На переменах судьбы

      Штольман вернулся в РОВД. Ездил ли где-то он, или не ездил — а тут текла всё та же, неторопливо-суматошная жизнь.       Евграшин наконец-то появился. Как всегда, небритый, в чуть помятой рубашке.       — Товарищ старший лейтенант, — окликнул Штольман. — Белье отыскали?       Тот вытянулся. Очень так старательно:       — Так точно!       — Отчего задержались?       Тот с тем же выражением:       — Так белье же сортировал.       Штольман чуть головой не помотал:       — Как сортировал?       Евграшин небрежно:       — Как обычно. Белое отдельно, цветное отдельно.       Видный парень, высокий, черты лица резкие, четкие. Прищуренные глаза, то ли темно-карие, то ли черные — а вернее, хитрые.              Штольман задумался. Взыскание вроде как бы и не за что. Придушить чуток — и есть за что, но вроде как бы и некультурно.       От его взгляда Евграшин занервничал.       — Так. — Продолжил Штольман. — И кто же виновник?       Тот плечами пожал:       — Так Карлсон же.       — Кто?       — Калабухов же. Он на чердаке и живет. На крыше нельзя — с крыши он падает.       — Ага, — понял Штольман. — Падает. А белье ему зачем?       — Так в дальние деревни отвозит и на самогонку меняет.       Штольман рукой махнул:       — Дело завершайте.       Тот доложил:       — Так я и завершаю. Белье найдено, хозяйка заявление забрала. Вот уже в архив готовлю.       Штольман прищурился. Опять забрала. Тенденция была ясна.       — Все дела, которые закрываете из-за того, что заявление кто-то забрал, мне на стол. Постоянно. Отдельной стопочкой.              Евграшин протянул, совершенно спокойно и равнодушно, с выражением скалы, которая на том стояла и стоять будет:       — Так точно…              Дежурный позвонил:       — Товарищ подполковник! Вас просят в райком подойти.       Штольман несколько удивился. К начальству он впрямую не относился — для всех совещаний начальник РОВД с замами есть. По сводке ничего необычного. Произошло что-то?              Ляшков встретил, пожал руку:       — Как устроились, Яков Платонович? Как служба?       Сдержанно и коротко ответил, глядя пристально и чуть вопросительно.       Тот перешел к делу:       — Яков Платонович, у вас там происшествие на спиртзаводе?              Штольман нахмурился, вспоминая:       — Так точно. Пострадала девушка. Тяжкие телесные. Травма мягких тканей головы, судя по всему, сотрясение мозга. Группа с утра работает.       — Яков Платонович. Я вас попрошу: возьмите под свой личный контроль.       И спокойный, словно случайный взгляд.       Штольман не выспрашивал:       — Конечно.       Ляшков вслед, негромко:       — Появятся вопросы, заходите в любое время.                    Заводской поселок размещался в двадцати километрах от города. Оно и понятно — при приближении к отстойникам хотелось то ли закрыть окна, то ли открыть, то ли нос платком заткнуть. Штольман губу закусил и прибавил скорости.       Начал Штольман с общежития рядом с заводом, где в душевой сегодня утром и обнаружили пострадавшую девушку. Для начала опросил работавших там оперативников.        Обнаружила девушку задержавшаяся соседка. Лежала пострадавшая на голом кафельном полу, в луже крови — её приняли за мёртвую. Срочно вызвали милицию и скорую — но девушке повезло. Густые, закрученные в узел перед принятием душа, волосы, смягчили и отвели в сторону удар.       Частая ошибка дилетантов — убить ударом по голове не так уж и просто, если не знать как и куда бить.              Прошел в душевую, осмотрел на месте. Большое, просторное помещение в полуподвальном этаже — душевая одна на всё трехэтажное здание, отдельные кабинки без дверей, пожелтевший, местами в ржавых разводах, кафель. Такая же просторная раздевалка, уставленная скамейками и шкафчиками.        В углу на кафельном полу засохшая лужа крови — тёмная, почти чёрная по краям. От сырого тепла в помещении стоял тяжёлый, сладковатый запах. Серьёзный удар. Девушке досталось. И главное — убийца неминуемо должен был запачкаться сам.       Обломок кирпича валялся под шкафчиком — мокрый и совершенно чистый. Отпечатков пальцев нет.              Просмотрел материалы дела: Самойлова Вероника, технолог. Её комната на третьем этаже, всего лишь на двоих. Селили на третьем преимущественно ИТР. В комнате чистота, порядок, весёлые занавесочки в цветочек. И картины на стенах - большей частью, акварели на плотном картоне. Штольман засмотрелся - в основном пейзажи. Узнаваемые заводские корпуса, старый кирпич, штукатурка - и нежданно синее небо над ними. Штольман остановился возле еще одной. Над рекою всходило солнце. Узкая лента тихой воды внизу, неяркая лента горизонта - и поднимающийся над миром свет.       Штольман стоял. Пару минут, еще пару.       Девочка была талантлива, очень.       Кому же ты помешала, Вероника?               Допрашивал всех девушек, кто в то время был в общежитии. Не так уж и много — утренняя смена к тому времени уже ушла.       Большинство утверждали, что в душевую не заходили — они мылись вечером, после смены. Всю горячую воду извели, как и обычно. Только несколько человек постирать приходили — стирали по утрам, с вечера воды не хватало.              Велел вызывать всех по очереди.       Подошел Евграшин:       — Вот, в мусорном ящике нашли.       В темном пакете лежал синий рабочий халат, весь в засохших пятнах крови.       — Выяснить, чей.       В комнату вошла первая из вызванных — Лариса Васина. Высокая, юбка не то слово какая короткая, блузка с большим вырезом на груди. Довольно красивая, уверенная в себе. Даже слишком уверенная. Она или хорошая актриса, или невиновна.       Веронику она лишь мельком видела.       — Мы быстро постирали и раньше ушли — утром горячую воду всего на два часа дают. А мылась одна Вероника — перед сменой. Вечера ей мало. Мол, ей в лабораториях работать. И халат только и знала, что стирала.       — Это ваш халат?       Женщина глянула брезгливо:       — Мой в бытовке сохнет. А в этом я утону.       Халат явно был на несколько размеров больше.              Появилась вторая — Клавдия. Крепкая грудастая баба. Она и обнаружила Веронику. Пришла в душевую, постирать хотела. Взяла тазик, прошла дальше, и на полу увидела тело, всё в крови. Тут в дверь заглянула еще одна девушка — вместе и побежали к коменданту.       — Где ваш халат? — по размеру совпадало.       — В бытовке висит.       — Евграшин, проверь.       И к женщине:       — Что вы стирали?       Та замялась:       — Так это, бельё.       — Где оно?       В душевой было пусто.       — Так сразу в комнату назад отнесла. А то тут еще украдут.       Халат тоже оказался на месте. Хотя и странно было бы, если бы убийца пошла на дело в собственном халате — учитывая, что в бытовке любой стащить можно.              Всё основное выяснять стоило на заводе — в общежитии сейчас было почти пусто, а там все друг друга знали.       Директор спиртзавода встретил лично. Представили их еще на первом совещании в райкоме. Среднего роста, круглолицый, полноватый, пиджак уже заметное пузико не скрывает.       Штольман лишь глянул.       У этого спирт явно выносят лишь те, кому положено, и сколько положено. Вспомнил драки по сводкам — и вот он на своей территории порядок навести не может?       — В происшествиях за субботу вновь ваши работники фигурируют. Отчего драки постоянные?       Тот поморщился, машинально одёрнул пиджак на животе. Ответил как равному, чуть ли не пожаловался:       — Это не мои. Новый цех достраивают, приезжая бригада. Контингент сложный. Работают без нареканий, цех сдадим в срок. Но по выходным отрываются, пьют во всю, куда там нашим, и с местными конфликты постоянные. Ваши в курсе, дежурство установили, последнее время ничего слишком серьезного.       — А в общежитии вновь ЧП?       Директор тут же, почти не дослушав, пообещал всяческое содействие. Штольман чуть насторожился — слишком уж тот реагировал. Хотя общежитие — уже другая территория.              Отправился дальше по заводу. Появился довольный Евграшин:       — Смотрите, что я в кадрах нарыл:       Вероника Самойлова, потерпевшая. 23 года, местная. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей было шестнадцать лет. По каким-то хитрым семейным расчётам, прописана она была у бабушки в двушке вместе с семьей дяди. Думаю, чтобы те могли встать в районную очередь на получение жилья. Они и сейчас в этой очереди, бог даст, к пенсии что-то получат. А вот Вероника из-за этого потеряла двухкомнатную родительскую квартиру в центре. Осталась без родителей и без жилья. Но девочка не сдалась, пошла учиться в ПТУ, окончила с красным дипломом, поступила в техникум. Потом на спиртзавод устроилась, вначале лаборанткой, теперь уже технолог. Живет в общежитии, передовик производства, активист, заочно в институте учится.       Клавдия, 43 года. Образование — восемь классов, мать — одиночка. Сын живет у матери в деревне, Клавдия много лет стоит в очереди на получение жилья. Говорит — уже скоро ей получать, тогда и сына сразу заберёт. С Клавдией вообще не всё так просто. Попадалась на выносе спирта с завода — негласно. Дело не открывали — это не такая уж редкость, время от времени со многими случается.       Вот еще: Лариса Васина. 26 лет. На заводе работает два года. До этого уезжала в областной центр и жила случайными заработками — работала официанткой, пыталась при местном театре подвизаться. Нигде не сложилось, вернулась сюда. Есть ухажер — Вадим Васнецов. Она говорит — жених.              Евграшин хитро прищурился:        — А вот самое интересное. Вадим Васнецов. 27 лет. Образование высшее. Его отец — председатель райисполкома, хороший друг Первого секретаря райкома партии. Работает Вадим… слесарем.        — Слесарем? — изумился Штольман.       Евграшин усмехнулся:       — Какие-то внутренние заморочки. Вадим Васнецов проработал год, стал кандидатом в члены КПСС, секретарём комитета комсомола завода. А сейчас проходит проверку для перевода его инструктором в районный комитет КПСС. А теперь — пам-пам! Самое интересное — он пытался ухаживать и за Вероникой, но по слухам, та его отшила. Живет Вадим в райцентре, но вчера был в общежитии допоздна — первый этаж мужской, там его близкий приятель отмечал день рождения. До входа в душевую — два шага. Когда ушел и куда — неизвестно.              — Да уж… — покачал головой Штольман. — Теперь понятно, отчего все забегали.       Евграшин лоб почесал:       — Только я не пойму, зачем ему, при таких данных, местная лимита?       Штольман плечами пожал:       — Отношения без обязательств.              Так. И где тот сейчас?       На вопрос следователя, где можно найти Вадима, вахтёр на входе замялся.        — Вадима Ильича сейчас на заводе нет.        Вот так вот! Ещё и тридцати нет, а его уже Вадимом Ильичом величают.        — Он сегодня приходил? — уточнил Штольман.        — Приходил. Приехал ровно в восемь, узнал, что у нас произошло, и тут же уехал. И машины его на стоянке нет.        Ещё и разъезжает на своей машине. Не хило слесари в провинции живут.              Посмотрел на непривычно серьёзного Евграшина. Сработал тот толково. Дал еще несколько указаний:       — Продолжайте здесь. Я в район.       Евграшин, себе под нос:       — Давайте-давайте. Как раз на чай попадёте. С калачами.              Штольман обернулся, медленно:       — Что?             Разболтались тут.       — Чтобы к вечеру все протоколы были у меня на столе.       Тот плечами пожал. Документы у Евграшина всегда находились в идеальном порядке, и оформлялись с упоминанием статей Уголовного Кодекса, в стандартных бланках обычно не встречающихся.              Жестко:       — И ваших, и Сидорова.       Евграшин вскочил:       — Уже бегу. Меня уже нет.