Сорванный эдельвейс

Лиза рыдала у меня на плече. Так же и я рыдала на её плече два года спустя, когда от меня ушёл Ваня. Но пока он был рядом, сочувственно глядя на Лизу. Первым его порывом было догнать Сашу и задать ему трёпку. Я его поддержала - в отличие от Лизы, воспринявшей эту идею в штыки. - Надо напиться, - твёрдо сказала я. Лиза притихла и, подняв на меня заплаканные глаза, спросила: - Как это поможет? - Ха! - отреагировал Ваня. - Ты серьёзно? Да тебе сейчас ничего, кроме этого, не поможет! - Я не хочу, - неожиданно твёрдо сказала Лиза. Она вытерла нос салфеткой, выпрямилась и провозгласила: - Я не напиваюсь. Никогда. Её горделивый вид не производил должного эффекта: влажные глаза, заложенный покрасневший нос, опухшие щёки. - Слушай, - я взяла её руку в свою, - никто не будет тебя заставлять. Но сама подумай: что ещё ты можешь сделать? Остаться здесь и смотреть, как веселятся и пьют другие? Или уйти домой и провести ночь в бесконечных мыслях о том, что произошло? - Лиза не отнимала руки, но слушала меня с недоверием, нахмурив брови. - Ты ещё успеешь прокрутить это в голове тысячи раз - и пострадать успеешь. Но можно это отложить, хотя бы до завтра. А сегодня - просто повеселиться. - Веселиться можно и без алкоголя, - поступил сиюминутный строгий ответ. - Да, это правда. - я говорила мягко и тихо, стараясь вложить свои слова в глубину Лизиных светлых глаз. - Но ты уверена, что способна на веселье сейчас? Лиза задумалась. - Нет, - ответила она, сморщив личико в очередном приступе рыданий, - не способна. Но ведь я могу напиться и точно так же продолжать плакать! Это... - речь прервалась громким всхлипом, - ...не выход. Неожиданно вмешалась Настя, набросившись на Лизу с объятиями. - Ты как? Какой мерзавец этот Бруйский! Я больше не приглашу его! Лиза вся сжалась от непрошенного внимания постороннего человека, вырвалась из хватки Насти, обняла свои колени и замерла. Хозяйка квартиры, проигнорировав реакцию Лизы, продолжила: - Хочешь, я найду номер его девушки? Я могу сделать это вмиг! Мы вместе позвоним и расскажем ей всё! Лиза не реагировала, свернувшись в клубок подобно ёжику в опасности. Я жестом попросила Настю уйти. Та уставилась на меня с обиженным выражением, говорящим: "Я только хотела помочь!", а затем, оскорблённо крякнув, отправилась прочь. Лиза так и сидела, обняв колени. Её плечи всё ещё подрагивали, но это было лишь отзвуком прошедших рыданий. Я осторожно позвала её. Лиза посмотрела на меня с вызовом и произнесла полушёпотом: - Где здесь вино? - Ты уверена? - удивившись столь резкой перемене, спросила я. Лиза опустила взгляд, давая аудиенцию последним сомнениям. Вскоре решительность вернулась к ней: - Ты ведь будешь рядом? - Конечно, милая. Буду. Подруга задумчиво рассматривала красную жидкость в бокале, словно гадая, яд это или спасение. Роли изменились: теперь я боролась с собственными сомнениями. Лиза учила меня ответственному отношению к учёбе, подтолкнула к тому, чтобы бросить курить и помогала мирным путём разрешать ссоры с Ильёй. А я? Первые её прогулы, а теперь и первое опьянение - вот моё влияние на Лизу. Я восхищалась стойкостью Лизиных принципов, но сама же, как искуситель, воспользовалась её слабостью, чтобы склонить к неблаговидному поступку. Я решила остановить Лизу, но увидела тот самый бунтарский огонёк в её глазах - стало ясно, что пути назад нет. Не успело отзвенеть стекло наших встретившихся бокалов, как Лиза большими глотками осушила свой до дна. - О, нет, нет! - запоздало спохватилась я. - Зачем ты так быстро! - Цель ведь - напиться, так? - скривишись от обжёгшего горло спирта, процедила Лиза. - Вот я и напиваюсь. - Целеустремлённость свою оставь для учёбы! - вмешался Ваня и с улыбкой остановил руку Лизы, потянувшуюся к бутылке. - Ты так отключишься через десять минут. А мы обещали тебе веселье. Лиза хихикнула, её щёки налились краской. Ваня подмигнул мне, но я не разделяла его игривого настроения. Я подумала с недобрым предчувствием: "Кажется, мы открыли ящик Пандоры". Второй бокал Лиза выпила осторожнее, но всё же слишком быстро для человека столь хрупкого сложения, ещё и на голодный желудок. Я протянула Лизе ломтик сыра, что почему-то насмешило её. Минуты шли, и Лиза всё больше раскрепощалась, смеясь над абсолютно обыденными вещами. Эта смешливость казалась неуместной, но вскоре передалась и мне. Ваня, изрядно выпивший, в какой-то момент исчез, и я обнаружила его умиротворённо храпящим на диване. Мы с Лизой хохотали до умопомрачения. - Ма... Ха-ха-ха! Маливки и... Ха-ха-ха-ха! ...и ослины! В приступе хохота Лиза, держась за живот, сползла по стене. Я упала рядом с ней, так же задыхаясь от смеха. Лиза попыталась встать, но плюхнулась обратно, что вызвало новую вспышку веселья. Постепенно звуки смеха стихли, и мир пьяной квартирки заговорил с нами на новом языке: гудением чужих разговоров, судорожным миганием гирлянд. Я слушала его, заворожённая. Картинка перед глазами слегка плыла, язык ощущался большой неповоротливой лопатой. Мою руку сжали ледяные пальцы: - Почему здесь так холодно? Я в недоумении посмотрела на Лизу. Побледневшая кожа напоминала фарфор. - Лиза, - испугавшись, я взяла её лицо в ладони и заглянула в помутневшие глаза, - ты в порядке? - М-м-м... Всё кружится. - слова давались ей с трудом. - Кажется, ты перебрала. - А если меня вырвет? - Тебя тошнит? - П... Плохо. Она закрыла глаза и уронила голову на грудь. Моментально протрезвев, я ринулась на кухню. Я сама не понимала, что ищу, и поймала себя на том, что зачем-то рылась в кухонных ящиках. Переведя дыхание, я открыла морозильную камеру и, к счастью, увидела на дверной полке силиконовую форму со льдом. Я взяла один кубик прямо в руку и вернулась к подруге. Лиза тряпичной куклой сидела у стены в той же позе. Юбка помялась и задралась выше колена. Растрепавшиеся волосы, в беспорядке раскиданные по лицу и плечам, уже не беспокоили подругу. Какой-то парень тянул её за плечи, пытаясь поднять. Будто шакал, решивший поживиться раненой птицей - прекрасной и такой уязвимой. Волна ярости поднялась во мне. Чувствуя, как течёт по руке таящий лёд, я стремительно преодолела расстояние до парня и дёрнула его плечо свободной рукой. Он ошарашенно перевёл на меня взгляд. Я с силой толкнула его в грудь, и он испуганно отшатнулся. Мне хотелось избить его кулаками, исцарапать лицо, порвать его одежду. Злость бурлила во мне неуправляемым потоком, и я набросилась бы на него, но он, выставив перед собой ладони, замотал головой и стал медленно отступать назад. Запыхавшаяся, я вдруг осознала, что делаю и как выгляжу. Собственное поведение озадачило меня, но времени на рефлексию не было. Я села на колени перед подругой, аккуратно подняла её голову и поместила кубик льда ей в рот. Лиза распахнула глаза, вздрогнув от неожиданного холода. Блеск её глаз всё ещё был лихорадочным, но взгляд стал осмысленнее. Лиза потянулась к моей руке с видом ребёнка, потерявшего родителей в супермаркете. Я согрела её руки своими, а затем подняла её, осторожно поддерживая. Медленно я подвела её к окну балкона. Студёный ночной воздух больно вошёл в лёгкие. Лиза крепко опёрлась об оконную раму и пила мороз как лекарство. После десятка вдохов подруга крепче стояла на ногах. Несколько минут прошли в молчании. За облегчением последовала усталость. - Как ты? - спросила я Лизу. Она будто превратилась в ледяное изваяние. Шевельнётся - и рассыпется на миллиарды осколков. Не повернув головы в мою сторону, она ответила: - Мерзко. - Тебе нужно хорошенько поспать. Закажу такси и поедем домой. Только разбужу Ваню. Я сделала шаг, намереваясь отыскать телефон. - Нет... - голос Лизы болезненно дрогнул, - не то. Я... Её горло сжало спазмом. Одинокая слеза блеснула, отразив тусклый свет уличного фонаря. Я не дыша смотрела на Лизу, догадываясь: то, что она хочет сказать - уже не о плохом самочувствии и не о Саше. Что-то важное, глубокое рвалось из её души. Наконец она произнесла: - Я - как мой отец. Моё сердце сжалось. Единственная фраза - пронзительное признание, пропитанное болью. Секунды множились молчанием. В тепле, за дверью балкона, растворялись голоса расходящихся студентов. Ночь хоронила город под чёрной дланью. *** Папа дожидался у дверей кафе, которое я выбрала по отзывам на местном сайте, и сосредоточенно оглядывал прохожих. Увидев меня, он с улыбкой направился навстречу. - Прекрасно выглядишь, - сказал отец, когда мы сняли верхнюю одежду и направились к столикам. Я подумала, что прекрасно выгляжу, пожалуй, только в сравнении с собой в последние сутки. - А ты наконец надел этот свитер! Я подарила его тебе ещё два года назад. Почему ты его не носил? - С чего это ты взяла? Я... - папа быстрым движением скребнул ногтем по виску. - Я часто его ношу. - Пап, у тебя бирка сзади, - с улыбкой указала я. - Где? - он лихорадочно ощупывал свою спину. - Ох ты ж... Он убрал бирку под свитер, сел за столик и спрятал зардевшееся лицо за принесённым меню. Я не стала продолжать расспросы. Сама знала, почему папа не носил свитер: он всегда берёг обновки до какого-нибудь особого случая, чтобы не развеивать ореол новизны понапрасну. Я села напротив. - Как ты добрался? - Фёдрыч подбросил. - буркнул голос из-за коричневого картона меню. - Так что, Буханке предстоит долгий ремонт? - Да-а... Голос стал протяжным и каким-то мечтательным - мысли о "старушке" завладели отцом. Я кивнула - скорее, самой себе, - и присоединилась к изучению меню. Шершавые страницы соблазняли аппетитными картинками и изощрёнными описаниями блюд. По тому, какой привлекательной казалась каждая позиция, я осознала, насколько была голодна. - Как ты, дочурка? Ну, после вчерашнего. - Отец, опустив импровизированную баррикаду, теперь смотрел на меня со смесью робости и жалости. Будто хотел погладить раненое животное, но боялся, что оно поведёт себя агрессивно. - Полный порядок. Только голодная. Здесь мило, да? Это было действительно уютное кафе. Мягко стелился ненавязчивый джаз, из больших окон открывался вид на игрушечные старинные дома и... - Да, - перебил мои мысли папа, - зелени много... Как в лесу. ...И пестрели многочисленные растения: пальмы, разметавшие кроны зелёным фейерверком; тонкие деревца, украшенные изумрудной россыпью листьев; нечто тропическое с гигантскими дырявыми пластинами. Я подумала о Лизе, которая с энтузиазмом принялась бы определять каждое растение, сыпля латинскими наименованиями. - Точно... - Я задумчиво усмехнулась. - как в лесу. Над столиком вырос официант чрезвычайно чопорного вида. - Готовы ли вы сделать заказ? Он говорил, задрав подбородок, что сильнее удлиняло его и без того вытянутое лицо. Приподнятые брови, чуть сжатый рот - он был прямо-таки дворецким английского особняка. - Да. Нисуаз, карбонара... - под моими пальцами заплясали страницы, - и грушевый чай с розмарином. Папа? - М-м... - папа смотрел в меню так, будто оно было написано на незнакомом языке, - Что-нибудь... незатейливое... простое - есть? Он вперился беспомощным взглядом в непроницаемую маску официанта. Тот, лишь медленно моргнув, протянул: - Могу предложить Вам следующее блюдо. Согнувшись, как на шарнирах, в талии, он нашёл нужный разворот в папином меню и указал сухим пальцем в верхний угол страницы. Я нашла в своём меню предложенное блюдо и прочла: "Антрекот паприкаш с воздушным картофелем". Изучив красноречивый взгляд папы, смещавшийся с меню на работника и обратно, официант впервые обнаружил свою принадлежность к роду человеческому, когда два неровных красных пятна выступили на его щеках: - Это... кхм... похоже на гуляш. - А-а-а, гуляш! - сказал папа чуть громче необходимого, с облегчением выдохнув. - Это подойдёт! И кофе. - Эспрессо, американо, капучино, гляссе, мокаччино... - Американо, пожалуйста, - прервала я тираду молодого человека. Тот вдохнул для нового уточняющего вопроса, но, очевидно, догадался, что это было излишне, и сомкнул губы. Повторив заказ, он ретировался. - Помою руки. Папа ответил едва заметным кивком и водрузил подбородок на выставленный кулак. Он был погружён в глубокие думы - вероятно, о том, почему нельзя было назвать гуляш гуляшом и зачем выдумано столько разновидностей кофе. Ступая по ромбовидному полу, я подумала, не попали ли мы случайно в масонскую ложу. К тому же этот официант... Его утончённая выправка, до смешного не соответствовавшая домашней обстановке кафе, цеплялась за мысли как репейник. По всему было видно: его профессиональный опыт приобретён в заведениях на несколько голов выше кафе "Road", где мы находились. Респектабельные дорогие рестораны, где персонал натаскивают на безупречное обслуживание - вот его уровень. Такие рестораны, как "Ленский"... Губа дёрнулась в отвращении, когда в памяти всплыло название одного из самых солидных ресторанов Питера. "Почему?" - удивилась я нахлынувшей злобе. Иной, всезнающий голос внутри ответил: "из-за Волкова". Высокий и дряблый, с бесформенным лицом и водянистым взглядом, Павел Волков около года назад решил издать книгу. Не потому, что был талантлив и не из любви к литературному искусству - так, от скуки. Наверное, он пресытился обманом доверчивых родителей и стариков, продавая воду, в которой когда-то была молекула действующего вещества, и искал развлечения в иной сфере. Я помнила папину соседку, которая, едва зарабатывая себе на обед, всё же тратилась на "волшебные" пузырьки от усталости и детокс-порошки от "ВолкоФарм". После беглого знакомства с книгой Волкова её пустые буквы ещё долго першили в горле, будто я наелась пресной бумаги. Нелогичный сюжет, картонные персонажи, непроработанный мир, корявый язык - детективчик, который он явно намалевал на коленке за пару дней, не имел ни одной сильной стороны. Зато сам Волков использовал как сильную сторону свои деньги. "Издание за счёт автора" - так это называлось официально. Однако рукопись отсекли бы ещё в отделе оценки, если бы Эдуард Константинович, чьё место главного редактора теперь занимала я, не был давним приятелем Волкова. Сотрудники изумлённо наблюдали за жизнерадостными разговорами главреда и Волкова - с пошлыми шуточками, похлопываниями по плечу и бодрыми пожатиями рук. То, с какой распущенной простотой Эдуард Константинович топтал профессиональную этику, уважение своей команды, саму идею настоящей литературы, я считала подлым предательством. Я поклонялась ему как идолу, а он потакал любой прихоти этого мошенника с засаленными рукавами. Пока Эдуард Константинович устраивал для книжонки Волкова премиальный облик, лично настаивая на использовании лучшей бумаги, и проталкивал её в печать, минуя очередь, сотрудники издательства разбирали этот "шедевр" на мемы. По офисам гуляли записки с импровизированными иллюстрациями, в рабочих чатах то и дело мелькали Волковские цитаты, а кофе-брейк всегда сопровождался театрализованным показом какой-нибудь из бездарных сцен книги. Мы надрывали животы от смеха, пряча за ним уксусный вкус позора. Однажды, устав от поисков оправдания для начальника, я отложила искусанный карандаш и решительно направилась к главреду - пора было во всём разобраться. Но, достигнув дверного проёма его кабинета, я застыла, не вполне понимая, что собиралась сказать и стоило ли вообще приходить. Эдуард Константинович навис над своим столом, опираясь ладонями на массивную столешницу, и изучал какие-то документы. Его усталая, но крепкая спина слегка вздымалась, а лысина, обрамлённая седым полукругом, напоминавшим оливковую ветвь, отражала свет люстры. Эдуард Константинович дёрнул головой, будто уловив в воздухе чужое присутствие, и обернулся. - Так и будешь стоять на пороге? - спросил он, остановив на мне цепкий взгляд из-под прямоугольников очков. Я молча пересекла кабинет и устроилась в кресле для посетителей. Рассердившись на охватившее волнение, я нахмурила брови и принялась нервно разглаживать поверхность подлокотников. Запахи старой бумаги и кожи, обычно дарившие почти осязаемое ощущение чего-то родного и доброго, отвлекали и усиливали неясное беспокойство. - Ты хотела со мной поговорить. - сказал Эдуард Константинович, одновременно и утверждая, и спрашивая. - Да. - решив немедленно взять себя в руки, я выпрямила спину. - Волков. Зачем... Я лихорадочно искала слова. Слова - главный инструмент в нашей профессии, которым обязан виртуозно орудовать любой уважающий себя специалист - предательски ускользали, растягивая напряжённое молчание. Но он понял - по моим глазам, говорившим громче любых слов. Эдуард Константинович с тяжёлым выдохом кивнул: - Да, это не лучшая книга, которой мы могли заняться - думаешь, я этого не понимаю? "Зачем", - он соединил ладони за спиной, задумчиво зашагав по паркетному полу, хмыкнул, а затем продолжил, - ты действительно не видишь в этом выгоды для нашего издательства? Дорогая, не разочаровывай меня. - Я? - тихо, но злобно фыркнула я. - Да, да! Ведь я готовлю моё кресло для тебя, Вика. Тебе ли, с твоим острым умом, проницательностью и увлечённостью делом, не знать: выгода для издательства - в приоритете! - Какая может быть выгода в раскручивании настолько низкосортного материала? - я говорила монотонно, низко, с хрипом сдерживаемого гнева. - Деньги. Статус. Связи. - Эдуард Константинович чеканил слова, указательным пальцем впечатывая каждое в ладонь. Наши взгляды встретились: оба - воинственные и напористые. Но внезапная горечь заставила меня отвести глаза. - Разговор окончен. - Эдуард Константинович отвернулся и встал в прежнюю позу, нависнув над бумагами на столе. Слова - те, что только что прятались от меня - соединились с новыми и шумной толпой галдели в голове. Я хотела сказать так много, что не говорила ничего. Я пришла к нему, потому что всё ещё верила. Кротко надеялась, что он всё объяснит, вернёт всё как было. Но он лишь обнажил свою меркантильность. "Выгода" - то, что убивает всякую честность. Ярость сменилась опустошением, и я с напускным безразличием прошагала к выходу. Дойдя до двери, я не смогла не оглянуться через плечо. Тело Эдуарда Константиновича будто стало более грузным. Комнату заполняли ритмичные звуки его дыхания - обозлённые, обиженные. Но это были лишь детали на общем фоне: начальник, занятый ознакомлением с некими бумагами в собственном кабинете. Будто и не было этого разговора. Будто и не было меня. Вынырнув из тяжёлой дымки воспоминаний, я обнаружила себя сидящей за столиком кафе "Road". Я остановила стучавшие по поверхности уже сервированного стола пальцы и огляделась. Папы за столом не было. Для столь милого местечка, располагавшегося в центре города, здесь было слишком пусто - особенно в обеденное время воскресного дня. В дальнем углу ворковала парочка - не отрывая друг от друга взглядов, они с улыбками набивали рты местной едой. Осанистая пожилая женщина высокомерно тыкала вилкой ингредиенты салата, будто страшась обнаружить в них признаки жизни. За стойкой с отсутствующим видом водила пальцем по экрану смартфона барменша, а возле сервиза копошилась со столовыми приборами официантка. Папу я нашла, выглянув в окно: он деловито расхаживал взад-вперёд у входа с прижатым к уху телефоном. Поймав мой взгляд, он коротко махнул рукой и продолжил разговор. Я уловила движение по правую сторону: к столику шествовала знакомая фигура с подносом на вытянутых пальцах. - Салат "Нисуаз", пожалуйста. Я поблагодарила официанта, бросив незаметный взгляд на его бейдж. "Значит, Тимофей. Имя не такое аристократическое, как манеры". Мысль зацепилась за расправленные плечи уходящего Тимофея, снова закручивая меня в водоворот воспоминаний. Слишком хорош для этого места. Слишком похож на тех, из "Ленского". Вопреки моему желанию в голове, как сквозь толщу воды, зазвучал сиплый тенорок Волкова. Всё отчётливее проступали слова его напыщенных тостов, детали того ужина принимали явственные очертания - память навязчиво рассказывала продолжение истории. Когда работа была окончена, весьма гордый собой Волков пригласил всех причастных отпраздновать издание своей книги в том самом "Ленском". Роскошная обстановка ресторана с картинами в резных деревянных рамах была дополнена живым звучанием струнного квартета. Золотистый свет люстр мягко рассеивался по тканым коврам и плотной белизне скатертей. Длинный узкий стол был богато сервирован: глянцевое серебро, витиевато закрученные салфетки на тарелках, хрусталь бокалов и ваз с хрупкими белыми розами. Прохладный аромат цветов гармонировал с призрачными запахами чего-то съестного - ненавязчивыми и таинственными, как парфюм элегантной дамы. Я заметила, как коллеги ненароком выправляли осанку, но в глазах их плескалась та же беспомощность, что овладевала и мной. Элитарная дороговизна ресторана будто твердила: ты оказалась здесь по ошибке, тебе здесь не место. Вышколенные официанты и сомелье, в форме едва ли не дороже моего костюма, опережали желания гостей. Использованные салфетки будто испарялись из моих рук, а бокал никогда не успевал опустеть. Блюда, с подачей замысловатой настолько, что некоторые ингредиенты так и остались неопознанными, восхищали красотой и многогранностью вкуса, однако оставляли желудок пустым. Мы пили алкоголь со вкусом богатства, но само время текло, как дешёвый ликёр - с приторно-сладкими тостами Волкова и Эдуарда Константиновича и давящей высокомерностью мелькающих лиц. Впрочем, улыбки были искренними. Виновник торжества упивался минутой славы, причислив себя к великим деятелям искусства (ведь неспроста он выбрал именно этот ресторан с богатой литературной историей). Эдуард Константинович был опьянён идеей обогащения своего издательства. Мои коллеги, как и я, улыбались осознанию: наконец-то закончен этот цирковой номер, эта феерия глупости, кумовства и шарлатанства. Рассматривая свежепринесённый мусс с парящим вокруг жидким азотом, я отметила оживлённое движение. Эдуард Константинович и Волков заговорщически наклонились друг к другу и бормотали, активно жестикулируя. Наконец они замолчали, секунду глядели друг на друга в ожидании и после взаимных кивков поднялись, в очередной раз возвысившись над столом. Волков надул широкую грудь и засипел: - Друзья! Коллеги! Братья! - коричневая жидкость плескалась в агонии, едва удерживаясь в тонком стекле, пока Волков размахивал бокалом, как знаменем. - Литература - вечность, и сегодня мой корабль присовокупился к плаванию в этом бесконечном море. Вы, друзья, - экипаж, а я - ваш капитан! Так пусть наш одиссей будет весёлым и плодоносным! Я давно перестала выискивать смысл в тостах Волкова, но в каждом он изрыгал очередной перл, разрядом проходившийся по нервам. "Наш одиссей? О, боже...". Я могла лишь надеяться, что мои регулярные смешки и закатывания глаз останутся незамеченными. Эдуард Константинович, посмеиваясь, приобнял увлёкшегося приятеля и, с мягкой силой опытного оратора, перевёл фокус на себя: - Несомненно, воображение Павла Захаровича впечатляет! Однако позвольте добавить несколько слов - от лица издательства. Мы имели честь сопровождать издание Вашего романа на всех этапах - и глубоко благодарны Вам за выбор нашего издательства! Такой союз не должен останавливаться на достигнутом, поэтому... Десертная ложечка оказалась намертво стиснута в моих пальцах. В воздух, пропитанный алкоголем, примешалось предчувствие чего-то неминуемого и непоправимого. Коллеги метали тревожные взгляды через стол, как теннисные мячики. Волков, будто опомнившись, нагло перебил главреда: - Да, да, друзья мои! Волков обнажил зубы перед Эдуардом Константиновичем, сдавленно улыбнувшимся в ответ. "Не хочет упускать возможность сказать главную новость самолично, - подумала я, - напыщенный павлин!". Волков продолжил: - Сегодня прозвучало немало тостов, грандиозное количество дифирамб, множество пожеланий для меня, моего таланта и моей книги! Но, раз ступив на терновый путь творчества, испробовав писательский нектар, уже не сойти с него! Именно поэтому, товарищи, сегодня был подписан контракт с издательством на серию из пяти книг! Поздравим же друг друга! Жидкие аплодисменты гостей сопровождались нарастанием ужаса в глазах. Улыбки застыли на наших лицах, делая нас похожими на недобросовестно выполненных восковых кукол. Только Эдуард Константинович и Волков громко смеялись. Для них праздник только начинался, а для остальных - внезапно закончился.