Сорванный эдельвейс

Шли месяцы, осень подходила к концу. Воздух неумолимо остывал, а деревья давно попрощались с листвой. Аудитории, преподаватели, однокурсники, лекции и семинары - всё это теряло свою новизну, и дни, что в начале сентября тянулись вязко, словно патока, теперь проносились обыденно быстро. Мы с Лизой часто гуляли, восхищаясь переменами в городе. Саммит 2012 года преобразил Владивосток, подарив ему монументальные мосты, оперный театр, кампус ДВФУ и прочие достопримечательности. Впечатления были свежи даже теперь, через год после саммита. Город переродился, и это ощущалось как начало чего-то нового, большого и очень хорошего. Иногда я приглашала Лизу в гости. Она уже была знакома с моим папой и младшим братом Ильёй. Как-то, допивая компот под конец обеденного перерыва, я задалась вопросом, который озвучила сидевшей напротив подруге: - Лиза, а ведь ты ни разу не приглашала меня к себе. Признавайся, держишь дома рабов? Наркопритон? У тебя на балконе живёт хищный лев? - О, нет. Я чувствовала, что когда-нибудь ты спросишь. Знаю, я похожа на человека, держащего наркопритон - многие мне говорят. Но нет. - Так в чём дело? Я недостаточно хороша для приглашения? - Скорее моя квартира не так хороша... - Брось! Ты видела мои "хоромы" - чего ты стесняешься? Моя семья и вправду жила небогато. Наша двухкомнатная квартира давно требовала ремонта. Детская уже давно перестала быть детской - мне 18, Илье 13, и тесниться вдвоём в этой комнатке становилось всё труднее. Ширма - занавеска, повешенная мной за несколько лет до этого - делила территорию комнаты на мою и брата, но ощущения уединения всё же не создавала. Когда ко мне приходили гости, мы обычно чаёвничали на кухне, игнорируя тесное пространство нашей с Ильёй комнаты. Вообще-то я проводила дома мало времени, так что меня это мало беспокоило. - Ладно, - сказала заметно смущённая Лиза, - как-нибудь приглашу тебя. - Нет, так я буду ждать до второго пришествия! Пойдём сейчас! - Сейчас? - глаза Лизы широко распахнулись, - но ведь занятия... - Ну и пусть! Без нас они не пройдут, что ли! - Вика! - Ты что, никогда не прогуливала? - Вообще-то нет... - Прекрасный повод попробовать, не находишь? Я видела борьбу в её глазах. Одна её часть, примерная ученица, спорила с бунтаркой, которую, кажется, видела в Лизе только я. Наконец она сказала едва слышно: - Пойдём. Ощущение заговора, общего преступления само по себе сблизило нас ещё больше. А осознание, что я наконец допущена в обитель Лизы, усиливало этот эффект. Небольшая квартира оказалась скромной, но светлой и уютной. Старая мебель прихожей была отполирована, зеркала без рам блестели чистотой, а предметы на полках любовно расставлены и упорядочены. По скрипучему, но тщательно вымытому полу мы прошли в кухню, где царил такой же порядок. Подоконник, прикрытый белой ажурной тюлью, был уставлен горшочными цветами, а на обеденном столе красовалась керамическая ваза с хризантемами. В углу, свернувшись комочком, спал тёмного окраса кот. В оживлённом волнении Лиза засуетилась, чтобы устроить нам чаепитие. - Чёрный, зелёный? Где-то у меня был молочный улун... Мамин знакомый привёз нам чай прямо из Китая, представляешь! Ты пьёшь с сахаром? У нас есть мёд! Вот, конфеты, сушки... Ах, да! Я же вечером приготовила шарлотку! Я с улыбкой наблюдала, как она мечется по кухне, то доставая из шкафчика с покосившейся дверью чай, то наливая воду в чайник, то нарезая румяный яблочный пирог. Сердце наполнялось тихим счастьем. - Представляешь себе лицо Кураги, когда она заметит наше отсутствие? - промямлила я, не в силах оторваться от поедания шарлотки. - Мы, наверное, единственные, кто ни разу не пропускал её занятий! Вводный курс по фонетике был нашей общей парой. Профессорша была сухой маленькой женщиной, очень строгой, с вечной гулькой и плотно сжатым ртом. Звали её Татьяна Геннадьевна Берман, но в студенческой среде она звалась Курагой из-за скукоженности и желтизны кожи. Посещение её занятий было пыткой. Она будто специально вела лекции как можно угрюмее и монотоннее, чтобы усыпить даже самых стойких студентов. - Знаешь, - хихикнула Лиза, - вряд ли её лицо умеет принимать иное выражение, кроме брезгливого недовольства! - Ха-ха-ха, это точно! Мы перебрались в комнату Лизы. Я вошла - и будто шагнула на лесную поляну: пахло влажной землёй, сухими травами и деревом. Повсюду были цветы: большей частью живые, в глиняных горшках, на стенах - маленькие гербарии, приклеенные бумажным скотчем. Полки были уставлены книгами. Деревянная мебель, дешёвая, изношенная, только добавляла комнате колорита. Даже чуть отошедший от стены кусочек обоев под белёным потолком не нарушал гармонии. Ощущалось, с каким трепетом Лиза обустраивала здесь каждый уголок. Бумажные журавлики, парящие на ниточках под люстрой; мягкий коричневый плед, аккуратно постеленный на кровати; развешенные на стене карточки с изображениями библиотек, котов и пейзажей - крохотные детали, так много говорившие о внутреннем мире Лизы. Словно окутанная тёплым одеялом, я прошла за подругой внутрь. Я подумала: "Вот бы дружить с тобой вечно!". Она показывала мне свои детские фотографии в альбоме, когда мы услышали звуки в прихожей. *** Такси свернуло с дороги во двор и, плетясь по изрытому ямами асфальту, подъехало к такому знакомому дому. Я поспешно покинула автомобиль и направилась к стоявшему у подъезда мужчине. Тот, увидев меня, просиял широкой улыбкой и раскрыл объятия: - Дочурка! - Привет, пап! Он сгрёб меня в охапку, тихо смеясь. Родной запах древесины и лака обволакивал и уносил в далёкое детство. Я оказалась обездвижена в неудобном положении, и всё же хотела остаться подольше в папиных натруженных руках. Но... - Таксист ждёт. - Хорошо, хорошо. Устроившись на заднем сидении, мы продолжили путь к кладбищу уже вместе. - Ты выглядишь измотанной, дочка. Что ж ты, не спала в самолёте? - Спала, но мало. Ничего, до вечера продержусь. Что на этот раз случилось с "буханкой"? - Цепь ГРМ... - со вздохом ответил папа. "Буханка" появилась у папы так давно, что стала полноправным членом семьи. Для работы эта машина подходила отцу идеально: он был столяром и ему необходим был вместительный транспорт для перевозки материалов. Зачастую папа сам привозил готовую мебель заказчикам. Он купил "буханку" новой, из салона, вложив в неё все свои сбережения. Но это не спасло от постоянных поломок. Благодаря "буханке" отец поневоле стал разбираться в автомеханике, собственноручно выполняя мелкий ремонт на регулярной основе. Со временем в задней части автомобиля появилась "аптечка" - сделанный папой большой деревянный ящик с инструментами и запасными деталями. В детстве мы с Ильёй часто проводили время, с интересом перебирая хомуты, патрубки, провода, ремни, предохранители. Но порой случались серьёзные поломки, и "буханка" на долгое время выходила из строя. Поэтому теперь, когда папа сообщил, что "старушка снова сдала" и он не сможет привезти меня на похороны Лизы, я нисколько не удивилась. Но отец относился к своей машине с болезненной гордостью. Он всегда стыдился признаться в очередной поломке, будто в этом была его вина - недоглядел, недостаточно ухаживал. Он посчитал унизительным, что его родную дочь повезёт на незнакомой машине чужой человек, да ещё и за деньги. Папа и сам был приглашён на похороны, но моё предложение заехать за ним на такси было встречено таким яростным сопротивлением, что он было отказался ехать туда совсем. Но, каким бы упрямцем он ни был, я слишком хорошо знала его, и, как всегда, переговоры закончились в мою пользу. Несмотря на усталость, я отметила, как постарался отец, чтобы выглядеть прилично. Чёрная рубашка под выцветшей курткой, брюки, вычищенные ботинки. И пусть вечная щетина и стружка под ногтями никуда не делись, обычно всклокоченные волосы были причёсаны. Я глядела на него с улыбкой: отец-одиночка, вечный ребёнок, профессионал своего дела и просто добряк - оплот спокойствия в моей жизни. Но папа не улыбался. - Доча, кхм... - брови его нахмурились, - как ты? Лиза... Лиза была тебе как сестра и... - О, пап, - я прервала его, выставив перед собой ладонь, - всё давно в прошлом. Я в порядке. - Как? Правда? Ну... Что ж... Может, и стоило объясниться с ним, но салон такси - не лучшее место для разговоров по душам. Однако складка между папиных бровей становилась глубже. В воздухе сгущалось напряжение, будто он собирался с силами, чтобы спросить ещё что-то. Наконец он медленно повернулся ко мне всем телом и пробормотал: - Как ты думаешь, то, что говорят про её жениха - правда? Новость о гибели молодой девушки в Приморье быстро разлетелась по соц.сетям, став едва ли не самым обсуждаемым событием всех новостных каналов. За несколько дней появилось столько версий произошедшего, что невозможно было понять, где правда, а где - додумки и сплетни. Достоверно было известно лишь то, что жених Лизы, Никита, оказался в центре полицейского расследования. Суть дела была такова: Лиза и Никита устроили романтический вечер на мысе Тихом. Это одна из самых живописных локаций Русского острова, но из-за извилистой, труднопроходимой дороги и опасных отвесных скал, резко обрывающихся в море, популярностью мыс не пользовался. Лиза упала с одного из обрывов. Мнение людей быстро разделилось: одни агрессивно обвиняли Никиту в убийстве, другие - настаивали, что девушка просто оступилась. Чтобы успокоить общественность, УМВД выложило на официальном канале ролик с сухим и кратким комментарием одного из сотрудников: "Следствие не выявило признаков насильственных действий. Запись с автомобильного видеорегистратора подтверждает, что жених погибшей не причастен к произошедшему". Однако это только больше распалило толпу. Посыпались новые обвинения: "отпустили убийцу на свободу, лишь бы не заморачиваться", "всё куплено", "в полиции одни бездари, работать не умеют"... Я с укором взглянула на папу, а затем на водителя. Но папа не разделял моей щепетильности в обсуждении личных тем при чужих людях - его душа была нараспашку. Он даже не заметил моего неудовольствия, и мне пришлось ответить: - Нет, я не верю, что это сделал Никита. Он, конечно, никогда мне не нравился, но он уж точно не убийца. Папа кивнул и отвернулся к окну. Остаток пути прошёл в тишине. Дождь прекратился, но небо всё так же тяжелело серостью. Под его гнетущим взглядом редкие пятна пробивающейся травы выглядели неуместно, а почки на голых ветвях деревьев казались злокачественными опухолями. Весна была далека от этого города так же, как я - от привычного ритма петербургской жизни. Впереди мы видели закрытый гроб, вокруг которого сосредоточилась группа одетых в чёрное людей. Среди них выделялся крупный, высокий мужчина со светлой бородой. Взгляд моментально цеплялся за его тяжёлую фиолетовую накидку с золотым орнаментом. Голову мужчины обнимала чёрная шапочка. "Скуфья" - мелькнуло давно забытое знание. Из кадила в его руке тянулся тонкий серый дым, а в другой руке блестел металлом крест. Перед священником стоял, накренившись, деревянный аналой. Скорбящие были неподвижны. Казалось, что мы в музее и перед нами большая мрачная картина. Мы с папой стояли так же неподвижно и заворожённо взирали на застывших людей. Я почувствовала мягкое прикосновение к предплечью: - Идём, дочка. Вот-вот начнётся. Подойдя, я скользнула взглядом по присутствующим. Наталья Ивановна, ссутулившись, обеими руками крепко держалась за край гроба. Чёрный платок, покрывавший голову, съехал, но она не поправляла его. Она смотрела перед собой в оцепенении, и лицо её не выражало ничего, кроме усталости. Рядом сидела на стульчике бабушка Лизы, Клара Фёдоровна. Какая-то женщина держала руки на её плечах. Поодаль уткнулись в смартфоны парни в линялых грязных куртках. Каждый держал по лопате. Это были могильщики - они ждали, когда можно будет опустить гроб в яму и засыпать его землёй. Выражения их лиц были будничными, будто они ждали автобуса после трудового дня. Мой взгляд двинулся дальше, зацепившись за старых знакомых Лизы - мы учились вместе в институте, но я не общалась ни с кем из них много лет. Я узнала Леру, которая часто просила помощи у Лизы в подготовке к экзаменам, и Мишу - парня, влюблённого в Лизу все годы учёбы, но так и оставшегося во "френдзоне". Несколько незнакомых девушек беспомощно оглядывались, словно в поисках неизвестного им самим предмета. "Коллеги с работы?" - предположила я. Статный мужчина армянской внешности - я не сразу вспомнила, что это начальник Лизы, - с видом уважительной скорби глядел на гроб. Посмотрела и я: прямоугольный гроб из светлого дерева был простым, но не из дешёвых, с позолоченым кантом по краю крышки. В центре лежал венок из живых белых лилий с красными кустовыми розами и пышной зеленью. У изголовья стоял портрет Лизы в чёрной рамке. Я знала эту фотографию - она была сделана после экзамена по переводу с японского. Это был первый лизин выпускной экзамен, и она отлично справилась. Комиссия отвесила ей массу комплиментов. Даже самый строгий преподаватель признал, что у неё необыкновенный талант к переводу. Я сфотографировала её, когда мы шли в кафе отпраздновать. Она слегка щурилась от солнца и счастливо улыбалась. Вдруг передо мной возникла женщина - та, что стояла возле Клары Фёдоровны. - Вика? - Да, это я. - А ты, наверное, Юра, её отец? - Здравствуйте, - ответил папа за моей спиной, - а Вас?.. - Меня зовут Татьяна, я подруга Наташи... Натальи Ивановны. - она обернулась, взглянув на замершую фигуру скорбеющей матери. - Вика, ты проделала такой путь! Мы так благодарны! - Да. Мне стоит подойти к родным Лизы. Я сделала шаг, но Татьяна загородила собой дорогу: - Нет, нет. Наташа... не в себе. Да и служба сейчас начнётся. Подойдёшь позже. Не дав мне шанса оспорить её решение, Татьяна отвернулась и исчезла среди гостей так же внезапно, как появилась передо мной. Священник нарочито громко прочистил горло, и тихие разговоры мгновенно прекратились. Казалось, даже вороны замолкли, чтобы проследить, как священник кладёт требник на аналой и неторопливо перелистывает страницы. "Не мог, что ли, закладку вложить?" - подумала я. - Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь. Голос его вознёсся над кладбищенскими плитами ровным, распевным, глубоким басом. Он одновременно был мягок, как перина, и властен, как гроза. Слова тянулись медленно, священник смаковал каждый их слог. - Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Вязкие молитвы вскоре отяжелили мои веки. Аромат ладана смешался с запахами мокрой земли и сырого воздуха, создавая тошнотворное ощущение. Я будто наблюдала за происходящим через толстое матовое стекло. Убаюкивающие молитвы звучали где-то далеко. Я и не заметила, как стала осматривать кресты и памятники вокруг. Сколько историй закончилось здесь! - Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится. Вспомнилась Курага - атмосфера её лекций была схожа с нынешней. "Поставить бы её сейчас сюда вместо батюшки - заметил бы кто-нибудь разницу?". Мысли улетали всё дальше - чередовались воспоминания о детстве, школе, занятиях в университете. - Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молимся Ти, услыши и помилуй. Илюше месяцев шесть. Папа оставил меня с ним, пока готовил обед на кухне. Брат стоял на четвереньках и покачивался вперёд-назад, гулил и пускал слюнку. Вдруг он оттолкнулся от ручек сильнее обычного и плюхнулся на попку. Неуверенно пошатываясь, он шарил ручками в поисках опоры, но тело его подвело и бухнулось бы на пол, не поймай я его. Это длилось всего пару секунд, но для меня происходило будто в замедленной съёмке. - Папа! Папа! Илюша сел - сам! Вовремя опомнившись, я сдержала подёрнувшиеся уголки губ от улыбки. - Ты бо един еси кроме греха, правда Твоя — правда во веки, и слово Твое — истина… - А этот что здесь забыл! Внезапный женский возглас, перебивший священника, будто окатил ледяной водой. Чувствуя, как багровеют щёки, я заозиралась в поисках источника звука. Татьяна, с гримасой невыразимой злобы, с часто вздымающейся грудью и сжатым ртом, показывала пальцем в сторону выхода с кладбища. Проследив за её взглядом, я увидела двоих людей, издалека наблюдавших за процессом похорон. Это были высокие осанистые мужчины. Один из них, седовласый, с глубокими морщинами, в дорогом костюме с галстуком, стоял чуть впереди, прикрывая рукой второго - худощавого, с прожигающе несчастным взглядом. "Никита"...