Сорванный эдельвейс

Лиза захлопнула фотоальбом и не глядя бросила его на кровать позади себя. Она резко встала и вышла в коридор, не сказав мне ни слова. Я замерла в изумлении. За закрывшейся дверью комнаты я услышала её голос: - Почему ты не на работе?! - Лиза! Бог ты мой... Я... - Второй, режущий женский голос спотыкался на каждой фразе, выдавая озадаченность. - Мой зал в аренде сегодня... Какая-то выставка, что ли... Меня и отпустили - надо зал подготовить... А ты! Ты почему не на занятиях?! Ответа не последовало. В напряжённой тишине я почувствовала беспомощность подруги, и это сдёрнуло с меня пелену бездействия. Я встала и, на ходу поправив юбку, отправилась на помощь Лизе. В прихожей стояла приземистая, округлая женщина с яркой помадой, крашеными в рыжий волосами и наполовину расстёгнутым сапогом. Рядом громоздился усатый мужчина с сильно выпирающим животом. И они, и Лиза были явно смущены. Лицо женщины пылало бордовым от лба до подбородка. Я встала рядом с Лизой и дружелюбно сказала: - Здравствуйте! Меня зовут Вика, я подруга Лизы. Так вышло, что обе пары после обеда отменились - преподаватели на больничном. Наступили холода, многие болеют... Я очень рада познакомиться с родителями Лизы! Как ни странно, общее смущение только усилилось после этих слов. Женщина нервно затеребила ключи в руке, мужчина потупил взгляд. Лиза же замотала головой, замахала руками в каком-то исступлении. Её неожиданно эмоциональная реакция заставила меня попятиться. - Мы... Только за вещами... - подал голос мужчина. Слова его звучали скомканно, как пережёванная бумага. - Мф-ф-ф! - прорычала Лиза на выдохе. Негодование и злость переполняли её. Впервые я видела подругу такой. - Где моя сумка! Схватив искомое, Лиза напористо зашагала к выходу. Она шла прямо на стоявшую в прихожей пару, чем заставила обоих засуетиться в поисках убежища. Прижавшись к коридорной стене, они дали дорогу разгневанной девушке. Лиза сгребла пальто, наскоро обулась и покинула квартиру. От силы, с которой закрылась входная дверь, в стенах раздалась низкая вибрация. Несколько мгновений я пыталась осмыслить произошедшее. Я поймала на себе испуганный, но устойчивый взгляд женщины. Мужчина по-прежнему разглядывал носки своих ботинок. Опомнившись, я поспешила в прихожую. Озираясь на мать Лизы, накинула куртку, с трудом влезла в обувь, взяла снуд - и всё это в абсолютной тишине. Уже перешагнув порог, я с неуместной ухмылкой вернулась за рюкзаком. Я чувствовала взгляд женщины на своей спине даже на лестнице. Промозглый туман вкупе с серыми стенами домов создавал ощущение сумерек, хотя стрелка часов ещё оставалась в правой половине циферблата. Захваченная мокрыми руками уже зимнего холода, я застегнула куртку и подумала о Лизе: "Господи, она ни шапку, ни шарф не взяла! Продрогнет ведь!". Спустя несколько безуспешных попыток дозвониться до подруги, я догадалась, что её телефон остался дома. В незнакомом, охваченном туманом районе поиски Лизы были непростой задачей. Каждая фигура, выплывающая из сырого воздуха, поначалу казалась мне фигурой подруги. Петляя между домами, я думала о трёх вещах: не заблудилась ли я; что, если Лиза ушла в другую сторону или вообще уехала на автобусе; что, в конце концов, произошло? Эта сцена в квартире оставила послевкусие неправильности. Я понимала, что своим вмешательством только усугубила царившее напряжение. Но в чём была его изначальная причина? Побродив ещё какое-то время, я решила вернуться к исходной точке. Жалость кольнула в грудь острой булавкой, когда я увидела у подъезда Лизу. Она стояла лицом к домофону, ссутулившись. Я осторожно приблизилась и мягко окликнула её. Лиза обернулась - с опухшим лицом, с подтёками туши под заплаканными глазами, с алыми пятнышками на щеках. Когда она заговорила, голос её дрожал и прерывался всхлипами: - Я не знаю, как возвращаться туда. Я сняла с себя снуд и укутала в него подругу, стараясь не касаться её кожи ледяными пальцами. - Не возвращайся... пока. - Я обняла её, и всхлипы усилились. - Хочешь, переночуешь у меня? - У меня же нет никаких вещей с собой. Даже зубной щётки. - Купим тебе щётку по дороге. Идём, холодно. *** Тишина кладбища была почти стерильной. В ней обострённо слышались далёкие крики чаек над бухтой и звуки проезжающих по дороге машин. Все взгляды были направлены на мужчин - Никиту и, вероятно, его отца. Палец Татьяны дрожал, но упорно буравил воздух в обвинительном жесте. Прерванный священник растерянно озирался, гадая, продолжать ли чтение молитвы. Наталья Ивановна тяжёлыми движениями отняла руки от гроба дочери, выпрямилась и гордо вздёрнула подбородок. Шёпот очагами вспыхивал в толпе. Он быстро слился в общий гул, возрастающий на крещендо. Наконец, звучный альт Татьяны загудел над общим гомоном. Само оскорбление вещало её голосом: - Ты! Тебе хватило наглости притащиться сюда! Показаться на глаза родным и близким! Каждое её слово гвоздём вбивалось в Никиту, мышцы на его лице подёргивались от боли. Татьяна всё больше распалялась в своей речи. - Думаешь, ты можешь вот так стоять здесь, на одной земле с её матерью! Какая дерзость! Я почувствовала зуд раздражения. Кем была эта женщина для Лизы? Наверняка они не были близки. Тогда почему она так много на себя берёт? Будто она не подруга Натальи Ивановны, а организатор свадьбы или предводитель религиозного движения. Челюсть Никиты потянулась вниз, разомкнув своим весом губы. Хрипло, с усилием он произнёс: - Прос... Но отец не дал ему закончить. - Молчи! - Прошипел он сквозь зубы. Никита вновь сомкнул губы и безвольно опустил голову. Его отец строгим взглядом обвёл толпу. Затем, обращаясь к зачинщице конфликта, он отчеканил: - Мы пришли проститься. Имеем право. - Ах, имеете право! - Усмехнулась Татьяна и повторила толпе: - он говорит, они имеют право! Да ведь это их вина, что девчушки нет больше! - Никита не виновен. Это доказано. - Да, может, и не он её толкнул. Мы этого не знаем! Но он её не спас! Не уберёг! Наташа! Скажи же им! Наталья Ивановна сжала губы, глубоко вдохнула и застыла. Она долго молчала - аккумулировала жалкие остатки сил, чтобы хлёсткой пощёчиной впечатать в лицо мужчины: - Уходите. Казалось, весь воздух вышел из её тела вместе с этим словом. Она обмякла и осела прямо на холодную землю, прислонив голову к корпусу гроба. Татьяна с неразборчивым кудахтаньем подбежала к Наталье Ивановне, грубовато схватила её подмышки и не без труда подняла её грузное тело, одарив мужчин яростным взглядом. Но отец Никиты не сдавался: - Да как вы смеете нас судить! Кто дал вам право! Голоса стали наслаиваться друг на друга. Моё сознание с запозданием ловило отдельные реплики, и я лишь переводила взгляд между участниками спора. "Он не виновен! Полицейские говорили про видео с регистратора..."; "Да он её и толкнул! Говорят, они были в ссоре"; "Он пришёл только чтобы получить новую порцию внимания!", "Да он просто хочет попрощаться с невестой!"... Замелькали смартфоны, и стало ясно, что эта сцена не избежит огласки. - Хватит! - Прорезался слабый голос Клары Фёдоровны, заламывавшей руки в тщетной попытке докричаться хоть до кого-нибудь. - Прекратите! Лиза бы не хотела... - Помолимся, братья и сестры! - Попытался взять в свои руки ситуацию проигнорированный священник. - ...ущемление прав!.. - гавкал отец Никиты. Он выглядел в высшей степени оскорблённым. Но не как отец, сына которого подвергают травле, а как командир, чьим приказам не внемлют. Наблюдая за его выправкой и чёткостью речи, я подумала: "Он, должно быть, полковник или генерал в отставке". Никита больше не пытался заговорить. Ни один мускул не реагировал на выкрики в его адрес - будь то обвинения или оправдания. Отгородившись от всего, он только с сожалением смотрел на гроб Лизы. Его боль была так явственна, что я почти чувствовала её вкус на языке. Но мелькнувшая мысль - "Как хорошо, что меня это не касается!" - принесла облегчение, и я оставила горе Никиты неразделённым. Татьяна осыпала ругательствами Никиту с отцом, размахивая руками и прерываясь только чтобы набрать в грудь новую порцию воздуха. Слова Татьяны терялись в форте толпы, и казалось, что она беззвучно семенит губами. Я будто смотрела немое кино: невозможно было разобрать ни одного слова - только жесты, открывающиеся рты и невыносимо громкое жужжание голосов. К Татьяне подошёл начальник Лизы, очевидно, с целью её успокоить. Сначала мне показалось, что Татьяна прислушалась к нему и, возможно, даже устыдилась. Но мужчина совершил ошибку, в примирительном жесте положив ладони на плечи Татьяны. Пожар её гнева вспыхнул с новой силой. Она сбросила с себя руки мужчины, и я была рада, что не слышу проклятий, которые она выплёвывает ему в лицо. Даже самая яркая кульминация не может длиться вечно. Спад напряжения был неминуем - выключаясь по одному, голоса в партиях хора замолкали. Звук истончал, проваливаясь в диминуэндо. Татьяна намеревалась покинуть территорию кладбища. Наталья Ивановна нашла в себе силы протянуть к ней руки - едва заметно, лишь слегка приподняв ладони - и сказать: - Таня, куда ты? Не уходи, Таня! Татьяна рвано кивнула обиженной головой и ушла в гордом молчании. Никто не остановил её. Я видела дешёвую драму Татьяны насквозь. Я знала: она ушла не из-за переживаний о Наталье Ивановне или Лизе. Она ушла, потому что больше не была центром внимания. Она больше не распоряжалась людьми, а стала лишь одним из них - и этого оскорбления она простить не смогла. В восстановившейся тишине я услышала всхлип - как случайная помарка в тетради старательного ученика. Клара Фёдоровна тихонько плакала, спрятав лицо в голубом платочке. - Идём. - Отец Никиты хлопнул сына по плечу, удаляясь. Задержав последний взгляд на улыбающемся портрете невесты, Никита отвернулся и побрёл за отцом поступью такой тяжёлой, будто ботинки его были слиты из металла.