, ни тревоги. Айрис скользнула по ней взглядом, коротко кивнула и снова перевела глаза на Лиз. Ее голос понизился до шепота, в нем проступила лёгкая хрипотца, которая всегда появлялась, когда она собиралась говорить о чём-то, что не предназначалось для чужих ушей. — Я пойду, соберусь, — в простых словах прозвучала неожиданная нежность. Она подмигнула Лиз. Женщина легко соскользнула со стула и направилась к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж. Рамона подошла к стойке и опустилась на только что освободившийся стул. Движения были плавными, почти ленивыми. Она положила руки на стойку. — Мне как обычно, — произнесла она, глядя куда-то сквозь. Лиз не шевельнулась. Ее бровь медленно приподнялась. — Дорогая, — голос Лиз был мягким, — ты уже который день пьёшь. Не считаешь, что пора остановиться? — Она выдержала паузу, давая словам осесть, и продолжила, сканируя женщину перед собой, внимательным взглядом. — Что-то случилось? —  Рамона опустила глаза. В этом движении было что-то от стыда, от того, что не произносят вслух, но что живёт под рёбрами грузом. Она молчала несколько секунд. — Графиня, — наконец выдохнула она и подняла взгляд на Лиз. — Я не помню, чтобы она когда-нибудь смотрела на меня так, — голос сорвался на шёпот, — как сейчас смотрит на ту ведьму. — Тейлор протяжно выдохнула и развернулась к полкам, движения стали чуть тяжелее. Руки сами потянулись к бутылке виски и чистому стакану. — Ты ей изменила, — произнесла она, не оборачиваясь, голос прозвучал глухо. — Неужели забыла, в каком отчаянии она была тогда? — Она развернулась и поставила стакан на стойку.  — Ты была ее — она выделила следующее слово, — первой — Нечто большее, чем просто хронология. — любовью. А потом предала. — Голос стал тише.  — А предательства она не прощает. Ты это знаешь не хуже меня. Рамона опустила взгляд. Ее плечи чуть опустились. Лиз открыла бутылку и налила жидкость.  — А Мортиша — ее первая — она вновь выделила следующее слово. — любовь, — продолжила Лиз, голос стал тише, словно она говорила о чём-то слишком личном. Она поставила бутылку на барную стойку. — Что ты ещё хочешь, Рамона? Ты сама выбрала вечность с другим. Решения имеют последствия, даже если нам кажется, что время все стирает. — Она замолчала, давая словам осесть.  Рамона молчала. Ее пальцы сомкнулись вокруг стакана.  — Ты права, — выдохнула она.  Она подняла взгляд, в глазах появилось что-то новое — узнавание. Она смотрела на Тейлор так, будто видела ее впервые. — Твои глаза, — тихо произнесла Ройал, голос стал мягче, почти нежным. — В них столько боли. Я ее вижу. — Она сделала паузу, и слова повисли между ними.  — Как у меня, — добавила она. — Это из-за любви. Я права? Лиз замерла. Она молчала несколько долгих секунд.  — Был один, — произнесла она, голос стал чужим. — Так.. недавно.  Она замолчала.  — Но это уже не важно, — добавила она, в голосе прозвучала ложь, которую обе услышали. — Лиз, — голос стал тише, теплее. — Расскажи. — Монолог 2 Вы правда думаете, что я поверю призраку? Я знаю, кто они. Эти вечно хнычущие тени, которые путают заточение с властью. Им кажется, что если они достаточно долго вдыхали запах чужой крови, если их пальцы успели сомкнуться на паре десятков глоток — то теперь они могут диктовать условия. Могут заключать сделки. Могут смотреть на меня и думать, что мы на равных. Смешно. Власть у тех, кто живет вечно. Призрак — недоразумение, которое не сумело переступить порог правильно. А я… я переступала этот порог столько раз, что уже сбилась со счета. И каждый раз возвращалась. Потому, что я сама решаю, когда мне уходить. Салли. Я знаю ее. Еще по тем временам, когда она ползала по этому отелю с иглой в вене и строила из себя жертву обстоятельств. Она питается страданиями. Как плесень — сыростью. С Джеймсом у них была своя сделка: он позволял ей оставаться здесь без последствий, пока она служила. Ей льстило, что великий мистер Марч терпит ее рядом. А он… он просто использовал ее.  Но Джеймса больше нет. Он больше не держит этот отель. Не держит ее демона на поводке. Теперь этот демон будет бушевать, лишенный привязки. Джеймс был владельцем. Хозяином. А у демонов, как у собак, странное чувство иерархии. Они подчиняются не силе, а праву. Когда хозяина нет, зверь сходит с цепи. И вот она приходит ко мне. «Позвольте мне смотреть». Перевожу: «Позвольте мне служить Вам».  Она даже не понимает, что предлагает. Она думает, что просит место рядом, а на самом деле протягивает мне поводок.  Что ж, я не упускаю таких возможностей. Мне нужны глаза и уши. Для одного дела. Салли будет моим напоминанием о том, что даже мертвые могут быть полезны, если правильно с ними обойтись. А потом… я оставлю ее на растерзание. Вы думаете, я стану держать при себе то, что уже выполнило свою функцию? Нет. Обычная гигиена. Сейчас она мне нужна. Потому что есть те, кого я не отдам. Она не посмеет убить Мортишу еще раз. Не посмеет тронуть Графиню. Я поставлю ее так, что любая мысль о вреде в сторону этих женщин будет для нее равносильна самоуничтожению. Я привяжу ее к себе. Страхом. И благодарностью. И тем, что она почувствует себя нужной. Защищу. Да, защищу. Но вопрос: надолго ли? Мой план уже работает. Сейчас он разгоняется. Салли — всего лишь одна из шестерен. Когда механизм войдет в полную силу, она станет лишней. И тогда я даже не вспомню, как ее звали. Я защищу их ровно настолько, насколько это вписывается в мой сценарий. А потом они будут защищены уже не мной. И это, поверьте, гораздо более надежная защита. Потому что моя забота — это всегда забота с обратной стороной. С шипами. С условием. Но сейчас… сейчас пусть призрак смотрит. Пусть тешит себя иллюзией, что она в деле. Я ведь тоже когда-то верила, что власть можно выпросить. Или заслужить. Унаследовать. Но власть берут. (Личные записи, страница ???, текст 3) Столкнулась с критикой. Не буду отрицать: сначала это ранило. Я пыталась объясниться, искала причину в себе, хотела понять, где ошиблась. Диалога на мои вопросы я не получила. Вернее, он существовал, но мой ответ никто не услышал. Мои слова разбивались о то, во что люди уже решили верить. Пару месяцев наблюдала за тем, как распределяются роли. Я произвожу впечатление сильного человека — значит, жертвой мне быть не положено. Сильный не имеет права на боль, на смятение или желание защититься. Это было бы слишком неудобно для общей картины. Все потому что я способна признавать свои ошибки. Все до единой. Я принимаю их, я над ними работаю. И я их уже исправила. Это специально пропускают мимо ушей. Или.. услышав, злятся еще сильнее. Почему? Попросту неудобно. Тогда не будет за что можно ненавидеть. Они сами понимают, что их причины уже не актуальны. Пусть ищут новый повод. Впрочем, этот текст наверняка вызовет реакцию. Слишком много прямоты. Не так ли? Знаете, что отличает их от тех, кто говорит со мной честно? Первые никогда не испытывали ко мне настоящих чувств. Делали вид. А когда нашелся удобный повод для неприязни, ухватились за него. Это не позиция — это способ существовать, не встречаясь с собой. Вторые. Настоящие — те, кто говорит мне правду. Лично. Кто критикует, потому что хочет диалога, хочет разобраться, пишет с впоросами, а не ради самоутверждения за чужой счет. У них, как и у меня, нет ресурса улыбаться, когда внутри неприязнь. В этом наше родство. Мы просто говорим на разных языках. Что такое лицемерие, и где оно начинается в самом человеке? Как проявляется? 1. лицемерие - это несоответствие между внутренними убеждениями человека и его внешними действиями, маской, которую он надевает ради выгоды или одобрения. оно в момент самообмана. когда человек не готов признать в себе плохие стороны, такие как зависть, злость, слабость и тд. и создает идеализированный образ для других. чаще всего лицемерие рождается из страха быть не принятым или из жажды власти над чужим мнением. ну и ещё конечно базовое: смотришь человеку в глаза и нагло пиздишь о том, что он самый лучший, а потом всем рассказываешь какой он плохой, и так происходит со всеми "друзьями"проявляется в двойных стандарты, когда ты требуешь от других того, чего не делаешь сам, демонстративная добродетель при отсутствии реальных поступков. 2. лицемерие- неспособность быть открытым, вечное желание казаться, а не быть и скрываться за маской хорошего человека, но по факту буквально гнить в душе. начинается оно с чего-то незначительного, возможно ради какой-то выгоды , но далее постепенно становится частью этого человека для меня лицемерие очень схоже с двуличием , схожее проявление   3. Лицемерие начинается, когда человек перестает быть честным с собой. Это момент, когда он понимает, что поступает против своих принципов, но придумывает оправдание, чтобы не чувствовать внутренний конфликт. Снаружи лицемерие выглядит как двойные стандарты. Внутри - как самооправдание. 4. лицемерие - ужасная частичка многих людей. «улыбаться в лицо, и смеяться за спиной» «говорить правду в присутствии многих, и ложь, в присутствии одного». думаю, это объективно объясняет, понятие лицемерия.  появляется оно, моментами, даже не осознано, потом становится зависимостью - подобно наркотика.  5. Одно из самых важных сражении каждого из нас - это битва за право быть собой. Да, маска лицемерия может помочь получить выгоду сегодня. Но в конце пути единственное, что будет иметь значение - это сможешь ли ты посмотреть в зеркало и узнать того человека, который смотрит на тебя в ответ. Нужно беречь своего "внутреннего человека" - это единственное настоящее, что у нас есть. 6. Лицемерие начинается тогда, когда человек в первую очередь не честен перед самим собой, когда он не уверен в себе, улыбаясь в лицо человеку, а на деле поливая его грязью за спиной, пытаясь самоутвердиться  7. лицемерие начинается там, где человек предаёт свои же принципы ради выгоды или одобрения. когда внутри одно, а наружу другое. проявляется в мелочах в улыбках не тем людям, в словах, за которыми нет настоящего отношения. (Личные записи, страница ???, текст 4) Меня упрекают в лицемерии. В доказательство приводят ситуации, которых я не отрицаю. Всегда шла на диалог. Вопрос не в фактах. Вопрос в том, имеет ли право на честность тот, кто однажды ошибся. Я взяла ответственность. Я несу ее до сих пор, за каждое последствие выбора, который был сделан когда-то. Разве это не исключает лицемерие? Лицемерна ли я, что признаю свою неправоту? Пытаюсь меняться? Или лицемерен сам факт того, что я продолжаю говорить, а не молчу в знак вечной вины? Я выдохлась. Перестала пытаться разобраться и ко мне вновь пришли, требуя ответов. К слову, я всегда их давала, но в ответ мне попросту смеялись в лицо.. Теперь удивляются, что на любые претензии я просто соглашаюсь. Киваю. Опять чего-то снова недостаточно. Перечислить все давно сказанное в десятый раз? Я готова. Назвать себя единственным источником всего плохого, а других освободить от малейшей тени сомнения в собственной правоте? Хорошо.  Но почему после всего произошедшего разговор не закнчился? Почему тишина не становится ответом, а требует все новых и новых подтверждений моей несостоятельности? Похоже, дело не во мне. Дело в том, что мое безразличие лишает главного — продолжения борьбы. Война не может закончиться, пока противник не сдался. Но я сдалась. Что дальше, если больше некого обвинять? — Пентхаус утопал в полумраке. Воздух внутри застоялся, пропитался запахом дорогого табака, коньячной горечи и тоской.  Дрейк стоял у панорамного окна. Его фигура вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне стекла. В правой руке он держал стакан с коньяком. Когда за его спиной бесшумно отворилась дверь и в пентхаус скользнула Лиз Тейлор, он даже не повернул головы. Его пальцы лишь чуть сильнее сжали гладкую поверхность стакана. Лиз замерла на пороге на несколько мгновений, давая глазам привыкнуть к искусственной ночи. Ее взгляд быстро обежал комнату. Она шагнула внутрь, дверь за ней закрылась.  — Уилл, — голос прозвучал тихо. Она обогнула диван, пальцы провели по его высокой спинке. Она остановилась в нескольких шагах от мужчины. — Рейтинг отеля падает, — продолжила она, в голосе прозвучала твёрдость. — Здание пойдёт под снос. — Она замолчала, наблюдая за его спиной.  — А мне какая разница? — усмехнулся он, и развернулся к ней лицом. В его взглядене было ни интереса, ни враждебности, только скука.  — Ты пришла насчет смертей, я полагаю, — продолжил он, в голосе зазвучала растянутость. — Я знал, что ты заявишься. Ждал. Можно даже сказать — надеялся. Хоть какое-то разнообразие в этой череде одинаковых дней. — Он поднес стакан к губам и сделал глоток. Коньяк скользнул в горло,  его глаза закрылись. — Лиз, — он посмотрел на не уже с чем-то, отдалённо напоминающим искренность, — это единственное, что сейчас спасает меня от скуки. Ты понимаешь? Единственное. — Он сделал шаг в ее сторону. — Четыре стены. — Он остановился в шаге от нее.  Лиз смотрела на него в упор.  — Чужие жизни — не забава, — произнесла она, голос прозвучал ровно. — И ты это знаешь. Иначе бы не ждал меня. — Дрейк усмехнулся.  — А чем мне прикажешь себя занять? — Он развёл руками. — Сидеть и считать минуты? — Он покачал головой. — Это мое единственное утешение. — Он направился к дивану. По пути поставил стакан на столик и опустился на диван, откинувшись на спинку. Руки скрестились на груди, голова чуть запрокинулась, взгляд уставился в потолок. Лиз проводила его взглядом. — Уилл Дрейк, — произнесла она, растягивая имя. — Твори. Она сделала широкий жест рукой.  Дрейк приподнял бровь. Это было первое по-настоящему живое движение, которое он позволил себе за весь разговор. — Творить? — Он усмехнулся. Его голос упал, стал ниже, тяжелее. — Эта сука убила меня. Забрала все. Он закатил глаза. Острый кадык судорожно дёрнулся, когда он сглотнул. — Предала, — продолжил он, голос стал тише. — Ради денег. — Он снова посмотрел на женщину. — Отдать все ей это единственный способ защитить его от нее. — Он замолчал. Его грудь тяжело вздымалась.  — Я не могу распоряжаться компанией, — продолжил он. — Не могу даже зайти в свой собственный кабинет. — Он усмехнулся.  — Я умер, женщина, — произнес он. Он театрально указал на себя. — У-мер. Никто не может прийти и сесть вместо меня. — Он покачал головой. — Нет такой бумаги, которая воскресит мертвеца для подписи. — Я могу, — перебила его Лиз. Ее голос прозвучал негромко, но в нём было столько спокойной, непоколебимой уверенности, что Дрейк на мгновение замер. Его слова оборвались, он уставился на нее.  Лиз шагнула ближе.  — Я могу сесть за стол вместо тебя, — продолжила она, каждое слово ложилось на место. — Сделаем так, чтобы Графине уходили только минимальные проценты. Достаточно, чтобы она не почувствовала подвоха, но не настолько, чтобы ты потерял контроль. — Она сделала паузу, давая ему время осмыслить услышанное. — Она не тронет ни тебя, ни твоего сына. Для нее ты мёртв, а мальчик пока ничего не решает. А все, что будет происходить с компанией, станет выглядеть как обычная текучка: новые дизайны, новые проекты. Она чуть пожала плечами — жест, в котором читалось: я предлагаю, выбор за тобой. — Напиши доверенность на меня, Уилл. И твори. Сам. Под своим именем. — Её голос стал тише. — Никто и не узнает, что рука, которая держит карандаш, давно уже не имеет пульса. Ты будешь делать то, что умеешь лучше всего. А я буду тем, кто делает вид, что решения принимаю я. Дрейк сжал челюсти так. — Но я умер, — произнес он. — Меня нет. Лиз покачала головой. — Никто не знает, что ты умер, — тихо сказала она. — Кроме нас. И пока мы молчим — ты существуешь. Для мира, для документов — ты жив. Ты просто решил уйти в тень. Устал. Захотел сосредоточиться на творчестве. — Она сделала еще шаг вперёд. — Ты — Уилл Дрейк. Ты всегда был тем, кто создаёт правила. Ничего не изменилось. Она выдержала паузу, давая словам осесть, и добавила.  — Решайся. Время — единственное, чего у тебя больше нет. Но то, что ты сделаешь сейчас, может стать единственным, что у тебя останется. — Монолог 3 Страница помята.  Предательство. Смешное слово. Люди используют его слищком поверхностно: бросил, соврал, ушел — и вот уже кричат о поруганной чести. Они меряют им свои мелкие, суетливые жизни, не понимая, что для настоящего предательства нужно сначала обладать чем-то, что можно предать по-настоящему. У них нет этого. У них есть только обещания, данные на ветер, и привязанности, которые держатся на привычке. Я вижу глубже. Я вижу суть. Я не предала Хестер. Никогда. То, что вы называете изменой, было лишь физическим актом, подчиненным необходимости превращения. Мое тело — инструмент, как и любое другое оружие в этой жизни. Я могу направить его куда угодно, могу отдать силе, обстоятельствам, даже минутной слабости, если это ведет к цели. Но душа — не инструмент. Душу я оставила ей. Той, кого выбрала. Той, кого защищала. Даже после того, как наши дороги разошлись в пространстве. Вы думаете, я оставила ее? Я наблюдала. Все это время. Каждый ее шаг, каждую новую маску, которую она примеряла, каждую попытку стать кем-то другим, лишь бы не оставаться той, кого я знала. Она чувствовала мой взгляд — вот что бесило ее больше всего. Чувствовала, поэтому начала прятаться. И я позволила. Потому что даже ее побег от меня — был для меня формой присутствия. Я оставила ее в покое ради ее же спокойствия. Это единственная форма верности, на которую я была способна, когда сама уже не знала, как оставаться рядом, не разрушая. Знаете, что было бы настоящим предательством? Если бы я тогда все таки убила себя. Мы связаны кровью. Кровью. Это не связь, которую можно разорвать словами «я ухожу». Она вплетена в самый ритм нашего существования, в пульс, в дыхание, в энергию, которая течет в нас независимо от воли. Убей я себя — и она умрет. Не сразу, может быть, не так, как умирают обычные люди, но та сила, которая держит ее, которая позволяет ей стоять, когда другие падают, — моя. Она всегда знала это. Я всегда знала это. Поэтому я берегла себя. Набиралась сил, когда чувствовала бессилие. Не ради себя — ради того, чтобы она продолжала чувствовать. Чтобы, даже ненавидя меня, даже вычеркивая из памяти, она продолжала стоять. Я не знаю, как это называется. Это не любовь — любовь слишком чистое слово для такого. Не долг — долг слишком холоден. Это что-то более древнее и более грязное, что-то, что живет в крови и не спрашивает разрешения. Но это чувство я не предавала. И не предам. Что насчет ее дочери? О, бросьте. Будто бы на моем месте с Мортишей вы бы вели себя иначе. Разница между нами только в том, что вы, как течные суки, бросились бы ей в ноги при первой же возможности, умоляя о капле внимания. А я… я хочу видеть ту же картину, но она на вашем месте и у моих ног. Я называю это последовательностью. И честностью. Я хотя бы не притворяюсь, что мое желание подчинить — это любовь. Я называю вещи своими именами. Я не позволю себе до конца выйти за рамки. Наверное. Но в любом случае, я не упущу случая побесить свою бывшую, играя с ее дочерью. Салли просто спустила курок своим предложением. Действительно, почему бы и нет? Пусть Хестер смотрит. Пусть давится своей бессильной злостью. Пусть знает, что я вновь рядом, и что она не может ничего с этим сделать, потому что не хочет.  Желаете знать, почему такое отношение? Изначально — из-за моей ведьмы. Мортиша — единственный ее рычаг, уязвимость, которую она не может выжечь из себя. Я нажимаю и чувствую, как Хестер ломается. Не снаружи, нет. Она слишком горда для публичных срывов. Но внутри… внутри каждая моя игра с ее дочерью отзывается в ней дрожью, которую я ощущаю даже на расстоянии. А мне нравится это. Нравится любое ее проявление, но именно эти — злость, желание меня уничтожить — всегда были моими любимыми. Потому что они настоящие. Пусть злится. Пусть кричит. Пусть бьет меня. Мне понравится. Это единственное, что осталось от того времени, когда она была моей. Но позже… я просто увидела, насколько Мортиша сильна. А разве не все мы хотим подчинить себе ту силу, которая кажется недостижимой? Это элементарная психология, если говорить на вашем языке. То же самое, что покорить человека, который кажется красивее, выше, неприступнее, и заставить его смотреть на тебя. У меня, конечно, не все так плоско, но суть та же: в Мортише есть нечто, что не поддается. Не ломается. И это бесит меня ровно настолько, насколько заставляет хотеть сломать. Хестер… пусть смотрит. Пусть видит, что я рядом с ее дочерью. Пусть знает, что я не ушла. Что никогда не уходила. И есть лишь два варианта развития событий. Она уходит ко мне, и я прекращаю или ее дочь становится моей. Ответ она знает. Что такое предательство? Как вы думаете, можно ли предать самого себя? 1. по факту предательство - это нарушение, так скажем, договора о верности, поддержке или доверии. это удар туда, где человек был открыт и беззащитен. предательство это конечно очень больно и бывает от очень близкого человека, в последствии это может быть настолько болезненно, что может ввести в апатию. да, предать самого себя конечно можно. оно происходит, когда человек идет против своих базовых ценностей ради сиюминутного комфорта, страха или чужого одобрения. выбор нелюбимой работы, оставаться в разрушительных отношениях, замолчать, когда нужно было защитить правду - это и есть предательство своего «я». 2. предательство- потеря верности  да, конечно определенно можно  3. Предательство - это нарушение доверия, которое было сознательно принято. Предать себя можно. Это происходит, когда человек знает, во что верит, но выбирает поступить наоборот - из страха, выгоды или желания понравиться. 4.предательство - действие, лишенное всякого смысла и разума. не идите к людям, которые вам дадут всё, а вы подставите их на ровной полосе. предать самого себя - не оправдать своих ожиданий, поступков, или не ожидать от себя всего. 5. Предательство себя - это когда ты перестаешь быть автором своей жизни и становишься ее зрителем, причем зрителем, которому фильм ужасно не нравится. Но хорошая новость в том, что контракт с самим собой можно переподписать в любой момент. Никогда не поздно сказать себе: "Прости, я долго тебя игнорировала. Давай попробуем сначала". 6. Предательство, это когда ты клянешься быть с человеком в трудные моменты, и в горе и в радости, защищать его даже если он не прав, но если ваша клятва для вас просто пустое место- это и есть предательство. Предать можно и себя, подстраиваясь под общественные рамки, забывая о своих интересах и убеждениях  7. предательство-это когда тебя ломают там, где ты был открыт. и да, себя тоже можно предать. когда молчишь, хотя должен был сказать, соглашаешься на то, что тебе противно, или остаёшься там, где тебя уничтожают. (Личные записи, страница ???, текст…) Я бы предала себя, если бы не вписала свою исповедь.  — Графиня Элизабет и Мортиша Аддамс уже стояли у порога, собранные и готовые ступить за пределы. Они направились к лифту. Каблуки выстукивали по полу резкий ритм.  Но прежде чем их пальцы успели коснуться кнопки вызова, двери кабины с шипением разъехались в стороны и на пороге возникла Фиона Гуд. Она улыбнулась, ее взгляд медленно окинул обеих женщин.  — Мои милые гибриды, — протянула она, голос был приторно-сладок. — Какая встреча. — Она шагнула вперед,  руки легли на плечи женщин, мягко, но настойчиво разворачивая их обратно, в гостиную. Давление было почти невесомым.  Обе послушно поддались. Мортиша сделала шаг, потом другой, в движении сквозила настороженность. Элизабет молчала, лицо оставалось безразличным. — Как вы себя чувствуете в новом облике? — продолжала Фиона, растягивая слова. Она шла за ними. — Непривычно, правда? — Они вошли в гостиную, свет упал на лица, высветлив на Мортише недовольство, а на Элизабет — тщательно скрываемую тревогу. — Так... подождите... — Аддамс резко вырвалась из мягкого захвата, развернулась и встала лицом к Гуд. Движение было резким. — Все в порядке, — произнесла она, голос прозвучал ровно. — Мы не нуждаемся в ваших наставлениях. — Фиона поправила рукава платья, пробегаясь взглядом по девушкам. Элизабет сделала шаг вперед, встав чуть позади и чуть слева от Мортиши, словно не то прикрывая ее, не то ища у нее защиты. — Нам нужно идти, — сказала Графиня, в голосе прозвучала мягкая, но непреклонная категоричность.  Фиона коротко усмехнулась, сухо. — Вы даже не знаете, как обращаться с теми силами, что теперь текут в ваших венах, — произнесла она, проходя вглубь комнаты. Ее движения были текучими, она обошла диван, приблизилась к столику с напитками, ее пальцы потянулись к чистому стакану и бутылке виски. — Неужели не хотите послушать того, кто знает об этом больше вас? — Она взяла бутылку, повертела ее в руках, разглядывая этикетку. Ее пальцы скользнули по горлышку. — У бывшей, — она сделала паузу, в голосе прозвучала горечь, которую она даже не пыталась скрыть, а напротив, выставила ее напоказ, — опытной гибридши. Та, что прошла через все это, когда вы еще под столом ходили. — Она усмехнулась и откупорила бутылку, а затем налила жидкость в стакан. — Я думаю, мы разберемся сами, — произнесла Мортиша, разделяя каждое слово. Элизабет сжала челюсти. — Да ладно... — тихо сказала Фиона, поставила бутылку обратно на столик. Она взяла стакан и медленно повернулась к женщинам. Ее взгляд скользнул мимо Мортиши и остановился на Элизабет. Долгий, изучающий. — А ты что думаешь? — спросила она, голос стал мягким, ласковым. Элизабет сглотнула. Ее кадык дернулся. Кулаки, незаметно сжались. Она резко выдохнула.  — Я думаю... нам стоит послушать, — произнесла она, голос был тихим,   но слышалась неохотная покорность. Аддамс нахмурилась, брови сошлись к переносице. В глазах вспыхнуло недоумение, смешанное с первой, смутной обидой. — Мортиша, дорогая, — Фиона растянула слова. — Слушай свою возлюбленную. Она опытнее.  — Гуд обошла диван и опустилась на него. Нога на ногу, спина прямая, подбородок чуть приподнят.  Элизабет мягко, но настойчиво взяла Мортишу за плечо, подтолкнула ее вперед, к креслу, стоящему напротив дивана. Мортиша бросила на нее быстрый, упрекающий взгляд, но села. Откинулась на спинку и скрестила руки на груди.  Элизабет опустилась на подлокотник, ее руки сложились на коленях, пальцы переплелись в замок. Плечи были чуть опущены.  Фиона сделала медленный, протяжный глоток виски, не сводя глаз с женщин. Жидкость скользнула по горлу, она на мгновение закрыла глаза. Поставила стакан на столик перед собой. — Знаете, как устроена иерархия? — начала она, голос стал тише, доверительнее. — Та, которую не выбирают и от которой не отказываются. — Мортиша приподняла бровь — медленно, с неторопливостью, которая должна была показать, насколько абсурдным она считает услышанное. Но в глубине глаз уже зарождалось что-то тревожное.  Элизабет напряглась, пальцы на коленях сжались сильнее, но она промолчала. — Когда вас порождают, — продолжила Фиона, начиная скучающе рассматривать свои ногти. — Создатель заполняет вас своей волей. — Она усмехнулась и подняла взгляд. — Нельзя просто жадно вцепиться в грудь..— В голосе появились нежные ноты, от которых становилось не по себе. — И делать вид, что тебя не вытащили из того света. Поистине прекрасное чувство, но одновременно отвратительно. — Мортиша нахмурилась. Ее лицо побледнело от того, что в словах Фионы было то, что она не могла отрицать. Память тела. Разум отрицал, но тело помнило. Где-то глубоко, на уровне инстинктов, оно хранило тот момент, когда чужеродная жидкость влилась в нее, заставив сердце биться снова. — Нет, это какой-то бред... — тихо начала она, в голосе впервые за этот разговор проскользнула неуверенность. Она попыталась встать, но рука Элизабет легла на плечо Мортиши и усадила ее обратно.  Аддамс резко повернула голову к Графине. Она смотрела на нее так, будто видела впервые — и не узнавала. — Что ты задумала, Фиона? — тихо спросила Элизабет, глядя на вампиршу на диване. Гуд лыбнулась шире, так, что стали видны кончики клыков. — Начнем сначала. Во-первых, — произнесла она, поднимаясь с дивана. Движения были плавными. Она сделала шаг вперед. — Вы можете долго обходиться без пищи. Месяц — и вы почувствуете голод. Шесть — и он станет невыносимым. Станете чувствовать запах крови за километр — не пугайтесь, когда начнете ненавидеть себя за эту жажду растерзать. И за то, что не сможете ей противостоять. — Она сделала еще шаг.  — Преимущество в том, что будь вы просто вампирами — вы сдохли бы в первый же день. — Она театрально развела руками. — Но вас подпитывает магия, и из-за этого вы опасны для себя в первую очередь. — Она приблизилась почти вплотную к Мортише. — Во-вторых, — продолжила Фиона, голос упал до шепота. — Теперь вы бессмертны. Вас не возьмеь ни пуля, ни нож. Вы — боги среди смертных. Или демоны. Смотря с какой стороны посмотреть. — Она выдержала паузу.  — И в-третьих, — она растянула слова, каждое из них упало отдельно. — Вы слушаетесь меня. Мортиша усмехнулась, с долей презрения. — Неужели мы, обладая такими возможностями, должны слушать какую-то старую вампиршу? — спросила она, глядя женщине прямо в глаза. — Да, ты была сильна, Фиона. Но «Была».  — Элизабет закрыла глаза. Ее челюсти сжались сильнее. Она не вмешивалась, ведь знала: сейчас любое ее слово станет оружием против них обеих. Фиона улыбнулась. — Не должны, — мягко согласилась она. — Но будете. Не потому, что я вас заставлю. А потому, что вы сами этого захотите. — Мортиша усмехнулась, уже громче. Она встала, поправила платье и посмотрела на Гуд сверху вниз.  — Повторю еще раз. Твое влияние ушло , — произнесла она. — Ты слаба. Не смеши нас угрозами. — Она шагнула вперед, сокращая расстояние между ними. — мы перегрызем тебе глотку, прежде чем ты успеешь открыть рот. У нас есть, что терять — мы будем за это бороться. А у тебя, Фиона, уже ничего нет. — Ее голос упал до шепота. — Кто ты без своей магии? — Она слегка толкнула вампиршу в плечо. — Жалкая пародия на то, чем ты была. — Элизабет опешила. Лицо медленно бледнело с каждым словом. Она встала и шагнула к Мортише, взяла ее за предплечье — крепко, до боли, — и посмотрела на нее с упреком, в котором смешались отчаяние и мольба. Фиона усмехнулась. Улыбка стала шире, острее.  — Милая, — тихо спросила она, глядя на Элизабет, — ты ей не рассказала? — Мортиша подняла бровь. Ее взгляд метнулся к Графине. — О чем? — тихо спросила она. Графиня глубоко, судорожно выдохнула. Ее глаза закрылись на пару секунд.  — Мортиша... — прошептала она. Столько сожаления. Столько вины. — Фиона... Она отвела взгляд — не выдержала. Ее плечи опустились. Фиона засмеялась.  — Фиона — моя хозяйка, — произнесла она, заканчивая мысль за Элизабет. Перевела взгляд на Аддамс — долгий, пронзительный, в котором не было ни капли сомнения. — И отныне — еще и твоя, Мортиша. — Она обнажила клыки.  — И ей очень... — она сделала паузу, смакуя каждое мгновение,— не нравится, когда ее подчиненные  позволяют себе думать, что они — свободны. Мортиша смотрела на женщин, в глазах медленно проступало понимание. — Я не совсем понимаю, о чем вы, — произнесла она, голос дрогнул впервые за весь этот разговор. — Хватит этих игр. — Фиона приблизилась и наклонилась к Мортише так близко, что дыхание коснулось щеки.  — Напомню, — прошептала она, рука поднялась, пальцы начали мягко, ласково поглаживать волосы девушки. — Ты воскресла благодаря мне. Ты принадлежишь мне. И это не просто моя прихоть. Это — закон. — Она убрала прядь волос за ухо Аддамс. Та дернулась назад, отстраняясь, но рука Фионы легла ей на затылок, фиксируя голову, приковывая взгляд к своему. — Это вшито в тебя, — продолжала она, палец коснулся груди Мортиши. — Ты можешь ненавидеть меня, но от этого не избавишься. — Она перевела долгий, многозначительный взгляд на Графиню.  — Жаль, Элизабет не видела, как ты вцепилась в меня, — произнесла Фиона, в голосе появилась жалобная нота. — Как дрожала, когда отпивала мою кровь. — Она мягко отпустила Аддамс, отступила на шаг, поправив одежду.  Мортиша сжала челюсти, в ушах зашумело. Ее рука дернулась назад с грубым движением, она вырвала ее из захвата Графини. Она шагнула, оказавшись между ними. — Ты можешь мне объяснить, что эта сука несет? — прошипела Мортиша, смотря на Элизабет. Губы раздвинулись, обнажая клыки. Она чувствовала голод, который поднимался откуда-то из живота, скручивая внутренности, подкатывал к горлу, заставлял зрачки то сужаться, то расширяться. Она посмотрела на женщину. — Клянусь, я так голодна, что еще слово и на тебе не останется живого месиа, — продолжила она, слоги сделались гортанными, обрывистыми. — Не испытывай мое терпение. — Клыки выдвинулись до конца.  Фиона расхохоталась. Грудной, глухой смех. В не  слышалось искреннее, неприкрытое удовольствие. Графиня Элизабет тяжело выдохнула, было похож на стон, который она с трудом сдержала, превратив в шипение сквозь стиснутые зубы. Ее тело дёрнулось вперёд, повинуясь инстинкту защищать — защищать ту, кто стала для неё единственным смыслом в этом долгом, выцветшем существовании. Но она успела сделать лишь полшага, когда Фиона взмахнула рукой. Ладонь описала короткую, злую дугу и встретилась со щекой Мортиши с сухим, хлестким звуком, разнесшимся по гостиной. Голова дернулась в сторону, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Мортиша замерла. — Фиона. — прошипела Графиня. — Не смей ее трогать. — Она попыталась встать между ними. Ее  рука уже тянулась к Мортише, пальцы готовились сомкнуться на плече, чтобы отвести назад, спрятать за собой. Фиона просто посмотрела. И произнесла одно слово.  — Стоять. Элизабет замерла. Тело перестало слушаться. Мышцы, секунду назад готовые к броску, вдруг окаменели, пальцы разжались, плечи опустились.  Лицо изменилось. Исчезла надменность, гордость, даже ярость — осталась только тоскливая, безысходная покорность, смешанная с чем-то, очень похожим на стыд. Она была растеряна. — Фиона, — прошептала она, голос дрожал, — ты мне обещала... — Она не договорила, слова застряли в горле, не в силах пробиться сквозь ком. Кулаки Аддамс сжались. — Пообещала? — Она закрыла глаза. — Что именно? — Фиона улыбнулась. Она шагнула к Мортише. Пальцы легли на ее подбородок, зачтавляя встретиться глазами.  — Встань сзади дивана, — скомандовала Фиона. — Облокотись предплечьями на спинку. И прогнись.  Чтобы я видела каждую линию твоего тела, которое я подарила тебе. — Она растянула губы в улыбке.  Мортиша ошарашенно посмотрела на неё. В глазах читалось полное непонимание. Она открыла рот, чтобы ответить, но вместо этого, к своему собственному изумлению, услышала собственные шаги. Она послушалась. Ее тело повиновалось приказу Фионы. Она обошла диван — каждый шаг давался ей с трудом, — и остановилась за его спинкой. Ее руки поднялись, предплечья легли на мягкую обивку.  Она не знала, зачем это делает. Она не понимала, почему мышцы слушаются чужой воли. Она только чувствовала, как стыд разливается по телу.  — Фиона... — вновь прошептала Графиня, голос был таким надломленным, что в нем не осталось ничего от той властной, уверенной в себе женщины, которую все знали и боялись. — Пожалуйста...  — Она наблюдала за тем, как Мортиша — ее любовь занимает позу, которая была унизительнее любого наказания. Она видела, как напряглись мышцы спины, как пальцы вцепились в обивку, дыхание стало прерывистым. — Элизабет... — голос был испуганным. — Что происходит?  — Фиона повернулась к Графине. Рука медленно, поднялась и коснулась ее щеки, холодные пальцы скользнули по скуле, по краю губ, по подбородку, поглаживая, успокаивая. Первая слеза скатилась по щеке Элизабет. За ней — вторая, третья. — Тшш... — протянула Фиона. — Тихо. Я просто покажу, как все устроено.  — Пальцы двигались все медленнее, все ласковее. — С ней ничего не случится, — сказала она, голос стал сладким. — Если вы будете слушаться. — Графиня судорожно, с усилием перевела взгляд на Мортишу. Та смотрела испуганно, растерянно.  — Прости меня, ведьмочка, — прошептала Элизабет. — Я не думала...—- Она не договорила, Фиона резко дёрнула ее за подбородок, развернув лицом к себе. Пальцы вампирши сомкнулись на челюсти. — Встань сзади нее, — произнесла женщина. — Покажи мне, как сильно ты любишь слушаться мамочку. Она отпустила подбородок Графини.  Элизабет стояла, не двигаясь. Она смотрела на Фиону, потом на Мортишу, потом снова на Фиону. Повиновение — единственное, что у нее осталось. Она сделала шаг. Потом другой. Монолог 4 Что происходит? Расскажу. Отнюдь. Покажу.  1944 год.  Фиона сидела в глубоком кресле. Ее взгляд был устремлен на картину, что разворачивалась перед ней. В руке покачивался бокал с вином, и каждый глоток она смаковала так же, как смаковала власть, которую имела над теми, кто находился в этой комнате. — Милая… — голос прозвучал хрипло. — Доведи ее до слез, как я тебя учила. — Она театрально взмахнула рукой и поднесла бокал к губам. Жидкость скользнула в горло, она прикрыла глаза, наслаждаясь. Графиня Элизабет, стоявшая за диваном, выдохнула — тяжело, с усилием, —  пальцы замерли внутри молодой девушки, чье тело было изогнуто в той самой позе, в которую сейчас она заставила встать Мортишу. Остановка была мучительной для той, чьи глаза скрывала черная шелковая повязка. Девушка проскулила, бедра двинулись назад, пытаясь вернуть утраченный ритм. Элизабет шлепнула ее, оставляя красный след на бледной коже. Девушка промычала, закусив губу.  — Умница, — похвалила Гуд, в голосе прозвучало удовлетворение. — Продолжай. — Элизабет подчинилась. Пальцы начали движение, стала добавлять третий.  — Не надо… — проскулила девушка, задыхаясь, теряя слова. — Я согласилась… на наблюдателя… не для этого… Фиона тихо рассмеялась, сдавленно, с наслаждением. Она поставила бокал на столик, поднялась с кресла, каждый шаг отдавался по гостиной. Элизабет не прекращала движений. Она стала грубо вбивать три пальца в девушку, ритмично. Женщина остановилась рядом, взяла незнакомку за подбородок и плавно развязала повязку. Шелк упал на пол бесшумно, открывая глаза, уже наполненные слезами. — Здесь решаю я, — прошептала гибридша. Она смотрела на девушку сверху вниз, но взгляд скользнул и на вампиршу, замершую в ожидании следующего слова. Тогда я просто показывала Элизабет, как обращаться с теми, кто слабее. Наш ежемесячный ритуал. Можно назвать это игрой, если вам так легче. Я с самого начала предупреждала: мое воспитание редко бывает приятным. Возможно, сейчас вы начинаете это понимать более конкретнее. Ну… Посмотрим по реакции Мортиши. Хестер, конечно, промолчит на это все. Ей эта метода знакома, она сама с этим столкнулась. Но гордости в ней всегда было больше, чем рассудка. Однако такие вещи не остаются в тени, особенно, когда участник сам выводит их на свет. Вы спрашиваете: зачем? Затем, что истинная власть не в страхе. Страх притупляется, к нему привыкают. Настоящая власть — это, когда твои приемы становятся чужими. Я всегда встраивала себя в Элизабет. В ее жесты, в то, как она берет, как отпускает, как молчит или смеется перед тем, как ударить. А в Мортише мне нужно другое. Мне нужно выстроить послушание. Внутреннее, как у нее с моей Фрамп, с ее матерью. Покорность, которая, кажется, всегда оставалась ее собственным выбором. И Мортиша поймет. Она всегда умела понимать такие вещи. Просто в нашу первую встречу она продолжала делать вид, что все, чем я занимаюсь, ее не касается. Теперь — касается. Признаки сильного характера? 1. для меня сильных характер это когда человек ответственный, признает ошибки и может ответить за последствия своих решений или действий. когда человек не пускает слов на ветер, и если сказал то он сделал. ещё для меня сильный характер, это когда не боишься кого то потерять, многолетняя дружба может разрушиться только из за того, что человек выстроил личные границы, а друг/подруга не соблюдает, потому что думает, что многолетняя дружба = мне всё можно. когда человек может отстаивать свои границы, даже под давлением. ещё я очень восхищаюсь людьми и считаю их характер сильным, когда они умеют сохранять спокойствие и рассудок в кризисных ситуациях, не позволяя эмоциям управлять собой.  2. ответственность, умение признавать и исправлять ошибки , анализировать свои действия и поступки 3. Способность оставаться собой под давлением. Умение признавать ошибки.  Способность не мстить, когда можно. Сила характера - это внутренняя устойчивость, а не агрессия. 4. сильный характер.. ты справляешься со всем, даже под давлением, после предательства, не поддаешься провокации, не противоречишь себе и своим поступкам. ты слушаешь себя, и понимаешь лучше, чем можешь это осознать.  5. По моему мнению сильный характер - это когда твои действия всегда соответствуют твоим ценностям, независимо от того, насколько это трудно или неудобно в данный момент. Это победа над своим "хочу сейчас" ради своего "верю всегда". 6. Честность перед самим собой 7. сильный характер это не про жёсткость. это про умение держать себя в руках, не прогибаться под всех подряд, отвечать за свои решения и не убегать от последствий.и ещё признавать, когда ты не прав. (Личные записи)  Сильный характер. Приговор. Мне нельзя плакать — особенно на виду. Мне нельзя жаловаться. Нельзя произносить вслух то, что тяжело. Усмехаются даже над мыслями, будто сам факт того, что я думаю, уже вызывае раздражение. Давит. Я не стану отрицать. Но я никогда не считала себя сильной. Я помню все, что сделала, когда ломалась. Мне остается только каяться. Способ существования человека, который однажды перестал слышать себя. Время не лечит. Время заколяет.  Все, что я скажу, будет воспринято как слабость, а слабость в моем положении — роскошь, которую мне не оплачивают. — Графиня Элизабет шагнула вперед, каждое движение давалось ей через силу. Она остановилась вплотную за спиной Мортиши. Кулаки Графини сжались. Она зажмурилась. Вдох вышел глубоким, судорожным.  — Графиня Элизабет, что, черт возьми, происходит? — прошипела Мортиша, резко обернувшись через плечо. В голосе клокотала ярость, но под ней уже пробивался страх. В глазах читалось непонимание. Фиона рассмеялась. Смех был тихим, грудным. Она медленно подошла к ближайшему креслу, с легкостью подняла его одной рукой. Мортиша следила за каждым движением, Вампирша плавно поставила кресло напротив гибридов и опустилась на сиденье. Нога на ногу, руки на подлокотниках, спина прямая. — Давай, милая, — прошептала Фиона, растягивая слова. — Как я тебя учила. — Она расплылась в улыбке. Графиня открыла глаза. Ее руки дрожали мелкой, неудержимой дрожью. Она сократила расстояние между собой и Мортишей, пальцы потянулись к подолу. Она задрала платье одним движением, открывая кружево чулок, белья и бледную, кожу выше. — Элизабет... — тихо, непонимающе прошептала Аддамс, вголосе не осталось уже прежней требовательности. Графиня не ответила, слова застряли в горле. Ее пальцы скользнули к краю нижнего белья и она сорвала его одним резким движением. Кружкво бесшумно упал на пол, открывая тело. Чулки, заканчивающиеся выше колена, и полное отсутствие белья между ними создавали грязную эстетику, созданная для унижения. Мортиша закрыла глаза и помотала головой.  — Фиона, что происходит? — спросила она, в голосе, не осталось ни вызова, ни надменности.  Гуд рассмеялась громче, чем прежде. — Я объясню тебе на пальцах, дорогая, — издевательски протянула она и кивнула Графине. Рука Элизабет скользнула между ног Мортиши. Ее пальцы надавили на клитор. Аддамс ахнула, тело дёрнулось, выдавая реакцию, которую она не могла контролировать.  Пальцы Элизабет начали медленно двигаться круговыми, размеренными движениями.  Фиона смотрела на них с ленивым, почти скучающим интересом.  — У вампиров есть... хозяин, — начала она, голос стал тише, доверительнее. — Это природа. Тот, кто породил, — или тот, кто превратился раньше. Кровь просто течет от старшего к младшему. — Она замолчала, наблюдая за тем, как медленно, с каждым новым круговым движением пальцев Элизабет, лицо Мортиши начинает терять свою неподвижность. Мышцы лица подрагивали, губы были плотно сжаты, но в уголках уже зарождалась та судорога, которая предвещала либо стон, либо слезу, либо то и другое вместе. — У нас с Элизабет один создатель, верно, милая? — Фиона перевела взгляд на Графиню.  Элизабет кивнула.  — Я тебя не слышу, — отчеканила вампирша. Графиня сделала глубокий вдох. Все тело было напряжено до предела. — Всё верно, — произнесла она. Фиона удовлетворенно кивнула и продолжила, растягивая слова.  — Но... так как Валентино... умер, — каждое слово падало отдельно, — теперь она под моим крылом. — Она театрально указала на себя.  — А ты, — она резко выбросила палец в сторону Мортиши, — ожила благодаря мне. Она слегка наклонилась вперед и проговорила каждую букву.  — Я. Те-бя. По-ро-ди-ла. Снова откинулась на спинку кресла.  — Теперь начинаешь улавливать? — спросила Гуд, приподняв бровь.  Мортиша нахмурилась. Она старалась не реагировать — не на слова Фионы, не на дразнящие движения пальцев, не на то, как собственное тело, начинало подстраиваться под ритм, отвечая на него. — То есть... все, что скажешь ты — мы выполним? — спросила она сквозь зубы. Голос был низким, гортанным.  Она смотрела на Фиону в упор.  — Да, — голос вампирши прозвучал как приговор. — Разум мечется, кричит, убеждает себя, что еще можно вырваться, а руки уже делают. Потому что моя воля — это твоя воля. —  Она пожала плечами.  — Все вампиры под крылом того, кому обязаны своим обращением и воспитанием. — Она отмахнулась и приподнялась. Движения были обманчиво плавными. Она обошла столик, миновала диван, шаги были тихими.  Она остановилась за спиной Мортиши. Та зажмурилась от отвращения. — Даже не думай, что таким способом сможешь подчинить и разум, — прошипела она. — Я не Элизабет. Ее ты приучала, ломала, лепила под себя. Со мной уже этот номер не пройдет. — Графиня смутилась. Глаза опустились. Правда, которую она носила в себе десятилетиями, прятала под слоями покорности и молчания, была произнесена вслух чужим, враждебным голосом. Она тяжело выдохнула.  Фиона не ответила Мортише. Ее взгляд скользнул по изгибу ее тела. Затем взгляд поднялся к лицу Графини. — Милая, — голос Фионы стал тихим, почти ласковым, — тебе правда не нравится все это? — Элизабет покачала головой. Она не поднимала глаз. Не могла. — Не с Мортишей... — прошептала она, голос был тихим, что его едва можно было различить. — Пожалуйста. Не с ней. — Фиона задумалась, ее лицо на мгновение стало отстранённым и она кивнула.  — Отпусти ее, — сказала она. Графиня слегка обрадовалась. В груди на секунду расправились лёгкие, плечи чуть опустились, выпуская напряжение. Она позволила себе поверить, что все закончилось. Отпустила возлюбленную. Ее пальцы, все это время двигавшиеся между ног, замерли и скользнули прочь. Она отступила на шаг, потом на другой, освобождая пространство, возвращая Аддамс иллюзию границ, свободы. Мортиша закрыла глаза, когда исчезло настойчивое, дразнящее трение. Дыхание было прерывистым, и она не знала, чего в нём больше — облегчения или того сожаления, которое стыдно признать даже себе. Но прежде чем она успела выдохнуть, Фиона шагнула вперёд и встала на место Элизабет. Ее левая рука легла на спину гибридши и пальцы надавили на позвоночник, продавливая тело вниз. Глубже. Сильнее. Графиня смотрела на это, в взгляде, полном ужаса, читалось полное, абсолютное бессилие. — Фиона... — прошептала она.  — Молчать, — отчеканила та.  Элизабет всхлипнула и тут же закусила губу, чтобы не повторить. Плечи затряслись, но она не издала больше ни звука. Мортиша разозлилась. — Да пошла ты, — выдохнула она, чувствуя, как давление на спину становится сильнее, как тело выгибается больше. Фиона покачала головой.  — Смотри, Элизабет, — прошептала она.  И замахнулась правой рукой, ладонь обрушилась на ягодицу Мортиши со всей силы. Звук получился сухим, резким. Графиня закусила губу сильнее. Ее кулаки сжались, ногти впились в ладони. Она сдерживала ярость. Мортиша вздрогнула. Все тело дернулось от удара, мышцы живота и спины сократились, но она не издала ни звука, а только сжала челюсти.  — Ого... — даже Фиона удивилась. Она приподняла бровь, в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.  — Я сказала, иди нахуй, — прошипела Мортиша. Фиона рассмеялась.  — У тебя хороший вкус, Элизабет, — произнесла она, переводя взгляд на Графиню. — и мне такие нравятся. С характером. — Мортиша подняла бровь в недоумении, она не понимала, к чему этот комментарий. Лицо Графини застыло в растерянности. Правая рука Фионы скользнула вниз, пальцы легли между ног Мортиши. Она слегка коснулась входа, ища ту влагу, которая должна была быть после столь долгой стимуляции.  — А ты сухая... — задумчиво протянула Фиона, в голосе было удовлетворение. — Сопротивляешься. Даже тело не хочет поддаваться. Интересно. — Мортиша начала ерзать, дергаться, пытаясь убрать чужую руку, но левая рука Фионы, все еще лежащая на спине, надавила сильнее, фиксируя на месте, не позволяя ни отстраниться, ни выпрямиться, ни даже изменить угол.  Графиня тяжело выдохнула. Дыхание было хриплым, прерывистым.  — Фиона, прекрати... — произнесла она уже четче. Вампирша кинула на нее взгляд полный упрёка.  И затем, не отводя глаз от Элизабет, она резко вошла одним пальцем в Мортишу. Та выдохнула от неожиданности, от резкого, грубого проникновения. Фиона сделала три чётких толчка. Грубых. Резких. Не давая времени привыкнуть, не заботясь о том, больно или нет.  И с каждым толчком влаги становилось больше. Достаточно, чтобы пальцы скользили легче. — Видишь, как ей нравится? — тихо прошептала Фиона, обращаясь к Элизабет, в голосе была извращённая нежность. — Изнасилование. Принуждение. Ее тело знает, что подчинение — в детстве это был ее единственный способ выжить. — Дыхание Мортиши сбилось, превратившись в прерывистые, рваные вдохи. — С такой матерью, — Фиона наклонилась к самому уху Мортиши, шепот стал ласковым, интимным, — и не такое понравится. — Она вытащила палец с влажным, неприличным звуком. Мортиша вздрогнула.  Фиона подняла руку, посмотрела на нее. Она перевела взгляд на Графиню.  — Я испачкалась, — тихо прошептала Фиона, протягивая руку к Элизабет.  Графиня сглотнула. — Фиона, — произнесла она, голос обрел твердость, — прекрати это. Сейчас же. — Я испачкалась, — повторила Фиона. Слова легли в тишину.  Графиня выдохнула. Она сделала шаг вперёд, сократив разделявшее их расстояние. Вытянула язык и коснулась пальца Фионы. Кончик языка встретился с солоноватой влагой, губы сомкнулись вокруг фаланги, и она начала вылизывать — тщательно, методично, не пропуская ни миллиметра. Мортиша перевела дух. Дыхание вырывалось из лёгких. Она скосила глаза через плечо. Она видела силуэты: голова Элизабет, склонённая к руке Фионы, челюсти, двигающиеся в ритме, который не имел ничего общего с желанием, плечи, опустившиеся под тяжестью того, что она делала. И этот образ — ее возлюбленная, вылизывающая пальцы той, кто только что унижала их обеих, — оказался последней каплей, переполнившей чашу ее ярости и бессилия. И она рассмеялась. Смех вырвался надломленный, сотрясал ее плечи, мешая дышать.  — Блять, да какого черта происходит... — прошептала она. Слова выходили с трудом. — Фиона, я не знаю, чего ты добиваешься, — в тоне, сквозь гнев и смех, проступала усталость, — но ты не получишь ни моего смирения, ни моей покорности. Никогда. Ты можешь согнуть моё мое, заставить его откликаться на то, на что оно не должно, но разум останется моим. — Фиона улыбнулась, услышав это. — Я ничего не добиваюсь, дорогая, — ответила она, в голосе зазвучала спокойная интонация. — Пока что. Я просто смотрю. — Как только Графиня закончила вампирша погладила ее по щеке. Она развернулась и направилась к креслу.Она опустилась на сиденье, закинула ногу на ногу, откинулась на спинку и сложила руки на подлокотниках. — Продолжай, — произнесла она. — Я показала, как надо. Теперь ты. Графиня сделала шаг к Мортише. Она остановилась вплотную за спиной и слегка наклонилась к уху. — Ведьмочка, — голос был полон тоски, которая не находит слов, — прости меня...  Мортиша, с трудом переводя дыхание, сжала челюсти. В груди боролись два желания: развернуться и ударить,; и второе — закрыть глаза, отдаться, перестать сопротивляться тому, что всё равно произойдёт, и хотя бы в этом найти облегчение. Она выбрала третье — она ответила. В голосе была только надломленная, хрупкая нежность.  — Все хорошо, Элизабет, — прошептала она. — Это не твоя вина.  Рука Графини скользнула между ног. Погрузилась двумя пальцами.  Мортиша выдохнула, тело, предавая ее снова, приняло это вторжение.  Фиона медленно, смакуя каждое мгновение, следила за ними. Ее взгляд был тяжёлым, всевидящим, в нем было только холодное, выверенное внимание. Она видела каждое напряжение мышц Мортиши, каждую дрожь, каждую попытку сдержать то, что рвётся наружу. Она видела, как пальцы Элизабет, войдя в неё, замерли на секунду, а затем начали движение. — Понимаешь, Мортиша... — Фиона замерла, наблюдая, как Графиня начинает набирать темп: медленно выводит пальцы почти до кончиков, позволяя телу ведьмы ощутить пустоту, а затем резко, грубо вгоняет их обратно, и с каждым таким толчком тело вздрагивает, но не издаёт ни звука, только дыхание становится всё тяжелее, всё прерывистее, а веки опускаются, скрывая влажный блеск глаз. — Я просто хочу показать, что у вас обеих нет выбора. Ни у одной. Ни у другой. Мортиша посмотрела на нее сквозь полуопущенные веки — взглядом, в котором смешались ярость и усталость, ненависть и то первое, ещё неосознанное зерно того, что рано или поздно станет покорностью. Губы шевельнулись, складываясь в слова.  — Ударь ее, милая, — резко перевела тему Фиона.  Графиня, не колеблясь ни секунды, замахнулась левой рукой. Ее ладонь с размаху обрушилась на ягодицу Мортиши. Та промычала — низко, глухо, из самой глубины грудной клетки, — но не вскрикнула, не позволила себе стон. Только пальцы, вцепившиеся в спинку дивана, побелели сильнее.  — И лучше мне не перечить, дорогая, — продолжила Фиона, глядя на Аддамс  Голос был ровным, почти спокойным. — Ты можешь не сдерживаться, конечно. Я даже поощряю это, но ты должна понимать, что все имеет последствия.  — Она пожала плечами и на ее губах заиграла лёгкая, почти снисходительная улыбка. Комнату заполняли только её спокойный, размеренный голос, прерывистое дыхание Мортиши, которая с каждым новым толчком всё тяжелее его удерживала, и уже откровенные, влажные, неприличные звуки, которые возникали там, где пальцы Графини встречали тело. Фиона рассмеялась, когда прислушалась к ним — тихо, с грудным смешком, но в нем слышалось искреннее, неприкрытое удовольствие. — Посмотри на себя, — произнесла она, обращаясь к Мортише, в голосе появилась ласковая насмешка. — Тебе же нравится. Твое тело говорит громче слов. — Она перевела взгляд на Графиню. — Элизабет, а ты как? — спросила она. — Тебе нравится? Тебе всегда нравились наши игры.  Графиня проговорила сквозь зубы, не прекращая движений.  — Мне не нравится, что это происходит с Мортишей. Аддамс тяжело выдохнула.  — Всё в порядке, — произнесла она, голос был низким, хриплым. — И не такое выдерживала. Фиона улыбнулась.  — Достаточно сильный характер, — протянула она, в голосе зазвучали ноты искреннего восхищения. — Мамочка тебя закалила. Это видно. — Она сделала паузу, давая словам осесть, и продолжила.  — Слушай, можно считать это вторым твоим изнасилованием в стенах этого отеля... — она замерла, наблюдая за тем, как лица Мортиши и Графини искажаются от шока. Глаза их округлились, зрачки расширились. — И все это вновь руками любимого человека. Ирония, правда? Сын весь в меня. Подчинять чужую волю себе. Это у нас семейное. — Она хихикнула, этот смех ударил по ним острее любой пощёчины. Мортиша попыталась ответить. — Не переживай, Фиона, я найду способ... — начала она, но голос сбился, когда движения Графини стали более точными, более правильными — такими, которые невозможно игнорировать. Слова застряли в горле, превратившись в стон, который она так долго сдерживала, и когда он вырвался — короткий, сдавленный, почти жалобный, — Мортиша возненавидела себя за него больше, чем за все, что произошло сегодня. Фиона рассмеялась, на этот раз громче, откровеннее.  — Почти получилось, — произнесла она, отсмеявшись. — Почти получилось поугрожать мне в таком положении. Я даже впечатлена. Честно. — Она перевела взгляд на Графиню.  — Наклонись к ее уху, — приказала она. Графиня послушно наклонилась. Ее губы оказались в сантиметре от уха.  Фиона подалась вперед, облокотившись на подлокотники, голос стал тихим.  — Мортиша, дорогая, — произнесла она, — расскажи Графине заклинание, которое сплетает разумы. Мортиша задрожала. Вся. Ее тело содрогнулось, в этой дрожи было что-то от ужаса. — Только не это, — прошептала она, в голосе, не осталось ни гнева, ни гордости — только мольба.  Но она уже знала, что не может ослушаться. Губы разомкнулись, и голос, сломанный, зазвучал в тишине, произнося слова  — Mentem cum mente necto, voluntatem subigo, animam ligo. Quod meum est, tuum fit; quod tuum est, meum fit. In aeternum. Я соединяю разум с разумом, подчиняю волю, связываю душу. То, что моё — становится твоим; то, что твоё — становится моим. Навечно. Фиона усмехнулась. — Повтори это три раза, милая, — произнесла она, голос был спокоен, почти равнодушен. — Гортанные слоги. И замедлись. Графиня замедлилась. Пальцы сменили ритм. Движения стали нежными, ласковыми. Скользили внутри, едва заметно. Мортиша не сдержала скулеж. Звук вырвался из горла помимо воли и она тут же попыталась заглушить его, сжав зубы, но было поздно. Ее бедра двинулись назад, пытаясь возобновить то движение, которого ее лишили.  Фиона засмеялась. — Я думаю, ты прелестно звучишь, — прошептала она, обращаясь к Мортише. — Сейчас проверим.  Графиня начала произносить заговор. Она повторяла слова трижды, и с каждым повторением голос становился глубже, тяжелее. Теперь она чувствовала напряжение каждой мышцы, ритм дыхания, прерывистый и сбитый, пульсацию стенок, сжимающихся вокруг пальцев в том самом ритме, который предшествует разрядке, — но и то, что происходило в голове: обрывки мыслей, вспышки ярости, стыда. Когда она закончила и отстранилась, Фиона улыбнулась. Мортиша почувствовала, как последняя защита рушится.  — А теперь, — произнесла Фиона, — доведи ее до оргазма. Она перевела взгляд на Мортишу.  — А ты, моя дорогая, — голос стал мягче, почти ласковым, — терпи. И пытайся дальше мне внятно угрожать. Если получится.  Она кивнула — коротко, властно, — давая знак начинать. Графиня начала ускорять движения. Пальцы снова обрели грубую, требовательную силу. Она входила резко, глубоко, с каждым толчком задевая те точки, куда напрявлял разум гибрилши.  Мортиша чувствовала, как стенки её влагалища сжимаются вокруг пальцев Элизабет. Она зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, внизу живота становилось все плотнее, все невыносимее, всё ближе к той грани.  — Я найду способ отомстить, — прошипела она сквозь зубы, голос ее, сорванный, прерывистый, должен был звучать угрожающе, но на последнем слоге вырвался стон. — Уж поверь, Фиона. Гуд улыбнулась. — Вот так... — протянула она с наслаждением, растягивая слова. — Продолжайте. Мне нравится.  Она откинулась на спинку кресла, наблюдая, как тело Мортиши выгибается, как пальцы впиваются в обивку дивана, как дыхание становится всё чаще.  — Графиня, — вдруг произнесла Фиона, в голосе зазвучала спокойная, деловая интонация, — взмахни рукой. Подай мне ее телефон. — Нет... — прошептала Мортиша. Графиня сжала челюсти. Она взмахнула свободной рукой  и магия отозвалась мгновенно. Телефон, лежавший в спальне на тумбочке, сорвался с места, и опустился прямо в протянутую ладонь Фионы. Гудоткрыла камеру. Экран вспыхнул холодным, голубоватым светом. Она смотрела на них через объектив.  — Улыбнитесь, — произнесла она, усмехнувшись. — Пусть знает, чем занимается ее девочка, когда мамочки нет рядом. Мортиша обессиленно опустила голову. Ее лоб коснулся спинки дивана. — Она убьет тебя, Фиона, — прошептала Мортиша, голос должен был звучать угрожающе, но звучал только как констатация факта, в которую она сама уже не верила. — Будь уверена. Гуд засмеялась. Смех был громче, чем прежде. Она засняла их, опустила телефон, открыла мессенджер и начала вбивать номер Хестер Фрамп.  — Сомнительная угроза, — произнесла она, не поднимая глаз от экрана. — Особенно для той, с кем Хестер знакома дольше, чем с собственной дочерью. Мы с ней, знаешь ли, прошли огонь, воду и медные трубы, пока ты еще не родилась. Я знаю ее лучше, чем ты когда-либо узнаешь. И она знает меня. Достаточно, чтобы не трогать. — Она усмехнулась и подняла взгляд на Мортишу. Слова Фионы упали в ее сознание.  — Что? — прошептала она. — Откуда ты знаешь мою мать? Графиня тут же шлепнула ее. Мортиша выгнулась, простонала, тело, уже доведённое до предела, снова сжалось вокруг пальцев.  — Хорошая девочка, — прошептала Фиона, было непонятно, к кому это обращено  — к Графине, которая выполнила приказ, или к Мортише, которая отреагировала так, как от нее ждали. — Спросишь у мамочки, Мортиша. Уверена, она расскажет много интересного. Она тихо усмехнулась.  — И, кстати, фетиши у вас одинаковые, — добавила она, пожав плечами с ленивой небрежностью. — Возможно, это по наследству. — Нет, этого не может быть... — прошептала Мортиша, но слова тонули в стонах, которые уже начинали вырываться из горла помимо воли. Оргазм приближался.  — все невозможное возможно, если приложить усилия, — тихо сказала Фиона, нажимая кнопку отправки. Видео ушло. Она отложила телефон на столик, поднялась с кресла и медленно, подошла к Мортише. Она кивнула Графине — коротко, властно, как кивают собаке, которая ждёт команды. Та тяжело выдохнула — этот выдох был похож на стон, который она с трудом подавила, превратив в шипение сквозь зубы, —  пальцы ускорились. Толчки стали настойчивее, требовательнее.  Мортиша задрожала. Стоны уже лились из неё сами, непрерывно. Фиона опустилась на корточки — так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она взяла Мортишу за подбородок и заставила смотреть в глаза.  — У тебя нет того, кто тебе поможет, Мортиша, — тихо сказала она, наблюдая, как веки ведьмы тяжелеют, как зрачки расширяются, как дыхание становится всё чаще,  — все признаки того, что она уже на грани. — Пора сдаться. Давай. Кончай. Она усмехнулась.  Мортиша сжала челюсти. — Да пошла ты, — прошипела она сквозь зубы, и прежде чем кто-либо успел отреагировать, она плюнула. Прямо в лицо Фионе. Слюна попала на щёку, потекла по бледной, тонкой коже, оставляя влажный, блестящий след, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина.  Глаза Графини округлились. На лице, искажённом ужасом и какой-то странной, почти неуместной гордостью, начала медленно расползаться улыбка. Она знала: это её Мортиша. Это та, которую она полюбила. Фиона замерла. Нервная, натянутая улыбка коснулась ее лица. Она медленно вытерла плевок тыльной стороной ладони, затем о край платья. — Графиня, остановись, — произнесла она, голос был ровным, спокойным. Графиня резко отстранилась от Аддамс. Ее пальцы выскользнули из влагалища в тот самый момент, когда та была на пике. Мортиша тяжело выдохнула. Её тело, разогнанное до предела, оставшееся без движения, содрогнулось в мучительной судороге.  Фиона резко встала и со всей силы, прописала Мортише пощечину. Голова мотнулась в сторону.  — Не думайте, что это все, — тихо прошипела Гуд, глядя на них обеих. — Это только начало. Она перевела взгляд на Мортишу.  — А ты, — она снова взяла ее за подбородок, сжала сильнее, — сейчас будешь, как последняя сука в течке, желать, чтобы тебя выебал кто-то вроде меня. Кто-то, кто знает, как с тобой обращаться. А не эта тряпка, — она бросила взгляд на Графиню, в нем было столько презрения, что оно, казалось, обжигало, оставляя ожоги на коже, — которая только и умеет, что выполнять приказы. Она резко отпустила Мортишу и развернулась,  направилась к выходу. Графиня, не дыша, шагнула к Мортише, обхватила ее за плечи, помогая удержать равновесие, помогая встать. Тело дрожало — мелкой, неудержимой дрожью. Она была горячей, мокрой от пота, и её дыхание всё ещё было прерывистым, сбитым.  — Не прощаюсь, — произнесла Фиона.  Дверь за ней закрылась с глухим стуком.  — Что такое прощение и где оно становится слабостью? 1. прощение - это освобождение самого себя от яда обиды, чтобы она не разрушала тебя изнутри. прощение может стать слабостью, когда оно превращается в потакание злу. если вы «прощаете» человека, который продолжает вас систематически обижать, не меняя своего поведения - это не благородство, а отсутствие самоуважения и, как будто бы уже и созависимость. настоящее прощение может сопровождаться прекращением общения, например: я больше не держу на тебя зла, но и продолжать общение не хочу. 2. прощение- это умение отпускать и принимать ситуацию , проработав ее и получив новый опыт, даже если отрицательный, всё равно это хорошо. слабостью оно становится, когда нарушаются личные границы и оно перерастает во вседозволенность. и начинается замкнутый круг  3. Прощение - это отказ жить в постоянной связи с нанесенной болью. Человек прощает потому что не хочет позволять обиде управлять собой. Но прощение становится слабостью тогда, когда человек прощает и одновременно позволяет причинять тот же вред снова.  4. прощение - это не слабость, а навык. распознать, где нужно это сделать, и забыть о человеке, а где прощание, станет новым поводом, для непоправимого. 5. Простить можно и нужно каждого, чтобы не гнить изнутри, но далеко не каждого после этого можно подпускать на расстояние вытянутой руки. Простить - значит выкинуть мусор из дома. Позволить человеку продолжать тебя разрушать - значит разрешить ему приносить новый мусор каждый день.  6. Простить можно единожды, один раз человек ошибся, второй раз человек сделал что либо намеренно, зная, что вам будет больно, и если вы прощаете его во второй раз, вы проявляете слабость 7. прощение- это когда ты отпускаешь обиду ради себя, а не ради другого. Но оно становится слабостью, когда ты прощаешь и снова пускаешь человека делать то же самое, закрывая глаза. (Личные записи) Умение прощать всех, кроме себя, — это слабость или желание самосовершенствоваться?  — Монолог 5.  Вы спросите: «почему именно секс?» Потому что это единственное пространство, где человек добровольно может смириться со своей судьбой. И в этой наготе, физической и психологической, открывается то, что в обычной жизни защищено слоями социальных ролей, привычек, страха перед осуждением. Только интим способен обнажить то, что многие глубоко прячут.  Я говорю не о пороке. Порок — это попытка эпатировать, доказать себе, что ты смелее, чем есть на самом деле. Я говорю о грязном. Жалком. О том, от чего человек отворачивается в зеркале, но что управляет им, пока он сам не видит. Это не делает людей развратными. Это делает их людьми. С желаниями, которые они сами себе не простили. Раскрепощение — это умение быть увиденным. Выставлять себя напоказ без содрогания совести, без желания прикрыться, которое выдает: «я делаю это, но я не хочу, чтобы вы знали, как мне это нравится». Не все на это способны. Большинство закрывается. Прячется в рамки: «так правильно», «так неправильно», «так принято», «так не принято». Кого это волнует? Никого, действительно. Кроме меня. Потому что именно в этом, между стыдом и желанием, — человек становится… прозрачным. Он перестает контролировать то, что выдает его. Интонацию, зрачки, напряжение в плечах, секундную заминку перед ответом. Он думает, что скрывает. Но все уже вышло наружу через то, как он позволяет к себе прикасаться. Или… не позволяет. Благодаря этому можно подчинить. Властвовать. И я говорю о власти, которая становится его собственным желанием, потому что вы дали ему то, в чем он не смел признаться даже себе. Вы дали разрешение. Вы сняли запрет. И теперь он возвращается, потому что без вас он снова остается наедине с тем, чего боится. В сексе есть то, что некоторые прячут глубоко внутри. Все называют это фетишем, наклонностью, изъяном, тайной. Я называю это инструментом. Человек привяжет себя сам и будет убежден, что он выбрал свободу. — Мортиша выпрямилась. Пальцы, ещё подрагивающие дрожью, потянулись к подолу платья, поправляя его.  Она вырвалась из рук Элизабет. Резко. Графиня не удержала, пальцы разжались сами. Взгляд Мортиши, всё ещё мутный от напряжения, упал на пол. Там смятым пятном лежало ее нижнее белье. Она наклонилась, подняла его. Тонкий шелк был холодным на ощупь, влажным, скомканным. Она сжала ткань в кулаке и тяжело выдохнула. — Почему ты меня не предупредила? — спросила она, голос был тихим. Она шлепнула Графиню своим нижним бельем.   Элизабет замялась. Ее плечи опустились, голова склонилась. — Я не знала... — начала она, слова давались с трудом. — Я не знала, что она... сделает это снова. — Она не могла найти слов. Язык отказывался служить ей, когда нужно было сказать самое простое, самое важное. Мортиша шагнула вперед, пытаясь поймать ее взгляд, заставить смотреть на себя, видеть себя, признавать своё присутствие. — Не знала что? — голос стал жёстче, требовательнее. — Как мне рассказать? Как я могу быть твоей опорой, если ты не даешь мне даже понять, куда смотреть? — Она толкнула Графиню — не сильно, но достаточно, чтобы та пошатнулась. Отчаянная попытка достучаться. — Прости меня... — прошептала Элизабет, голос был надломленным. — Прости меня, Мортиша. — Мортиша кинула в нее свое нижнее белье. Тонкий шелк упал на пол между ними. — Почему я должна вытягивать из тебя все? — спросила она, голос потерял жесткость, превратившись в усталый, выдохшийся шёпот. — Почему я должна вырывать правду? Почему ты не могла просто сказать мне? — Она зарылась левой рукой в волосы. Ее пальцы запутались в спутанных прядях, потянули, боль от этого движения была единственной, которую она могла сейчас контролировать. Она посмотрела на потолок, стараясь унять чувство бессилия. — Я не уйду от тебя, Элизабет, — произнесла она, в голосе зазвучала та глухая, усталая решимость. — Не уйду, даже если это самая постыдная тайна. Мне нужно знать. Потому что я не могу защищать нас, если не знаю от чего. — Она с тяжелым выдохом повернулась и облокотилась ладонями о спинку дивана, плечи опустились под тяжестью. — У меня было бы больше возможностей, если бы ты рассказала мне с самого начала, — пробубнила она. — Если бы ты поделилась со мной своей болью, вместо того чтобы носить ее в себе.  — Она выпрямилась, пальцы поднялись к вискам, начали массировать их — круговыми движениями, пытаясь снять ту пульсирующую боль, которая сжимала голову. Графиня молчала. Она стояла, опустив руки. Ее глаза были полны слез, которые она сдерживала. Она сглотнула. — Когда мне исполнился век... — начала она, голос был таким тихим, что его едва можно было различить. — Она пришла ко мне. Сказала, что она выполнила свою роль. — Она сделала паузу.  — Она пообещала больше не появляться, — продолжила Элизабет,  голос стал еще тише. — Сказала, что... достаточно меня воспитала. Что она дает мне свободу. Которую я заслужила. — Она сглотнула снова, слезы потекли. Они оставляли влажные дорожки на щеках, стекали к подбородку. Ее пальцы начали мять кисти — нервно, судорожно. Она разгибала и сгибала их, сцепляла и размыкала. Мортиша повернулась к ней.  Графиня подняла взгляд. — Я не думала, что она сделает это снова, — прошептала она, голос дрожал. — Я думала, что это кончилось.   — еще одна слеза медленно скатилась по щеке.  — И теперь... — она сглотнула,   звук был похож на всхлип, — теперь она вернулась. И ты пострадала. Потому что я ей поверила. — Она посмотрела на Мортишу, в взгляде было столько боли, что хватило бы на несколько жизней, столько любви, что она могла бы согреть целый мир, и столько вины, что она никогда не сможет искупить. — Мне очень жаль, я боялась открыть рот. — Мортиша тяжело выдохнула.  Она подошла к Графине. Каждый шаг был медленным, осторожным. Ее руки поднялись и опустились на талию Элизабет. Та выдохнула. Руки,  дрожащие, неуверенные, поднялись и обвили плечи Аддамс, прижимая к себе.  — Мы все решим, — прошептала Графиня, в голосе появилась твердость. — Вместе. — Мортиша, уткнувшись лицом в ее плечо, смотрела куда-то в пустоту. — Сначала давай поедим, — сказала она. — А потом будем думать. Вместе. Как должно быть. — Номер Лиз Тейлор встретил их приглушённым светом. Рамона, не произнося ни слова, взяла Лиз за плечи. Пальцы легли с спокойной мягкостью. Лиз, с предварительно закрытыми глазами, подчинилась, и шагнула внутрь. Они прошли через порог. Ковер под ногами поглотил звук шагов. Рамона остановилась лишь тогда, когда они оказались ровно напротив кровати. На покрывале, выпрямив спину и сложив руки на коленях, сидела Билли Дин Ховард — женщина, чье имя произносили шепотом в коридорах, где смерть бывала частым гостем. Ройал кивнула Билли. — Теперь можешь открыть глаза, — произнесла она. Голос был ровен. Лиз вздохнула неглубоко, грудной клеткой. Губы  дрогнули в подобии улыбки, а затем ресницы поднялись, зрачки сузились, привыкая к свету, и через секунду узнавание ударило в нее, она замерла. В теле исчезло всякое движение, даже дыхание приостановилось.  — Билли?.. — выдохнула она, попытка убедиться, что разум не обманывает. — Билли Дин Ховард? Билли медленно склонила голову, тихое признание своего имени. Она подняла ладонь и без лишней торопливости похлопала по покрывалу рядом с собой. Лиз повиновалась молча. Она села на край кровати. Пальцы безвольно легли поверх колен. — Мисс Ройал посвятила меня в обстоятельства вашей утраты, — тихо сказала Билли. Голос звучал обволакивающе, без лишних интонаций.  Рамона опустилась в кресло у стены. Села прямо, положив руки на подлокотники, и обратила лицо к двум женщинам на кровати. — Мы попробуем связаться с… — начала Билли, голос пресекся. — С Тристаном, — закончила за неё Лиз. Билли протянула руки ладонями вверх. Тейлор, не медля ни мгновения, вложила в них свои. Ладони женщины оказались влажными и холодными. Билли же сомкнула пальцы без усилия, просто приняв этот холод в свою теплоту. — Закройте глаза, — прошептала она. — Призовите его образ. Лиз подчинилась. Веки опустились. Билли же сама прикрыла глаза не сразу, а словно погружаясь: сначала веки дрогнули, потом ресницы опустились, и черты лица обмякли, утратив приметы живого присутствия. Дыхание замедлилось настолько, что между вдохом и выдохом образовалась пауза. Она проваливалась внутрь себя.  Тишина в комнате стала осязаемой. Лиз чувствовала, как под веками бродят образы, послушные не до конца. Билли же блуждала в своей темноте, перебирая, и на какой-то долгой секунде губы чуть приоткрылись. — В этом отеле… слишком много голосов, — выдохнула она. — Они накладываются друг на друга, как обрывки разговоров, которые никто не закончил. — Пауза затянулась. Билли склонила голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, что другие не могут услышать. — Но я… мне кажется, я различаю его. Он не кричит. Он ждал. — Лиз улыбнулась беспомощной улыбкой, которая расцветает на лице, когда сердце получает подтверждение того, во что отчаянно хотело верить. И вместе с улыбкой из уголков глаз покатились слезы. — Здравствуй, Лиз. Все это время я не оставлял тебя. Я видел каждый твой шаг, каждую ночь, когда ты не спала. Ты оказалась сильнее, чем я смел предполагать. Я ждал этого часа не для того, чтобы оправдаться. Я ждал, чтобы сказать правду. Да, я солгал тебе. Джеймс направил меня. А когда Графиня, кто сделала это не по прихоти, а по праву той участи, которую я сам выбрал, оборвала мою жизнь, Джеймс написал письмо от моего имени. Чтобы обратить твою ярость против миссис Аддамс. Но она не была злодеем. Никогда. В этой истории она — жертва. Такая же, как многие из нас. И мне горько до глубины этой могилы, что я оказался в числе тех, кто пошел на поводу у зла, сам того не распознав. Будь осторожна. И будь милосердна. Она не заслужила того, что несет. Я любил тебя. Прости меня, ради той любви, которую я предал первым. — Самоуважение может превратиться в эгоизм? Почему? 1. самоуважение переходит в эгоизм, когда человек начинает считать себя выше других. когда ты видишь в людях только выгоду и используя это теряешь всякий интерес. это происходит наверное из-за внутренней неуверенности, которую человек пытается скомпенсировать чувством превосходства. 2. да, конечно и эту грань очень легко перейти, человек начинает максимально зацикливаться только на своих чувствах, интересах , не уважать других и принижать чужое мнение, тем самым ставя себя выше других  3. Да. Самоуважение превращается в эгоизм в тот момент, когда человек начинает считать свои границы единственно важными. Самоуважение говорит: «мои границы важны». Эгоизм говорит: «важны только мои границы». 4. самоуважение превращается в эгоизм, когда становится самовлюбленностью и само зависимостью.  почему? потому что люди могут переоценить, а ты воспримешь это как надевание короны, и больше не сможешь её снять.  5. Самоуважение - это когда ты не даешь себя в обиду. Ты говоришь: "Со мной так нельзя". Ты не лезешь к другим, не пытаешься ими рулить, ты просто проводишь черту вокруг себя и просишь её не переходить. Ты ценишь свое время, свои нервы и свой сон. При этом тебе не западло помочь другому, если у тебя есть силы, и ты не считаешь себя пупом земли. Ты просто нормальный, цельный человек. Эгоизм - это когда ты считаешь, что тебе все должны. Это когда ты говоришь: "Сделай так, как я хочу, потому что моё "хочу" важнее твоего комфорта". Эгоисту плевать на чужие границы. Он видит в людях не личности, а инструменты. Ему нужно, чтобы его хвалили, чтобы его обслуживали, чтобы всё было по его сценарию. 6. Уважение к себе= уважение ко всем. Если вы уважаете свое время, свои интересы, да  себя в конце концов, вы безоговорочно уважаете всех. Если у вас есть личные границы, это не говорит о том, что вы эгоист, это говорит о том, что вы просто цените себя 7. самоуважение легко превращается в эгоизм, если человек начинает считать что его чувства важнее всех остальных. баланс в том, чтобы не позволять себя топтать, но и не игнорировать других. (Личные записи) Самоуважение начинают путать с эгоизмом в тот момент, когда человек, долгое время позволявший вытирать о себя ноги, решает выстроить границы. «Как это ты больше не хочешь плясать под нашу дудку?» Как только обозначил, где заканчиваешься ты и начинается другой, — тебе приписали гордыню. Никто не помнит, сколько раз ты согнулся. Помнят только, что однажды ты выпрямился и это причинило неудобство. — Дверь спальни распахнулась от толчка плечом, мужчина вошел внутрь — высокий, обтянутыми тонкой тканью рубашки, с тёмными волосами и карими глазами, в которых теплилась   ленивая, самоуверенная искра. Мортиша не знала его имени. Не хотела знать. Он потянулся к ней, наклонился, ища губами ее губ, но она упёрлась ладонями в его грудь и толкнула. Сила, проснувшаяся в её мышцах, была чужой и непрошеной. Он отлетел к кровати, ударившись лопатками о матрас, и пружины жалобно взвыли под тяжестью его тела. — Ого, Тиша... — выдохнул он, приподнимаясь на локтях. — А ты сильная. Для такой хрупкой... со стороны. — Он хохотнул. Она стояла над ним. Кружевная водолазка облегала её тело, а штаны были надеты так, что из-за пояса выглядывало кружево белья — небрежно, вызывающе. Она опустилась на него сверху, седлая его бедра, чувствуя, как под ней напряглись мышцы его живота, как его дыхание сбилось с ритма. Ее руки нашли его запястья и прижали их к подушкам по обе стороны от головы. Он дернулся, проверяя хватку, но не смог освободиться. Только тогда в его глазах мелькнуло первое, смутное беспокойство. — Малышка, любишь доминировать? — спросил он, в голосе всё ещё звучала расслабленная интонация, которой он, должно быть, прикрывал свою неуверенность в других спальнях, с другими женщинами. Она не ответила. Ее правая рука была в черной перчатке из бриллиантов. На указательном пальце крепилось лезвие. Она провела им по его скуле и он, не понимая, подмигнул ей, обнажая зубы в улыбке.  В этот момент дверь спальни вновь открылась. Графиня Элизабет вошла без стука. На ней был черный топ, открывающий плечи, и черный брюки, облегающие бедра. На левой руке такая же перчатка, как у Мортиши. Она улыбнулась. — Дорогая, — протянула она, голос был тихим, бархатистым. — Изменяешь мне? Еще и с мужчиной? — Она приподняла бровь, мужчина перевел взгляд с Аддамс на нее, скользнул по фигуре, по тому, как она стояла, прислонившись к дверному косяку, по уверенной, расслабленной позе. Мортиша улыбнулась улыбкой, которую переняла у Графини.  — А мы втроем? — спросил он, голос был игривым, нарочито непринужденным, хотя под бедрами Мортиши его тело уже начало подрагивать. — Я не против. — Он двинул бедрами, приподнимаясь, и его пах прижался к Аддмс, ища трения.  Графиня легла на кровать рядом, подогнув под себя ногу, опираясь на локоть. Глаза блестели в полумраке.  — Покажи мне, ведьмочка, — прошептала в шепоте было ожидание.  Мортиша замахнулась правой рукой. Движение было резким, коротким, без колебаний. Лезвие вошло в шею мужчины, перерезая артерию, и кровь хлынула наружу горячей, пульсирующей струей, заливая подушку, пропитывая все ткани вокруг.  Его глаза расширились, рот открылся, но из него вырвался только беззвучный, хриплый выдох. Мортиша почувствовала запах крови. Он ударил в ноздри, клыки выдвинулись сами, и она вцепилась в его шею. Кровь лилась в рот, теплая, густая. Она пила жадно, не отрываясь, горло двигалось в такт глоткам, пальцы, сжимавшие его запястье, побелели от напряжения.  Мужчина застыл. Его лицо замерло в выражении шока. Его глаза остекленели, руки, которые ещё секунду назад пытались сжаться в кулаки, обмякли, и он умер, так и не поняв, что случилось. Графиня выдохнула. Этот выдох был длинным, протяжным. Она смотрела на Мортишу — на то, как та пьёт, жадно заглатывая кровь, причмокивая, давясь, но не отрываясь, как тело начинает расслабляться, уступая насыщению. Ее правая рука скользнула между собственных ног, пальцы нащупали ткань брюк, скользнули под пояс, под кружево белья. Она начала массировать свой клитор — круговыми, медленными движениями, дразня, не давая себе разрядки, растягивая удовольствие так. Ее пальцы двигались в том же ритме, в каком Мортиша пила кровь, и она чувствовала, как напряжение внизу живота растет, как влага становится обильнее, как тело требует большего, но она не спешила, наслаждаясь картиной перед собой.  Мортиша наконец оторвалась от мертвой шеи. Ее губы были красными, подбородок залит кровью, дыхание тяжелое, прерывистое. Она вытерла лицо тыльной стороной руки и удовлетворённо выдохнула, чувствуя, как голод, мучивший ее весь день, наконец отступает. Она посмотрела на Графиню. Та смотрела на нее в ответ, в глазах, все еще горящих безумным огнем, была любовь, гордость, желание.  Элизабет протянула руку. Мортиша, не раздумывая, вложила в нее свою и позволила себя потянуть. Она перешагнула через мёртвое тело, столкнув его с кровати ногой, и оно упало на пол с глухим, тяжелым звуком.  Графиня притянула ее за шею, их губы встретились. Поцелуй был грубым, полным того вкуса, который остался на губах Мортиши. Дыхание сбилось, начало вырываться короткими, прерывистыми выдохами, которые становились все чаще, все громче, превращаясь в стоны, которые они не сдерживали. Руки Графини двинулись по телу Аддамс. Она повалила Мортишу на спину, та упала на кровавые подушки, руки оказались прижаты кнад головой. Она выгнулась, открывая шею, из горла вырвался стон. Элизабет начала целовать ее шею, впитывая каждую дрожь, каждый вздох, который вырывался из груди. Ее губы скользили по горячей коже, зубы покусывали, оставляя влажные следы. Мортиша стонала, бедра двигались в поисках трения. — Элизабет... — голос сорвался, слова смешались со стоном. — Доеби меня уже... Графиня посмеялась — тихо, грудным смехом, который вибрировал на коже Мортиши, заставляя вздрагивать.  — Доебать? — переспросила она, в голосе зазвучала дразнящая интонация. Она отстранилась, чтобы посмотреть в глаза возлюбленной.  — Не сдерживайся, — прошептала Аддамс. Графиня усмехнулась.  — Фиона была права насчет сучки? — спросила она.  — Элизабет... — простонала Мортиша, возмущаясь.  Графиня резко, одним движением, перевернула ее, поставив на четвереньки. Рука легла на поясницу, заставляя прогнуться, открыться, и Мортиша, тяжело выдохнув, развела ноги шире. — Мне стоит бояться сделать тебе больно? — спросила она, голос был ровным, спокойным. И сорвала с Мортиши брюки, кружево белья и рванула его, оставляя обнажённой. Аддамс замотала головой.  — Делай, — прошептала она, голос  дрожал. — Пожалуйста. Графиня сняла перчатку с левой руки. Она провела ими по входу Мортиши, собирая влагу. — Такая влажная, — прошептала она. — До сих пор? Мортиша двинулась назад, стараясь насадиться на пальцы, ища заполнения. — Графиня... — прошипела она сквозь зубы, невыносимая потребность. Элизабет нахмурилась. Она замахнулась правой рукой и шлёпнула ее по ягодице. Мортиша простонала, вздрогнув,  тело прогнулось еще сильнее, бедра раздвинулись шире, открываясь, принимая. Она не успела перевести дух — второй шлепок обрушился на другую ягодицу, сильнее первого, и кожа загорелась. — Вампире... — начала она, пытаясь возразить, но третий шлепок ударил по тому же месту, и слова застряли в горле, превратившись в высокий, скулящий звук. Графиня не дала ей времени. Она вошла в нее двумя пальцами сразу грубо, без предупреждения, подготовки. Пальцы скользнули внутрь, заполняя, растягивая, и Мортиша выгнулась, застонав. Графиня начала двигаться грубо, резко, входя до упора и плавно выходя, почти до кончиков, чтобы затем снова погрузиться. Ритм был требовательным, не оставляющим места для передышки, для сопротивления. Руки Мортиши начали подкашиваться, и она свалилась на предплечья, не в силах держать себя, не в силах держать ту позу, которую от неё требовали. Элизабет шлепнула ее, напоминая о соблюдении правил. Мортиша хмыкнула, с трудом выпрямляясь, возвращаясь на ладони,  бёдра начали двигаться в такт пальцам.  — Я слышу все, о чем ты просишь, — прошептала Графиня, голос был низким, хриплым. Пальцы вошли глубже, требовательнее, задевая точку, которая заставляла тело Мортиши сжиматься, дрожать, терять контроль, и та задохнулась, чувствуя, как мир сужается до одного прикосновения. — Скажи мне. Тебе нравится? — Дыхание Аддамс вырывалось короткими, прерывистыми всхлипами, она кивнула. Графиня замахнулась и шлепнула ее снова, намекая на слова. — Да... — выдохнула Мортиша, вздрогнув от удара, голос был полон мольбы, которую она скрывала от других. — Да, мне нравится. — Графиня резко остановилась. Пальцы замерли внутри, не двигаясь. Аддамс проскулила от резкой остановки. Бедра начали двигаться сами, пытаясь возобновить движение. Элизабет ввела третий палец. Мортиша задрожала всем телом. Внутри стало тесно. Графиня начала двигаться. Три пальца вошли, растягивая, не оставляя пустоты, и первый толчок был медленным, болезненным. Но второй был быстрее, третий — еще, и вот уже ритм стал как прежде. Комнату заполнили влажные, неприличные звуки — шлепки, с которыми пальцы входили в тело, смешивались с прерывистыми стонами, с всхлипами, с мокрым ритмом, который невозможно подделать. Влага, стекала по пальцам. Графиня чувствовала, как стенки влагалища сжимаются вокруг пальцев, как они пульсируют в ритме, который предшествует разрядке. Стоны стали выше, отрывистее, они срывались с губ вместе с дыханием.  — Элизабет... — выдохнула Мортиша, Стенки влагалища принимали новую полноту,  ей казалось, что она не выдержит. Пальцы Графини внезапно замерли внутри. Дыхание стало поверхностным, прерывистым.  — Элизабет... — повторила она, голос был низким, хриплым. — Пожалуйста... двигайся... — Графиня чуть шевельнула пальцами, едва заметно, но стенки влагалища сжались вокруг пальцев, и из горла вырвался звук, который был и стоном, и всхлипом. — Проси, — прошептала Графиня, в голосе было терпение. — Я хочу слышать тебя. — Она начала двигаться медленно, невесомо, так, что пальцы едва скользили. Мортиша застонала низко, протяжно, жалоба. Ее бедра двинулись назад, пытаясь насадиться глубже, ускорить ритм. — Пожалуйста, — прошептала Мортиша, в ней уже не было гордости. — Быстрее...  — Не сейчас, — ответила Графиня, пальцы замедлились еще больше, оставляя Мортишу на грани, она знала, что ещё немного — и  та сорвётся. — Ты получишь ровно столько, сколько я решу дать. — Мортиша сжала простыню в кулаках. Ногти впились в ткань, оставляя следы. Дыхание стало рваным. Каждый вдох был мукой, каждый выдох — мольбой. — Элизабет... — голос дрогнул. — Я больше не могу... Графиня ускорилась, но лишь чуть-чуть, чтобы напряжение в теле стало еще острее. Пальцы двигались ровно, ритмично, не давая ни остановиться, ни сорваться, держа ведьму в том самом промежутке. Первые капли выступили на ресницах, Аддамс моргнула, пытаясь их согнать, не позволяя себе заплакать. Она сжала челюсти, стиснула зубы, попытки сохранить контроль. — Терпи, — прошептала Графиня. — Я даю тебе то, что ты просила. — Она вошла глубже медленно, до предела, — и замерла. Мортиша всхлипнула. — Пожалуйста... — прошептала она, голос был надломленным. — Перестань, вампиренок...  — Одна тяжелая слеза скатилась по щеке, оставляя влажный след. — Скажи, — прошептала Графиня,  пальцы сделали грубый толчок, заставляя Мортишу выгнуться. — Я хочу слышать, как ты просишь. — Я хочу кончить, — выдохнула Мортиша. Ее тело дрожало крупной, неудержимой дрожью. Графиня вновб сделала толчок резко, глубоко, до предела и начала двигаться в том ритме, который был нужен. Тело под ней выгнулос  и волна накрыла его. Она чувствовала, как стенки влагалища сжимаются вокруг пальцев в быстрых, сильных спазмах. Графиня не останавливалась. Она двигалась, чувствуя каждую пульсацию, каждую дрожь, которая пробегала по телу и когда та наконец обмякла, рухнув на кровать, Графиня медленно вытащила пальцы и поднесла их к губам, слизывая влагу, которая была вкусом её ведьмы, её любви, её победы. Мортиша лежала, не двигаясь, тяжело дыша, чувствуя, как тело постепенно возвращается. Графиня легла рядом, притянула ее к себе, Мортиша уткнулась лицом в ее плечо, чувствуя, как руки Элизабет обвивают талию. — Почему мужчина? — спросила Графиня.  Мортиша помолчала, собираясь с мыслями, чувствуя, как объятия Графини постепенно возвращают к реальности. — Не хотела убивать девушек, — ответила она, голос был хриплым, сонным. — С ними это было бы слишком... лично. Слишком близко. А он... — она пожала плечами, даже не взглянув в сторону тела, лежащего на полу, — был просто... мясом. Графиня рассмеялась тихо, грудным смехом, который заставил Мортишу улыбнуться, несмотря на усталость.  — Мясом, — повторила она, в голосе было столько любви. — Ты невыносима. — Я знаю, — прошептала Мортиша, поднимая голову, чтобы посмотреть в глаза Элизабет. Они поцеловались.  — Что такое справедливость? Возможен ли вариант, что ее путают с местью? 1. да, я считаю, что это происходит довольно часто, люди даже слишком часто путают справедливость и месть. их часто путают, потому что месть дает иллюзию «восстановления баланса». но справедливость ищет исправления ситуации или наказания ради порядка, а месть ищет страдания обидчика ради эмоционального удовлетворения  2. справедливость- это сохранение баланса, возможно горькая правда  да, возможен , но месть - это желание нанести (скорее из-за обиды) ответный удар , моральный или физический, но это не является решением сути проблемы, а лишь на некоторое время может приглушить боль  3. Справедливость - это попытка восстановить баланс между поступком и последствиями. Месть - это желание восстановить собственное чувство силы через причинение боли. Справедливость стремится к порядку. Месть стремится к удовлетворению. Иногда люди называют месть справедливостью, потому что так легче оправдать свою злость. 4. справедливость - понятие, на уровне суда, где выносят окончательное решение: «убей или будь убитым».  местью это становится, только тогда, когда человек не даёт отчета своим действиям, и не думает о последствиях. это становится слепой справедливостью.  5. Справедливость это про будущее: как сделать так, чтобы мир снова стал нормальным и правильным. Месть - это про прошлое: как заставить другого человека пережить ту боль, которую ты носишь в себе. Месть никогда не приносит облегчения надолго, она просто выжигает тебя изнутри. Справедливость же дает точку, финал, после которого можно жить дальше. Найти настоящую справедливость в жизни очень трудно, потому что мир не идеален. 6. Справедливость ≠ месть. Месть это злое чувство, когда кто то сделал кому то больно, и вам хочется отомстить, причинить вред, ведь вам же больно? Но не будет ли умнее своего обидчика и воздержаться от мести? Обидчику все равно вернется кармой, а вы останетесь чисты перед собой, это и есть справедливость  7. справедливость это когда последствия соответствуют поступкам без перекосов. но люди часто путают её с местью, потому что хотят не равновесия, а чтобы другому стало так же больно. — Фиона переступила порог собственного номера с расслабленной. Дверь за спиной закрылась. Хестер находилась у напольного зеркала в дальнем конце комнаты. Свет от бра падал на лицо под острым углом, высвечивая скулы и пряча глаза в тень. Она заканчивала макияж: крошечная кисточка в пальцах выписывала последние штрихи на веках. Когда шаги Фионы достигли середины комнаты, Хестер замерла. Ее взгляд переместился на отражение вошедшей. Она повернула голову. Челюсти сжались. Фиона улыбнулась. Улыбка была короткой, ласковой.  — Ты злишься, — произнесла она почти шёпотом. Она прошла к бару, стоявшему в углу. Шаги были неторопливы и равномерны. Взяла бутылку виски. Затем стакан. — Не держи зла, — добавила она, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, даже скучновато. — Я развлекалась. — Хестер сжала кисточку. Из груди вырвался выдох. — Зачем ты ей рассказала? — спросила она. Фиона усмехнулась негромко, без иронии. Перенесла виски и стакан к низкому столику перед креслом. Села, откинувшись на спинку, и только тогда позволила себе ответить. — Тебя только это волнет? Мне кажется, это несправедливо, — произнесла она медленно, с паузами между словами. — Быть женщиной, которая любит женщин, и запрещать собственной дочери то же самое. — Она подмигнула. Хестер закатила глаза.— Я не лесбиянка, Фиона. — Она поморщилась, глубокая усталость от того, что ее личность снова и снова сводят к одной-единственной детали. — Прекрати вторгаться в мою личную жизнь. — Она подняла руку и вытянула указательный палец в сторону женщины. — А тем более — в жизнь моей дочери. — Несколько долгих секунд Гуд просто смотрела на Фрамп и рассмеялась. Смех был негромким, грудным.  — А вот отлизывала ты как самая настоящая лесбиянка, — протянула она, растягивая каждое слово, и взялась за бутылку. Виски полился в стакан.  Хестер замялась. В теле что-то сломалось, плечи чуть опустились, пальцы разжались.  — Хочешь кричать — кричи, — продолжила Фиона, не глядя на Хестер. — Хочешь ударить — ударь. — Она сделала паузу, поднесла стакан к губам, но только вдохнула запах. — Хочешь убить — попробуй. — Она театрально повела рукой на себя, будто приглашая.  — Но запомни одно, — голос стал ниже, почти мурлыкающим, — мне понравится все, что ты со мной сделаешь. — Хестер недоуменно отвела взгляд.  — И твои угрозы, — добавила Фиона уже шепотом, — заставят меня лишь подойти к твоей дочери ещё ближе. — Она взяла стакан и залпом, одним долгим, размеренным глотком, осушила его до дна. Горло двигалось плавно, без единой судороги. Поставила стакан обратно на столик с коротким, сухим стуком. Вдохнула с шипением, будто воздух после виски обжигал лёгкие. — Если ты действительно хочешь, чтобы я не трогала ее, — Фиона сделала паузу, — и если это действительно твое искреннее желание, а не просто ревность или брезгливость… — Она изучающе посмотрела на Хестер с долгой, неуютной внимательностью. — По твоей реакции я пока не могу этого понять. — Она медленно поднялась из кресла. Обогнула стол, обогнула кресло — шаг за шагом, с неторопливой, давящей грацией. Подошла к Хестер вплотную. Их взгляды встретились.  — Будь моей, — прошептала Фиона. И пальцы потянулись к лицу женщины. Кончики коснулись скулы, она начала гладить ее щеку: от скулы к подбородку, от подбородка к виску, едва касаясь.  В этот миг дверь в номер отворилась.  Обе женщины дернулись одновременно. Их головы повернулись к порогу синхронным движением. Там стояла Мортиша. На ней было строгое черное платье, с красным разрезом на ноге. Кулаки были сжаты. Взгляд медленно перетекал с Фионы на Хестер и обратно, не задерживаясь, но вбирая каждую деталь. Хестер отреагировала первой. Ее правая рука взметнулась вверх коротким, хлестким движением. Ладонь обрушилась на щеку Фионы с такой силой, что звук получился  треском. Голова Фионы дёрнулась в сторону, и на нижней губе мгновенно выступила кровь — алая, густая, поползшая к подбородку, собираясь в каплю у края. Фиона замерла на долю секунды, а затем поднесла пальцы к месту удара. Подушечки коснулись разбитой губы, ощутили влагу, привкус металла и она улыбнулась. — Тебе так нравится, — произнесла она и медленно провела языком по разбитой губе, собирая собственную кровь, — бить до крови? — Она перевела взгляд на Мортишу, задержалась на ней на одно долгое, изучающее мгновение, а затем снова посмотрела на Хестер. Та не отвела глаз. Несколько тягучих секунд они молча смотрели друг на друга.  — Я оставлю вас, — прошептала Фиона. Мортиша, не дожидаясь приглашения, шагнула в номер. Все было натянуто: плечи подняты выше обычного, спина пряма до неестественности, каждый шаг точен. Фиона двинулась мимо нее к выходу. Проходя, она ущипнула Мортишу за талию. Не больно, но настойчиво, хищной лаской. Мортиша дернулась рефлекторно, брезгливо, всем корпусом. Фиона рассмеялась. Смех был негромким, горловым.  У самого порога она обернулась. Бросила последний взгляд на ведьму и та выдохнула. Вампирша вышла, продолжая смеяться. Дверь за ней закрылась мягко. Мортиша обернулась к матери. В взгляде была холодная, неподвижная тяжесть осуждения. — Где Гомез? — спросила она. Вопрос повис в воздухе. Фрамп замялась. Ее плечи чуть дрогнули и она плавно развернулась, молча направилась в соседнюю комнату. Аддамс последовала за ней.  Войдя, Мортиша увидела мужа. Он сидел в кресле. Глаза открыты, но пусты. Рот завязан тканью. Руки примотаны к подлокотникам веревкой, въевшейся в запястья, ноги — к ножкам кресла. Он не сопротивлялся, не мычал, не пытался освободиться. Он был буквально никакой.  — Мамá, — прошептала Мортиша. Она подошла к Гомесу, опустилась на корточки перед креслом медленно, осторожно. Ее глаза искали его, но он смотрел сквозь нее.  — Почему он связан? — спросила она, не оборачиваясь к матери. Голос звучал ровно. Хестер пожала плечами. — Он буйствовал. Без остановки звал тебя. — Голос звучал ровно, без оправданий, без сожаления. — Это клиника, Мортиша. Я больше не вижу способа ему помочь. — Девушка тяжело выдохнула. Выдох получился долгим, с низкой вибрацией в груди. Она медленно покачала головой и выпрямилась во весь рост, расправила плечи и посмотрела на мать в упор. — Что у вас с Фионой? — прямо спросила она.  Хестер нахмурилась. Брови сошлись к переносице. На лице проступило выражение человека, которого спросили о том, о чем он не намерен говорить ни под каким видом, даже под пыткой. Она отмахнулась — небрежно, с брезгливостью.  — Это личное. Ты еще слишком молода для таких разговоров. — С этими словами она развернулась и направилась к выходу из комнаты. В Мортише что-то переключилось. Не Она сделала одно движение. Магия плеснула в воздухе невидимой волной. И Хестер, уже почти скрывшаяся в дверях, развернулась обратно. Фрамп замерла. На лице проступило ошеломление, растерянность, которую испытывает человек, внезапно осознавший, что привычные правила больше не работают.  — Мамá, — прошипела Мортиша. Голос был низок. Она сделала шаг вперёд. — Я хожу по этой проклятой земле уже полвека. — Еще шаг. Ее туфли бесшумно ступали по ковру, но каждый шаг отдавался в груди. — В этом отеле меня насиловали дважды. Дважды, мамá. — Она сделала паузу — ровно настолько долгую, чтобы каждое слово успело пропитать воздух.  — И если ты не знала, то в первый раз это сделал ее сын. — Еще шаг. Расстояние между ними сокращалось, но Мортиша не повышала голоса. — А во второй раз — она сама. — Она запнулась, и в этом коротком молчании что-то дрогнуло. — Руками моей… — она поникла, будто следующие слова вырывали из нее силой, — девушки, мамá. — Она сделала последний шаг. Теперь они стояли почти вплотную. С каждым произнесённым словом лицо Хестер медленно менялось: сначала недоумение — легкая растерянность, когда не веришь услышанному, потом напряженное вслушивание — когда верить уже начинаешь, но еще надеешься, что ослышался, а затем, с каждым новым признанием, проступало то усталое безразличие, которое бывает у людей, слишком много видевших и слишком много переживших, чтобы позволить себе чувствовать.  — И будь добра, — голос Мортиши упал почти до шепота, — если ты знаешь, как все это объяснить, — сделай это. — Она сделала паузу, глядя матери прямо в глаза, не моргая, не отводя взгляда. — Я устала быть единственной, кто страдает, при этом не понимая, в чем именно провинилась. (Личные записи) Несправедливо добиваться справедливости, пока ты сам не научился быть справедливым к себе. А моей местью является карма. Работает в обе стороны.  Почему люди иногда боятся быть искренними? 1. основная причина - уязвимость. часто люди боятся, что, если он будет настоящим, то не поймут или высмеют. если узнают его истинные мысли, люди отвернутся. страх того, что его искренность примут за слабость и используют эту информацию, чтобы ударить побольнее. 2. боятся, что их отвергнут и не поймут, осудят за их поведение, поэтому им проще подстроиться под общество, чтобы не выделяться из толпы  3. Потому что искренность делает человека уязвимым. Когда человек говорит правду о своих чувствах, он больше не контролирует реакцию другого. Можно быть отвергнутым. Можно быть непонятым. 4. искренность, часто путают с подлизой, детским поведением и украшают стереотипами, о правильном поведении. искренность, у всех понятие субъективное. кто то радуется как ребенок, кто то, максимум улыбнется, но это будет от души, а не показушно. 5. Искренность  это, по сути, психологическая нагота. Когда ты искренен, ты снимаешь с себя все доспехи, маски и защиты.  Люди боятся искренности, потому что это риск. Риск быть отвергнутым, высмеянным или непонятым. Но вот в чем фокус: пока ты носишь маску, тебя могут любить, тобой могут восхищаться, но ты всегда будешь чувствовать себя одиноким. Потому что любят не тебя, а твою маску.  Только через искренность, через этот страшный риск, можно почувствовать настоящую близость и тепло. По-другому это просто не работает. Быть искренним это большая смелость. Это значит разрешить себе быть слабым, чтобы в итоге стать по-настоящему сильным. 6. С древнего времени люди боялись быть отверженными, ведь в древние времена быть изгнанным из стаи равнялось смерти. Этот инстинкт остался с нами и по сей день. Ведь кто мы без общества? Люди бояться показаться «слишком» эмоциональными, так как их могут отвергнуть 7. люди боятся быть искренними, потому что это(лично для меня) уязвимость. проще надеть маску, чем рисковать быть непонятым или отвергнутым. — Глубокий вечер опустился на территорию психбольницы. Хестер Фрамп и Мортиша Аддамс стояли у входа, не глядя друг на друга, но чувствуя каждое движение. Гомез остался за этими стенами — по их общей воле, по принудительному решению, которое они приняли, потому что любовь иногда принимает формы, неотличимые от предательства. Хестер раскрыла свою сумочку. Из нее она извлекла пачку сигарет. Пальцы действовали автоматически, без участия сознания: откинула крышку, выдвинула одну сигарету. Мортиша скользнула по этому движению взглядом. Бровь приподнялась.  — Не смотри так, — выдавила из себя Хестер. Голос прозвучал хрипло, с низкой, надтреснутой нотой. Она поднесла сигарету к губам, закусила фильтр — привычным, отработанным движением. Помедлив секунду, она протянула пачку дочери. Мортиша снова приподняла брови — на этот раз выше, с оттенком искреннего изумления. Она никогда не курила с матерью. Она медленно взяла одну сигарету и тоже закусила ее, ощутив на губах горьковатый привкус еще не зажженного табака. Хестер достала зажигалку — старенькую, винтажную, металлическую, с потускневшим корпусом. Щелкнула колесиком. Огонек вырос маленьким, нервным языком, коснулся кончика сигареты, и та задышала красным, тлеющим угольком. Затем Хестер протянула зажигалку дочери. Мортиша наклонилась и прикурила, втянув в себя первый, обжигающий глотку дым. Они затянулись одновременно. Две женщины в черном, стоящие под тусклым фонарем у ворот. Мортиша заговорила первой. — Джеймс был моим братом, — прошептала она. И сделала паузу, чтобы это осознать. — А от тебя, выходит, у меня тяга к женщинам. — Она произнесла это как сухую констатацию факта. Хестер цокнула. Этот звук выражал одновременно досаду и несогласие. — Не надумывай лишнего, — сказала она, выдыхая дым тонкой, ровной струей в темноту. — Я просто… — Она замялась, подбирая слово, которое не звучало бы ни слишком грязно, ни слишком пафосно. — Развлекаюсь. — оно вышло плоским, недостаточным, но другого у неё не было. Мортиша усмехнулась одними уголками губ. Она вновь затянулась, глубже, чем в первый раз, позволив дыму наполнить грудь и замереть там на мгновение, прежде чем выпустить его наружу. — Я увела у него жену, — сказала она. Хестер усмехнулась в ответ, почти одобрительно. — А я его мать, — сказала она, пожимая плечами. Жест был усталым, даже вялым. — Мы действительно чем-то похожи. Аддмс  усмехнулась, на этот раз громче. Повисла долгая, тяжелая тишина. Фрамп медленно повернулась к дочери. — Мне жаль, Тиша, — тихо сказала она. Голос дрогнул.  Мортиша нахмурилась. Это «жаль» не было похоже на обычные извинения — в нем не было просьбы о прощении или попытки сгладить вину. В нем была только тихая, беспомощная констатация того, что жизнь сложилась так, как сложилась, и ничего уже не исправить. В этот момент со стороны дороги послышался мягкий, приглушённый шум мотора. Чёрная тонированная машина бесшумно подкатила к тротуару и остановилась в нескольких шагах от них. Стекла были непроницаемо тёмными, не отражавшими даже свет фонарей. Мортиша бросила на машину обеспокоенный взгляд, в нём мелькнуло узнавание той опасности, которая не предупреждает о себе заранее. — Мамá? — тихо спросила она, в вопросе уже слышалась тревога. Двери автомобиля открылись синхронно, и из него вышли двое — огромные, широкоплечие мужчины в строгих чёрных костюмах. Хестер не обернулась. Она уже знала, что они здесь. Ее рука скользнула в карман пальто и извлекла оттуда маленький холщовый мешочек — небрежно завязанный, пыльный на вид. Сонная пыль. Старая, надёжная магия, не требующая заклинаний. Она вытянула ладонь вперёд, раскрыла мешочек и резко, одним коротким, сильным выдохом дунула в него. Тонкое, невидимое облако вырвалось наружу. Оно коснулось лица Мортиши раньше, чем та успела сделать вдох, крикнуть или отшатнуться. Паника успела лишь обозначиться в ее глазах, а затем веки отяжелели, ресницы дрогнули, и тело обмякло, теряя связь с сознанием. Она начала падать и мужчины подхватили ее — аккуратно, бережно. Они подняли ее, перенесли к машине и осторожно уложили на заднее сиденье. Ни одного лишнего движения. Ни одного слова. Хестер, не торопясь, обошла автомобиль, открыла переднюю дверь и села на пассажирское сиденье. Закрыла дверь.  — Я же сказала, — произнесла она, глядя прямо перед собой в темноту за лобовым стеклом, — что никто не смеет тронуть мою дочь, кроме меня. — Добрым можно быть только к определенным? А к кому нельзя? 1. вообще существует два подхода. один говорит, что доброта должна быть универсальной, а другой, что доброта без границ превращается в саморазрушение. нас с детства учили, что надо быть добрым ко всем, но я не считаю так, не стоит быть добрым ко всем, как минимум потому, что это могут использовать против вас самих, но и нельзя быть злым ко всем, это тоже неправильно. да, если человек заслужил, то можно использовать некоторую агрессию, но свои слова и себя самого тоже надо контролировать. я думаю, что не стоит проявлять ту доброту, которая становится кормом для агрессора. разве ты будешь добр к тому, кто совершает насилие? не думаю. быть добрым к тому, кто совершает насилие или сознательно разрушает жизни других - значит поощрять это зло. истинная доброта должна иметь «зубы» и границы. к агрессорам и манипуляторам уместнее применять не мягкую доброту, а справедливость и твердость 2. доброта должна быть искренней , думаю добрым нужно быть ко всем, но в разумных пределах 3. Можно быть добрым ко многим людям. Но нельзя быть добрым к жестокости. Если человек постоянно использует чужую доброту как слабость - защищать себя становится важнее, чем продолжать быть мягким. Иногда самая честная форма доброты - это граница. 4. добрым - можно и нужно быть ко всем, и всему. незачем излишняя ненависть, если человек не сделал ничего плохого. не понимаю, почему люди такие агрессивные и злые, многие, к сожалению.  и понятие «нельзя», я бы сказала - неправильное. все выбирают сами , как поступать или относится к чему либо.  «не нужно» только, потакать ужасному отношению, к чему бы это ни было. 5. Быть добрым ко всем это прекрасный идеал. Но важно понимать, что доброта - это не всегда улыбка и объятия. Иногда доброта - это молчание, чтобы не наговорить лишнего. Иногда доброта - это честный, но горький разговор. Иногда доброта - это уход навсегда, чтобы не позволять человеку совершать зло в твой адрес. Вера в то, что доброта нужна всем, верна, потому что даже самым потерянным людям нужно сострадание. Но сострадание не означает, что ты должен позволять им вытирать о себя ноги. 6. Нельзя быть добрым ко всем, но уважать нужно всех до того момента, пока не перешли ваши границы, и вот если ваши границы не были перейдены, к этому человеку можно быть добрым 7. добрым можно быть не ко всем. есть люди, которые воспринимают доброту как слабость и начинают пользоваться. к ним доброта уже не работает,там нужны границы. Фиона Гуд переступила порог номера Графини Элизабет. Все ее лицо было залито слезами: тушь расползлась черными, грязными потеками, веки набухли и отяжелели, а губы дрожали неконтролируемой дрожью. Она прерывисто дышала. Элизабет сидела на диване, нервно сцепив пальцы в замок, увидев состояние Фионы, она замерла на пару секунд и резко поднялась. Она растерянно переступила с ноги на ногу, не зная, к чему приложить руки, чем помочь. — Фиона? — Голос прозвучал тихо. — Что произошло? — вампирша нервно улыбнулась, улыбка вышла кривой. Она вытерла щеку тыльной стороной ладони, размазав влагу. — Еще один урок для тебя, — произнесла она, в шепоте слышалась усталая мудрость. — Не думай, что все можно взять силой. — Она пожала плечами, жест вышел небрежным. Слезы текли по щекам не переставая, оставляя за собой мокрые, блестящие дорожки. — Особенно того, кого ты любишь. — Голос надломился на середине фразы, не громко, так, что этот надлом почувствовался скорее как дрожь в груди. Элизабет смотрела на нее, не понимая, но уже начиная бояться того понимания, которое медленно поднималось из глубин. — Особенно, когда он тебя не любит, — продолжала Фиона, голос упал до такого тихого шепота. — Особенно, когда он знает каждый твой шаг и каждую твою слабость. — Руки тряслись, она смотрела на них с каким-то отстраненным интересом.  — Милая, я снова все испортила. — Голос сломался окончательно. Осталась только голая, неприкрытая боль. — Она обыграла меня. Снова. — Последнее слово она прошипела.  На лице Элизабет начало оформляться осознание. Глаза заметались по полу, складывая куски в одну картину. Пальцы дрогнули, сжались в кулаки. — Неужели… — выдохнула она.  — Она забрала Мортишу, — прошептала Фиона, голос надломился, не веря собственным словам, хотя она была единственной свидетельницей и единственной вестницей этой правды. Элизабет метнулась к столику, схватила телефон, пальцы скользили по экрану, промахивались, не слушались, будто жили отдельной жизнью. Она судорожно, с той отчаянной поспешностью, которая граничит с безумием, зашла в мессенджер. Контакт Мортиши. Экран высветил: Была Давно. Она попробовала еще раз. Еще. Еще. Телефон не врал. Руки начали трястисьс сначала мелко, едва заметно, крупнее, так что экран задрожал в пальцах, и буквы поплыли перед глазами. — Какого черта происходит? — спросила она, голос сорвался в истеричный смех.  Фиона размазала ладонями лицо. — И они уехали, — тихо сказала она. Элизабет не выдержала. Одно резкое движение и она оказалась вплотную к Фионе. Пальцы впились в горло женщины, прижимая к стене. Глухой удар спиной и из легких вампирши вышибло воздух одним коротким, хриплым выдохом, похожим на всхлип. Фиона запрокинула голову, затылком коснулась холодной стены, и улыбнулась. Улыбка была почти блаженной, как у человека, который наконец-то получил то, чего ждал всю жизнь: разрешение перестать бояться. — Я вскрою твое тело так, что ты всё ещё будешь в сознании, — прошипела Элизабет. Голос опустился до низкого, вибрирующего рыка. Клыки выдвинулись. — И ты будешь наблюдать, как я вытаскиваю твои органы один за другим. — Фиона рассмеялась почти ласково. — Давай, убей меня, — прошептала она. — Мучай. — Она сделала паузу, собираясь с дыханием. — Эта боль не сравнится с той, что в моей проклятой груди. — Голос окреп. — И с той, что у тебя сейчас, Графиня. — Она всхлипнула. — Мы остались только вдвоем, — голос упал шепота. — Ты уверена, что хочешь остаться одна? Элизабет замешкалась. Ее рука дрогнула. Ярость в глазах не погасла, она никуда не ушла, но в ней появилась мучительная пауза, когда гнев сталкивается с чем-то более древним, чем он сам. Со страхом. Перед пустотой, которая разверзнется, когда не останется даже того, кого можно ненавидеть. Она разжала пальцы. Фиона, не удержавшись, сделала шаг вперед и хватала ртом воздух большими, жадными глотками. А Элизабет медленно, будто каждое движение давалось ей через силу, опустилась на колени. Сначала дрогнули плечи, незаметно. Покатилась первая слеза. За ней — вторая, третья. Фиона отдышалась. Поправила одежду машинально, не глядя. Она подошла к гибридше, опустилась перед ней, взяла за плечи. Элизабет не раздумывала. Она вцепилась в Гуд, пальцы впились в ткань платья. Лицо уткнулось в плечо, и из груди вырвался тот беззвучный, сдавленный звук.  Фиона обняла в ответ. — Тихо, милая, — выдохнула она.  Монолог 6 Да, дорогие читатели. Так бывает. Я не управляю всем. Это признание дается тяжелее, чем любое другое, потому что оно отнимает у меня единственную иллюзию, которой я дорожила, — иллюзию контроля. Не могу быть уверена, что мне все подвластно. Никто не может. Разница лишь в том, что большинство живет с этим незнанием, не замечая его. А я строила свою власть на отрицании. Но правда не требует моего согласия. Она просто есть. Что мы будем делать дальше? Жить. Не потому, что это героический выбор. А потому, что ничего другого не остается. Рука об руку не из нежности, а из пустоты вокруг. Больше никого не осталось. Хотя всегда найдётся тот, кто подойдёт с предложением, или тот, кого можно использовать. Я не об этом. Я о тех, кто остается, когда ты перестаешь играть роль. Когда спадают маски великой ведьмы, хозяйки, угрозы и под ними оказывается просто женщина, которая слишком долго врала себе, что ей никто не нужен. Что касается морали… Хестер — одна из тех, у кого ее нет. Как и у меня. Об этом я совсем забыла подумать и произнести вслух. Возможно, потому, что произнесенное обретает необратимость. Пока слово внутри тебя — оно принадлежит тебе. Ты можешь его отрицать, перекраивать, делать вид, что его не было. Но как только оно выходит наружу, оно становится реальностью. А я боялась. Боялась, что если вслух признаю: «мы обе за гранью, и между нами никогда не было правил», — то все рухнет. То, за чем я спрятала свое одиночество. То, что я называла силой, но это было просто страхом. Так и случилось. Хестер просто была рядом достаточно долго. Достаточно тихо. Достаточно упрямо. И все, что держалось на молчании, теперь не так важно. Даже мне. Любовь не требует, она и так есть везде, ее невозможно избежать, можно лишь разучиться замечать. Одержимость же — это не чувство, а решение, которое человек принимает снова и снова, отказываясь от свободы. Критика имеет смысл только тогда, когда о ней просят. Вторгаться с оценкой туда, где тебя не ждали, — значит признавать собственную невидимость. Становится легче дышать, когда наконец перестаешь тащить свое «я» ко всем подряд. Не возвышайте себя там, где вы безразличны. Лицемерие — это не смена взглядов с опытом, а предательство себя ради того, чтобы «быть как все». Быть тактичным с незнакомцем, — уважение. Честность — это привилегия близости, а не универсальный долг. Там, где нет взаимной открытости, моя прямота становится не искренностью, а бестактностью. Предать можно себя, предать можно другого. Но только тебе решать, где проходит черта, за которой предательство начинается и где заканчивается. Продолжать верить в любовь, доброту,  искренность и оставаться таким, даже, когда боль тебя переполняет — это и есть признаки сильного характера.  Отпустить можно и без прощения. Люди путают эти состояния, потому что им удобно верить, что «извини» — слово волшебное. Но прощение — это не акт забывчивости, а акт силы, на которую способен не каждый. Я не прощаю. Я слабая.  Самоуважение превращается в эгоизм ровно в тот момент, когда оно перестает замечать, что у другого тоже есть лицо. Справедливость хочет, чтобы поступок был назван и взвешен. Месть хочет, чтобы другой почувствовал ту же боль — потому что своей уже не вынести. Тот, кто не верит в искренность, либо никогда не решался быть настоящим, либо решался, но не с теми. Будь добр ко всем. Кроме тех, кто не добр к тебе.