На переменах судьбы

                    Штольман раздумывал. Показания парней, отмечавших вчера день рождения, только внесли путаницу. Никто не помнил, кто куда и во сколько уходил. Так что вместо толковых сведений Штольман выслушал самые разные, бродившие по заводу слухи. Согласно им, Вадим то ли собирался вчера заходить в комнату Вероники, то ли не собирался. А еще, что ударил по голове ночью, и она пролежала до утра — но это уже было полной чушью.       Нашли Веронику в восемь утра, и уже установлено, что нападение произошло не раньше 7.30 — а то и позже.              Но Вадим появился на проходной ровно в восемь, хотя обычно приезжал раньше. В теории он мог успеть и туда, и сюда: и время, и возможность у него были.       Здравую мысль, что это крайне неразумно — ведь того в общежитии в любой момент могли заметить, Штольман решил оставить на потом. По его опыту, преступники довольно часто творили самые дикие вещи.              Теперь Вадима необходимо было отыскать. Даже статус отца не сможет прикрывать его вечно.              Стоило заехать в больницу — узнать новости. Пустили Штольмана без малейших проблем, лишь спросив, к кому он идет, и заставив накинуть халат.       Минут пятнадцать ловил хирурга. В буквальном смысле. Когда тот прошел мимо во второй раз, не заметив ни его, ни формы, Штольман ускорил шаг и попросту загородил дорогу.       Усталое:       — Что вам?       Представился, спросил о потерпевшей.              Врач остановился. Он только что после очередной операции — и переключился с трудом.       — Это та, что еще утром привезли? Всего лишь сотрясение — в рубашке родилась.       Коротко объяснил: рану зашили, прогнозы благоприятные, о допросе в ближайшее время и речи быть не может.       Штольман особо и не рассчитывал.              Прошел к палате — Вероника лежала в послеоперационном блоке, и здесь не было той толкотни и суматохи, что в остальном отделении.       В коридоре на скамейке сидел грустный парень, погруженный в свои невесёлые мысли. Но подполковника в милицейской форме все-таки заметил, внимательно посмотрел прямо в глаза и спросил:        — Вы к Веронике? К ней сейчас не пускают.              Штольман достал удостоверение.        — Кто вы? Что здесь делаете?              Тот глянул чуть отрешенно:        — Вадим Васнецов. Сказали, к вечеру должна прийти в сознание. Вот, сижу, жду.               Ничего себе. Нашёлся. И с виду вроде нормальный парень.       — Кто вы Веронике?       — Я её друг. По крайней мере я считаю себя её другом.       — И давно вы дружите?       Тот даже вопросам не удивился:        — Познакомились перед Новым годом. Вероника украшала зал для утренника, а я там был Дедом Морозом.              Штольман глянул пристально:       — Где вы были сегодня ночью, и кто может подтвердить?              Тот смотрел спокойно и почти безучастно:       — Дома. Приехал в час ночи. Отец может, мама в командировке.              — Во сколько утром выехали из дома?       Тот чуть подумал:       — На заводе был в восемь, ехал как обычно. Где-то без двадцати.              — Свидетели есть?       Парень пожал плечами:       — Не знаю, отец уже был на работе. Хотя на посту ГАИ машину видели, я притормаживал. Меня там знают. На заводе мне рассказали обо всём, помчался сюда.               — У вас с ней роман? — очень ровно спросил Штольман.        — Нет у нас никакого романа — горько ухмыльнулся Вадим. — Она партийный аппарат и власти не жалует. Я у неё так — служебная встреча. Вот одногруппник её бывший из-за прогулов вылетел из техникума, загремел в армию, попал в Афган. Осенью вернется. Неизвестно каким. Вот это по ней — ждёт.              Что ж. Выяснять следовало всё до конца:       — Какие у вас отношения с Ларисой Васиной?       Тот поднял голову:       — Из весовой? Подходила пару раз с вопросами.       Задумался:       — Хотя… С таким её тоном, со стороны можно было принять и за личный разговор.       Штольман смотрел внимательно:       — Она могла на что-то рассчитывать? Строить планы насчет вас?       Вадим пожал плечами:       — Сложно сказать, что у кого в голове. Но вряд ли. Мне показалось, Лариса пыталась произвести на кого-то впечатление, вызвать ревность. Я слышал, она водилась с бригадиром приезжих строителей. Те ко мне подходили однажды — с претензиями.              Штольман усмехнулся:       — Подрались?       Тот удивился:       — Из-за Ларисы? Шутите?              Неожиданно светлый в полутьме коридора, жесткий взгляд:       — Я четко сказал — я секретарь комитета комсомола, общался с ней по служебным вопросам. И с ними решать буду также — с привлечением всех служб района. Еще одно серьезное избиение — зачинщик получит реальный срок — и остальные сразу поумнеют.       Очень спокойно:       — Очевидно, навели справки. После того чуть притихли.              Мимо них торопливо прошла медсестра с каталкой — колеса загремели по стыку плитки, прервав разговор. Вскочивший было парень на миг замер, и вновь опустился на скамью, лишь что-то мелькнуло в глазах.              Вот так и бывает. Парень работал, выстраивал себе карьеру, многого добился. Но появляется такая Вероника, и даром он ей не нужен, ни с карьерой, ни без.              Впрочем, сейчас она ждет — придуманного себе за два года. Осенью приедет реальный — тогда и поймет, если умная — есть ли там любовь. Или не поймет. Или на самом деле есть.              Качнул головой:       — Знаете, так бывает. Что человек не плох, и не хорош, и не хуже другого — просто не подходит. Бог их знает, отчего и как они выбирают.              Вадим поднял голову:       — А вы видели, как она рисует?       Штольман кивнул.       Чуть сжались губы:       — Вы видели, какой там рассвет?       

***

      Как там говорил Ляшков: заходите в любое время? Что ж, зайдём.       Второй секретарь поднялся навстречу, всё та же приветливая улыбка:       — Как успехи, Яков Платонович?              Играть в недомолвки не стал:       — Алиби Вадима Васнецова проверяем.              Евграшин как раз занимается — расспрашивает работников ГАИ, других водителей.       Чуть усмехнулся:       — А ведь вы и не считаете виновным?              Неторопливое:       — Разбирайтесь, Яков Платонович. Слухи нам не нужны. Иначе всю жизнь будут рассказывать, что он был виноват, а райком дело замял.              Скорее всего, алиби подтвердится. Вспомнилось вдруг: мелькнувшая прозрачная сталь в сером взгляде. Удивительно похожем.       — Он ваш родственник?              Ляшков удивился:       — Что? Нет конечно.              — Что вы можете рассказать о Вадиме? Вы ведь его знаете?              — Более-менее. Встречал на семейных праздниках. Неплохой парень, слегка, разумеется, избалован. Но пять лет общежития, потом год в армии — обтесался.              Штольман бровь приподнял: и не побоялись отпускать.       Ляшков усмехнулся:       — Так ведь лейтенантом, и в серьезной части, в ракетных войсках. Учить надо порядку, а не беспределу.              — А слесарем зачем устроили? Трудовые резервы, народ и партия едины?              Ляшков даже хмыкнул:       — Ну, ну… Страшно далеки вы от народа, Яков Платонович. Там как раз всё ясно — из комсомола дорога длинная, квота, очередь. А сейчас еще и бардак начался — могут и вовсе затянуть согласование. А рабочих в партию принимают без вопросов, год отработал — и порядок.              Штольман резко, сменив и тон, и тему:       — О внимании Вадима к Веронике давно всем известно. Вряд ли новость вызвала особый восторг. Мог ли кто-либо поручить, скажем, поговорить с девушкой? Без намерения убить — лишь предупредить?              Мог, вполне. И что-то пошло не так.              Ляшков сжал губы и глянул в упор.       Штольман не дрогнул:       — Я проверяю все возможные версии.              Пара мгновений — и Ляшков откинулся на спинку кресла.       Ответил серьезно:       — Во-первых, насколько мне сообщили, увлечен там мальчик. По молодости бывает. А вот девушка вешаться на шею как раз и не спешит.              Прямой жесткий взгляд:       — А во-вторых, даже если бы и окончилось чем-то серьезным — и что с того? Чей и не Рокфеллеры. И она — не бродяжка из подворотни. Порядочная девушка из приличной семьи. Отец был ведущим инженером, мать — лаборантом на том же заводе. Веронике и направление на учебу от предприятия в своё время дали, теперь вот квартиру от завода выделили.              Штольман повернулся:       — Квартиру?       Тот чуть плечами пожал:       — А что вы так удивляетесь? Молодой специалист, передовик производства, сирота — всё законно. Да и все ведь знают ситуацию.       — И на заводе уже всем известно?       Ляшков кивнул:       — Наверняка. Списки еще неделю назад утвердили.                           Суматошные сутки — в свете новых фактов. Поднимали всё — свидетелей, списки.       Что ж — дело оказалось достаточно ясным.       Клавдия сидела на стуле. Темно-синий халат, уже выгоревший, косынкой завязаны волосы. Большие тяжелые руки лежали на коленях:       — Я что. Не хотела я ничего.              — Именно вы обнаружили потерпевшую. Не сами — в душевую заглянула еще одна девушка. Вам пришлось имитировать испуг, бежать и поднимать тревогу. Вы не успели проверить — и Вероника осталась жива.       Мы допросили вторую девушку: не было при вас тазика с бельем, лишь пакет в руках. Вы и не собирались ничего стирать в то утро. Вы знали, что Вероника там одна, что все остальные ушли. И еще — халат вы взяли чужой, успели быстро его скинуть и спрятать в пакет. Но вы не учли — вы спешили, брались руками, и следы крови остались уже на вашей одежде.              Клавдия глянула исподлобья:       — Я пятнадцать лет в очереди. Дом вот сдают — всем раздали, а меня подвинули. Свою всунули. Только пришла, хвостом повертела — и квартиру ей.       И вдруг изменилась в лице, задрожали губы:       — Товарищ начальник! Вы скажите им — у меня же сын в деревне, только и тычут ему, что нагулянный. Мне забрать его надо было. Вы же скажите им…       Тот поднялся:       — Уводите.       

***

      Штольман шел по городу. Светило солнце, возле ларька с мороженым толпились мальчишки.       — Тебе какое, пломбир?       — Не, не хватает, — перебирал тот копейки на замурзанной ладошке. — Давайте фруктовое.              Штольман подошел к управлению сельского хозяйства. Сегодня тут общерайонное совещание. Подумал — отчего бы и нет?       Он ведь тоже район.              Из здания толпой выходил галдящий народ.       Подошел ненароком:       — День добрый, Анна Викторовна.       Та удивилась — и кажется, чуть обрадовалась?              Штольман чуть улыбнулся:       — Вы меня помните?              Ага, высказался. Мол, склероз у неё. У них же полковники толпами каждый день гуляют.       — А я думал, вдруг вы забыли.       Что ты несёшь, Штольман?              Девушка улыбалась уже в открытую. И Штольман решился:       — Разрешите угостить вас мороженым?              Сейчас скажет: «Извините, я не люблю мороженое». И он, разумеется, извинит.              — Ой, — сказала Аня. — Но меня уже зовут, правда. Мы же с директором приехали.       — Как? — возмутился Яков. — И вы даже по магазинам не походите?              Девушка глянула чуть укоризненно. Мол, и что вы как маленький?       — Мы же сюда заранее приехали, еще с утра всё обошли.       Штольман улыбался:       — И мороженое уже покупали?       — Конечно, — подтвердила она. — Два стаканчика. Пломбир и фруктовое.       — А какое вкуснее?              Ну скажи же, скажи: фруктовое.              С едва уловимой улыбкой:       — Яков Платонович… мороженое не бывает не вкусным.              Штольман смотрел вслед, с трудом удерживаясь, чтобы не почесать затылок под фуражкой.       Он же вроде бы ей не представлялся.