Сорванный эдельвейс

Глава 4. Свеча. Лиза привела меня к неприметному кафе на первом этаже жилого дома. Вывеска гласила: "Пироговая №3". Стоило войти, как нас обняли соблазнительные ароматы жареного теста и чего-то сладкого. Мой желудок отозвался оживлением. - Мы точно обойдёмся чаем? - блеснув голодным взглядом, спросила Лиза. - Папа вот-вот за нами приедет, - напомнила я. - Поужинаем у нас. Подруга нехотя кивнула и добавила: - И деньги нужно экономить - до стипендии больше недели. Но аппетитные запахи дразнили, а перспектива домашнего ужина казалась такой далёкой. Пока внутренняя борьба набирала обороты, Лиза отрезала путь к отступлению: - У них тут такие большие пирожки - нам с тобой одного на двоих хватит! Темнеющий воздух за окном согрелся оранжевыми всполохами автомобильных фар. А моя душа была согрета половиной жирного, вредного и самого вкусного на свете пирожка с мясом и картофелем. Я была преисполнена благодарностью к "Пироговой №3" - этому храму быстрых углеводов, и покинуть это место казалось немыслимым оскорблением в его адрес. Но папа проделал непростой путь в час-пик, чтобы забрать нас и отвезти домой, и я со скорбным вздохом сообщила Лизе, что нам пора. Дорога домой искрилась беззаботным смехом. Трое людей, теснясь в переднем салоне жужжащей "буханки", болтали то о пирожках, то о планах на выходные, то об устаревшем музыкальном вкусе папы. Тревога рефреном обдавала дыханием кожу: я не знала, стоит ли спрашивать Лизу о том, что произошло у неё дома. "Может быть, она не готова говорить об этом. А может быть, не готова говорить об этом со мной". Но сиюминутного решения не требовалось, и пока можно было насладиться простодушным юмором отца, улыбкой Лизы и почти детским предвкушением ночёвки с подружкой. Ужин из риса и подгоревших котлет заставил нас обмякнуть в стульях. Взгляд папы заволокло дымкой, лицо осунулось, под веками проступили мешки. Так всегда и бывало: весь день он держался весельчаком, но, стоило домашнему воздуху наполнить его лёгкие, а домашней еде - желудок, усталость овладевала им без остатка. Короткая вибрация привлекла моё внимание к телефону. На экране светилось начало СМС: "Лизок ты чего унеслась как угарелая...". Слегка толкнув подругу локтем, я передала ей телефон и шепнула: - Твоя мама ответила. Лиза нахмурила брови и пробежала глазами по строчкам сообщения. Затем глянула на меня как-то затравленно, коротко улыбнулась, возвращая мне телефон, и потянулась за куском хлеба. Широко зевая, папа поблагодарил меня за ужин и с трудом поднялся - словно вырывал из стула корни, которые пустило его тело. Входная дверь хлопнула, и мы замерли. Через минуту на пороге кухни показался Илья. Смазанно поздоровавшись, он прошёл к холодильнику, нашёл в нём кастрюлю с котлетами, сунул одну в зубы и направился в сторону комнаты. - Илья! - В изумлении окликнула я. - Где ты был? Почему так поздно? Не ешь на ходу, ещё и холодное! Последняя фраза догоняла его удаляющуюся спину. Брат буркнул на ходу "отстань" и исчез. Мне хотелось сейчас же объяснить ему доступно и однозначно, в чём он не прав. Но я решила, что на сегодня достаточно одной семейной сцены - той, что произошла с Лизой. По кухне расползлось молчание, нарушаемое только моим гневным дыханием. - Кхм... Дочка, - обратился ко мне папа, - я посплю в твоей кровати, а вы ложитесь на диван, добро? Папин диван не раскладывался так давно, что я и забыла о существовании у него такой функции. Папа коротал на нём вечера за просмотром телевизора. Погрузив голову в старую перьевую подушку и накрывшись пледом, он так и засыпал под какой-нибудь проходной фильм. Иногда я застилала диван свежим постельным бельём, но случалось это редко - папа всё равно никогда не поправлял его. Сбившееся и смятое, оно как будто только мешало отцу. Я помогла папе устроиться на своей кровати, попутно бросив в сторону Ильи разъярённый взгляд. В ответ брат только задвинул занавеску, разрезав пространство комнаты надвое. Комнату папы освещала торшерная лампа, прикрытая красной тканью абажура. На скрипучем каркасе разложенного дивана разместились две юных девушки, залитые тусклым розоватым светом. Пижама, которую я дала Лизе, была ей велика - резинка шортиков болталась на её осиной талии. - Говорю тебе, - горячо твердила Лиза, - по языкознанию будет зачёт с оценкой, не экзамен! Бахова ещё на первой лекции говорила! - Да? - Я почти не слушала подругу, обдумывая, как бы подобраться к волнующей меня теме. - Ладно, ладно. Лиза повернулась ко мне и прищурилась, изучая моё лицо - будто считывала хитросплетение иероглифов. - Ты хочешь поговорить о том, что произошло, да? Я с облегчением выпалила: - Да! - Поняв, насколько резко это прозвучало, я добавила: - Но если только ты готова. Лизино одеяло зашуршало. Она села по-турецки и строго уставилась на свои руки - думала, с чего начать. Наконец, медлительно и тихо, словно на неё вдруг навалилась непосильная усталость, она сказала: - Тот мужчина, которого ты видела с мамой - это не мой отец. - А кто же? - Диван жалобно завыл под моим телом, принимающим сидячее положение подстать Лизе. - Я не знаю. - Она попыталась лёгкой улыбкой создать ощущение беззаботности. Но эта улыбка не прижилась на её встревоженном лице. - Я видела его впервые в жизни. И вряд ли увижу ещё когда-нибудь. Лиза беспомощно посмотрела на меня, будто могла ухватиться за мою поддержку руками. Но я лишь ошарашенно моргала, стараясь найти поддержку для себя самой. Не до конца уверенная в тактичности своего вопроса, я всё же вымолвила: - Тогда где твой отец? Я готова была услышать, что он бросил семью, как и моя мать; что родители Лизы в разводе; наконец, что её отец умер. Но я услышала только: - На работе. Осознание тяжёлым осадком ложилось на грудь. - Значит... - Я давно знаю. - Лиза вернулась взглядом к своим пальцам, надев маску отстранённости, будто эта беда - не страшнее затяжки на колготках. - Она неосторожна. Иногда мне кажется, что она и не пытается скрывать. Папа тоже знает. Они ссорятся. А мама винит отца. Я боялась спугнуть откровенность Лизы. Но, кажется, она сказала всё, что хотела. События той встречи проносились в моей голове в новом свете. Всё встало на свои места: общее смущение, усилившееся после моего "приятно познакомиться с родителями Лизы"; лизин гнев; то, почему она так долго не приводила меня в гости. - Обиднее всего, - после долгой паузы сказала подруга, - что тебе пришлось это видеть. Ты бы и так узнала - я рассказала бы тебе. Но позже... И не так. Она поникла и, казалось, вот-вот снова заплачет. А во мне играла неуместная радость. Вопреки здравому смыслу я расплылась в улыбке: - Ты смешная и милая! - Я легко толкнула кулачком её хрупкое плечо. - У тебя такие ужасы в семье, а ты обо мне заботишься. Это как поливать цветок, когда в доме пожар. Мы ложились спать, улыбаясь. *** В воздух прядями вплеталась прежняя торжественность скорби. Людям нужно было время, чтобы прийти в себя - как после дурного сна реальность осознаётся не сразу. Наталья Ивановна взяла за руку беззвучно плачущую Клару Фёдоровну и кивнула священнику. Тот продолжил чтение молитвы. Но величавость его речи сменилась суетливым бормотанием. Ладан, недавно задымивший всю округу, теперь ненужным грузом покоился в кадиле. В облике священника слишком ясно читалось желание поскорее покинуть этих богохульных людей, превративших заупокойное таинство в пошлый балаган. Внезапно меня пронзила мысль: сколько сейчас времени? Рука потянулась к карману, и я незаметно достала смартфон. Дисплей показал петербургское время - 8.35. Значит, пять минут назад началась летучка. Ни одного пропущенного звонка. Писем в почтовом ящике - не больше, чем обычно. В мессенджере - сообщения: от Антона, от соседки, от мастера маникюра, пачки сообщений в новостных каналах - и всё. Я озадаченно сжала губы: неужели всё настолько плохо, что сотрудники не решаются со мной связаться? Я оставила издательство неподготовленным к моему исчезновению на целую неделю. Везде горели дедлайны. Апостолов угрожал судом из-за срыва сроков публикации. Макеты зависли - самый толковый верстальщик был на больничном. А новый переводчик перевёл текст настолько топорно, что нужно было перерабатывать его заново. Но самое ужасное - близилась встреча с Александром Столяриным - потенциальным автором, на которого издательство делало большие ставки. Моя заместительница Аня была человеком старательным, но мягким, лишённым лидерских качеств. Я могла положиться на неё только в рядовых задачах. Пока я с ужасом подсчитывала суммы, которые издательство потеряет, если все эти кризисные ситуации не решить быстро и эффективно, священник закончил заупокойную службу, поспешно закрыл требник, схватил аналой и удалился. По растерянному взгляду Натальи Ивановны я поняла, что столь ранний уход богослужителя стал внеплановым событием. На сцену вышли могильщики, исполнявшие свои роли без какого-либо энтузиазма. Они обыденно отставили в сторону венок и портрет Лизы. Затем взялись за ремни, опоясывавшие гроб, и стали медленно опускать его в яму. Оба они были тщедушны, и в какой-то момент показалось, что их трясущиеся от напряжения тела не выдержат, отпустят стропы - и гроб рухнет в яму. Но эта часть их выступления завершилась благополучно, и могильщики, ладонями вытирая пот с лица, отступили к деревьям. Гости выстроились в очередь к гробу, будто к кассе столовой. Я последней подошла к глубокой яме. Хаотично разбросанные гвоздики на крышке гроба были присыпаны комьями почвы. "Как неаккуратно, - горсть земли из моей ладони с глухим стуком ударилась о гроб. - Лизе бы не понравилось.". Траурная труппа собралась неполным кольцом вокруг темнеющего прямоугольника, вырезанного из земли как лоскут из ткани, и тогда снова явились могильщики. Залязгав лопатами, они принялись методично засыпать гроб. Пахло гниющими корнями. Наталья Ивановна протяжно стонала. Клара Фёдоровна перекрестилась и зашептала какие-то молитвы. "Я пыталась заполучить Столярина с первого дня на этой должности, - думала я, нервно очищая руку от влажной почвы. - Я предлагала ему самые выгодные условия. Если Аня даст слабину на переговорах, его переманит "Ас-Бука"...". Слой земли над гробом Лизы постепенно увеличивался. Наталья Ивановна всё стонала, обхватив себя руками и покачиваясь. Там, внизу, осталось её сердце, её последний смысл. Клара Фёдоровна больше не шептала. Она устало наблюдала за движением лопат, и только рука, крепко державшая край плаща Натальи Ивановны, говорила о её боли. Остальные застыли восковыми фигурами, боясь лишним движением спугнуть горечь момента. Им удалось убедительно замаскировать то хищное любопытство, что пожирало их во время произошедшего скандала. Слышны были только мокрые удары лопат и сбивчивое дыхание работников кладбища. Сравняв слой земли с уровнем обувных подошв, они продолжили укладывать землю. Шлепками лопат плашмя могильщики утрамбовали образовавшийся холмик. "Холодно. - Я пошевелила пальцами ног в ботинках. - Думала же надеть носки потеплее! Сейчас бы чашечку кофе в том кафе рядом с издательством. И их божественный чизкейк...". Силами запыхавшихся работников в изголовье могилы водрузился аккуратный деревянный крест. На нём скудно значилось: "Ларина Елизавета Владимировна. 05.10.1995-03.04.2025". Где-то в глубине живота шевельнулась грусть с примесью страха: сочетание букв и набор цифр на кресте - всё, что осталось от неё. Могильщики повесили на крест портрет Лизы и приставили к его основанию элегантный венок. Когда-то я видела эти глаза с портрета - скромные, но со скрытым огнём - каждый день. Когда-то мы разделяли каждое счастливое и несчастное событие друг друга. А сейчас я смотрю на портрет у её свежей могилы - и чувствую лишь лёгкую тоску. И даже эта тоска не предназначалась ей самой - лишь прошедшей поре, с которой Лиза была неразрывно связана - поре студенчества и первых шагов во взрослой жизни. Я заметила просительный взгляд Натальи Ивановны, обращённый за мою спину - на папу. Он тихо подошёл, и Наталья Ивановна, сложив ладони, что-то зашептала ему на ухо. Папа кивнул и ушёл к сторожке. Через пару минут он вернулся с церковной свечой, установил её рядом с Лизиным портретом и зажёг. Снова встав позади меня, папа шепнул: - Эта Татьяна увезла свечки с собой. Пришлось импровизировать. - Он едва слышно усмехнулся. - Благо, у сторожа оказался запас всех этих церковных штук. Огонёк свечи, лишний в этом царстве промозглого тумана, сосредоточил на себе взгляды, будто огонёк этот - последняя искра души Лизы, и нужно успеть проститься с ней, пока она не погасла. Я тщетно нащупывала слова, но находила только пустоту. "Прощай" - наконец вымолвила я мысленно - и отвела взгляд. Наталья Ивановна глухо сказала: - Давайте помянем... На складном столике моментально вырос поминальный перекус - красное вино, соки, блины и печенье. Предстояли полноценные, официальные поминки в кафе на другом конце города, и никому не хотелось задерживаться на холоде. Затрещали пластиковые стаканчики, зачавкали голодные рты. Я потянулась за вторым блинчиком, когда фигура рядом вдруг замерла. Это была незнакомая молодая девушка в шерстяном кардигане. Стакан в её руке слегка дрожал. Я взглянула на лицо: округлые щёки, чуть опущенные внешние уголки глаз, желтоватая кожа. "Ей бы пошла помада кирпичного цвета. Или, может, кораллового". Вдруг на её щеке блеснула прозрачная капля. Я резко отвернулась. Взгляд забегал по лицам снующих людей в поисках спасения - и остановился на одиноко сидевшей бабушке. - Здравствуйте, Клара Фёдоровна. - Сказала я, подойдя к её стульчику. - А, Вика. - Я увидела тёплый проблеск в её глазах. - Здравствуй. - Не буду спрашивать, как Вы. Приношу свои соболезнования. Она медленно опустила веки, затем снова подняла их - словно кивнула одними глазами. - Ты с отцом тут? - Да. Он пошёл вернуть сторожу зажигалку. Старушка вздохнула и опустила взгляд в землю. Я было подумала, что ею овладела дремота, когда она вдруг добавила: - Спасибо, что приехала. Я не успела ответить - да и не знала, что. Из-за спины послышался голос Натальи Ивановны: - Викуля! Она поспешно вложила в руки Клары Фёдоровны сок и блинчик, и та смиренно принялась за трапезу. Мои же руки оказались во власти ледяных ладоней Натальи Ивановны. Она беспокойно мяла их, пока на одном дыхании выдавала следующую тираду: - Какая же ты умница, что приехала, дорогая! Как же теперь я - совсем одна! Я маму всё уговариваю - не хочет переехать ко мне. Ох, Викочка, одна я совсем осталась! Моя доченька... Как без неё теперь! Такая молодая!.. Плохо мне, ох... Плохо! Она шмыгала носом, а по лицу бежали реки неконтролируемых слёз. Но она всё перебирала мои пальцы, и солёная вода падала с подбородка на плащ. Немного придя в себя от резкой смены состояний Натальи Ивановны, я пыталась спросить, что значит её "мне плохо" - может быть, ей нужна помощь врача? Но речь Натальи Ивановны лилась таким же стихийным потоком, как её слёзы, и вставить хоть единое слово казалось невозможным. - Поехали со мной, Викочка! Ты же меня одну не оставишь! Я знаю, что не оставишь. Мне надо туда - домой... К ней в комнату. В её комнату... Ох! Плохо мне! Ещё на днях она была там, Викуля! Поедешь со мной? Поедешь, правда? Наталья Ивановна наконец замолчала. Она смотрела на меня в ожидании, с силой сжав мои пальцы. Я в изумлении округлила глаза. Ехать с Натальей Ивановной к ней домой - сейчас? - Но... - хрипло сказала я. - Как же поминки? Женщина молниеносно выстрелила ответом: - Подождут! Мне надо, Вика, надо! Я должна сейчас же поехать домой! Пусть поминки без нас начинают! - А Клара Фёдоровна? - Возьмёт её с собой кто-нибудь, я договорюсь! Она говорила так быстро - я будто слушала голосовое на полуторной скорости. - Я ведь с отцом приехала. Не бросать же мне его тут... - А вот сейчас у него и спросим! Обернувшись, я увидела папу, степенно приближавшегося к нам. - Ещё раз соболезную, Наташа! - Сказал он ещё на ходу. - Клара Фёдоровна, как Вы себя чувствуете? - Ничего, Юра, терпимо. Замёрзла только, да устала. Но на поминки поеду - почту память. Папа сочувственно кивнул. - Юра! - Без обиняков напала на него Наталья Ивановна. - Мне надо домой! Пусть Викуля поедет со мной! - Так... - Папа в растерянности почесал висок. - Вика вроде взрослая уже... Что ж ей у меня отпрашиваться? - А вот она говорит, что тебя бросать не хочет! - Конечно, не хочу! - вступилась я за саму себя. - И Клару Фёдоровну кому-то нужно на поминки довезти! - Дочка. - сказал папа раздражающе успокаивающим тоном. - Мы с Кларой Фёдоровной поедем на такси. Я уж присмотрю за ней. А ты езжай, не оставляй человека в нужде. Во мне бурлило негодование. Я бессильно сжимала кулаки наконец освобождённых рук и думала только о том, чтобы этот день поскорее закончился. Я постаралась придать своему голосу как можно больше мягкости: - Да, хорошо. Поедем. - Ой, Викуля, умница ты моя! - Страдальческие интонации женщины окрасились радостными нотками. - Ты за руль садись, я ж не смогу, в моём-то состоянии! Ты же машину водишь?