Сорванный эдельвейс

Я глазела в экран ноутбука, заворожённая мигающим курсором. Мысль, как строптивая овечка, снова и снова убегающая из загона, не желала сосредотачиваться на написании курсовой. Я бездумно потянулась к пачке бумажных салфеток и, очистив нос, бросила использованные салфетки в урну - к их скомканным собратьям. По спине и плечам пробежал озноб - словно открыли окно морозным утром. Я отложила ноутбук и, пошерудив в груде пледов, вытянула Ванин балахон. Тёплый, тяжёлый, он пах Ваней и защищал, как его объятия. Рукава сползали на ладони, словно согревая в утешительном жесте. Сгребла смартфон, на пути к чайнику написала: "Как ты?". Чайник шумно грелся, наблюдая, как я рыскала по кухне в поисках своей кружки. Она нашлась на подоконнике - с остывшим чаем, заваренным полчаса назад. Вылив его в раковину, я бросила в кружку свежий пакетик, когда пришло ответное сообщение от Вани: "Давай больше так не будем! Чувствую себя чуть лучше, чем Энакин на Мустафаре". Не успела я нахмурить брови, формулируя вопрос, как пришло следующее сообщение: "Ну, тот, что станет Дартом Вейдером. Как раз после того, как сгорит в лаве на Мустафаре". Вырвался смешок, напомнивший о першении в горле. Я залила в кружку кипяток. Очередной звуковой сигнал возвестил о новом сообщении: "А ты? Температуришь?". Снова избавившись от лишней слизи в носу, я почувствовала, что кто-то включил внутри меня камин. Наскоро высвободившись из балахона, ответила: "По ощущениям я - та самая лава на Мустафаре. По данным градусника - 37.8". Я устроилась на кровати с ноутбуком на коленях. Свечение экрана раздражало глаза. Я бесконечно перечитывала последнее напечатанное предложение: "Данный типаж в творчестве Чехова встречается редко: подобные женские образы выполняют функцию эмоциональных маркеров.". Тщетно пыталась нащупать нить - о чём это вообще? Наверное, примерно так же чувствовал себя Илья, когда я объясняла ему, пятилетнему, почему мы отдаём каким-то дядям деньги за электричество. Пришло новое сообщение: "У меня 38.1. Посплю". Ответив, я отложила ноутбук и рухнула на кровать, раскинув руки. Слушала одинокую тишину квартиры: папа выполнял очередной заказ в мастерской, а Илья умчался ночевать к другу, как только узнал о моей болезни. Только Арнольд - хомяк, которого я подарила Илье на новый год - копошился в клетке, будто у него дел невпроворот. Дождь с силой тарабанил в стёкла. Сонливость пригвоздила меня к кровати, но вдруг раздался пронзительный визг дверного звонка. От испуга я сама не заметила, как оказалась на ногах. За внезапный подъём тело отомстило головокружением. Перед глазами расплылась неестественная темнота. Ноги подкосились. Я оперлась на край комода и застыла, превозмогая звон в ушах. Звонок повторился. После безуспешной попытки сделать глубокий вдох отёкшим носом я направилась к двери. В глазке виднелись светлые пряди и тёмная вязаная шапочка. - Ты что, с ума сошла? Я болею, забыла? - Я помню, - ответила Лиза, - открывай. Она принесла с собой пакет и запах дождя, уже сутки одолевавшего улицы Владивостока. Лиза была накрашена ярче обычного: старательно выведенные неидеальные стрелки, ягодно-розовая помада. Закрученные кончики волос распушились от влажности. Она поставила сложенный зонт в угол, - так, чтобы вода с него стекала на коврик, - вручила мне пакет и стала раздеваться. Я молча наблюдала, периодически шмыгая носом. Когда Лиза повесила пальто на крючок, едва до него дотянувшись, и ножками в тонких колготках деловито зашагала в недра квартиры, я повторила: - Ты с ума сошла? Я же тебя заражу! - Хм... - Лиза остановилась, задумавшись, но тут же пожала плечами, - ну и ладно. Как ты? Пойдём на кухню. Не в силах спорить, я с шуршащим в руке пакетом поплелась за подругой. Лиза включила чайник и усадила меня на стул. По очереди доставая содержимое пакета, она комментировала: - Немного фруктов, мёд, чай. Это тебе бабушка велела передать - её варенье из малины. Ну, и... - она замешкалась, виновато взглянув на меня, - кое-какие лекарства. Я замотала головой: - Мне не нужно... - Знаю, - перебила Лиза, - ты предпочитаешь, чтобы организм боролся самостоятельно. Но я взяла на себя смелость купить то, что посоветовал папа. Он сказал, это точно поможет. Ты, пожалуйста, не геройствуй. Я хотела было возразить, но сейчас моя позиция не была столь принципиальной, как в здоровом состоянии. Слабая, уставшая улыбка медленно растеклась по моему лицу. Лиза, истрактовав это как свою маленькую победу, воодушевлённо выложила на стол порошки, спреи и пастилки: - Это - от боли в горле. Это - жаропонижающее, но только если температура выше 38 градусов. А это - от насморка. Хотела ещё лимон взять, но они там были такие жухлые... Я глядела на стол, заставленный гостинцами, и ощущала, как сквозь болезненный дурман пробивается светлое чувство благодарности. Я осторожно встала и обняла Лизу - коротко и смазанно, будто вскользь. - Чай? - спросила я, отстраняясь. Я вскрыла принесённую Лизой пачку чёрного чая и, вынув два пакетика, достала из шкафчика кружку для подруги. - Как прошло свидание? - спросила я, с удивлением обнаружив в своей кружке совсем тёмную жидкость с плавающим чайным пакетиком. Лиза взялась мыть виноград. Помотав головой, она ответила: - Он шутил над моей картавостью. "Тебе надо было на французский идти". Про себя я отметила, что Лизе действительно мог бы пойти французский с его романтичностью, да и внешне она напоминала француженку. Но мне хватило ума умолчать об этом. Я сказала лишь: - Ты послала его на французском или японском? Меня слегко повело, и я плюхнулась на стул. Лиза произнесла нечто вроде "сиди, я всё сама" и замаячила по кухне. Когда звёздочки перед глазами растворились, я заговорила: - Может, всё же обратишь внимание на Мишу? Сколько он уже бегает за тобой, второй год? Я знала, что веду себя бестактно, но сил выбирать выражения не было. Лиза, сев наконец за стол, посмотрела на меня долгим, прожигающим взглядом: - Обратить внимание на Мишу только потому, что с другими не получается? - Нет, не только. Ты ведь постоянно говоришь, какой он хороший. А сама нос воротишь. Кольнуло раздражение, возникавшее каждый раз, когда речь заходила о романтических предпочтениях Лизы. Меня всегда неприятно удивлял её выбор. То высокомерный Саша Бруйский, то чопорный зануда Коля Абросимов, то недалёкий и смурной Лёня Шевченко. В моём представлении, объединяло всех этих разношёрстных парней одно: все они не заслуживали Лизы и не способны были оценить её достоинств. А наш однокурсник Миша разглядел их сразу - и мёртвой хваткой цеплялся за любую возможность провести время с Лизой. Он делал ей милые подарки, сочинял стихи и не раз приходил ей на выручку по мановению руки. Лиза ценила это, но сразу очертила границы, которые Миша тщетно пытался сломить. - Раз с другими не получается, - продолжила я после напряжённой паузы, - то, может быть, стоит пересмотреть свои взгляды? Ты словно пытаешься отыскать самый приличный персик в ящике со сгнившими персиками. А вокруг... - формулировать мысли было невероятно трудно, - вокруг целый сад со свежими, спелыми фруктами. Понимаешь? Лиза смотрела на меня в некотором замешательстве. С одной стороны, несвязность моей речи позабавила её. Но с другой, сам смысл аналогии пришёлся ей не по душе. Подруга медлила с ответом. Она отпила чай, а затем стала сосредоточенно рассматривать банку мёда. Но казалось, что она рассматривает каждое сказанное мной слово под разными углами. Нетерпение подтачивало меня. - Я не вижу Мишу... в таком свете, - сказала наконец подруга. "И над этим ответом нужно было столько думать?" - язвительно подумала я. Лиза продолжила: - Я не могу включить чувства по кнопке, руководствуясь логикой, - и, не дав отзвучать последнему слогу, она спросила: - Не расскажешь, о чём с Ильёй говорили? Я устало подумала, что Лиза неисправима в своей верности эмоциям и простила ей нарочитую смену темы. - Да, - кивнула я, - конечно. *** Я оглядела полупустой салон автобуса. Мне бы хотелось, чтобы это был старый дребезжащий автобус с провонявшими ободранными сидениями. Чтобы за окном было темно и салон был тускло освещён неравномерным жёлтым светом. Чтобы он был настолько переполнен, что я с трудом проталкивалась бы между пассажирами - или вовсе пуст. Но автобус был издевательски новым, с чистыми серыми сидениями и электронным табло, и каждый его уголок был залит белым уличным светом. Обыденный и безликий. Я села в дальнем углу и вперила взгляд в окно. Автобус всё стоял, как рыбак в ожидании улова. Мне хотелось не быть. Мысли настойчиво пробивались сквозь воздвигнутую оцепенением стену и настигали разум: "Что теперь? Я приеду в гостиницу, открою ноутбук и отвечу на почту. А после сообщу Ане, что на встречу со Столяриным должна будет идти она...". Дальше - ничего. Столярин откажет. Всё будет кончено. Автобус наконец тронулся. За окном потянулись декорации портового города. Нервировало, что у людей вокруг всё ещё были какие-то планы и цели. Даже у этого дурнопахнущего мужика, сидящего спереди - зачем-то же он ехал к Толяну, о чём громогласно заявил тому по телефону. Радовало одно: всем было плевать на меня и мою трагедию. "Следующая остановка - Инструментальный завод" - оповестил электронный голос из недр автобуса. Мне пора было выходить. Но я, поддавшись тяжёлой слабости тела, осталась неподвижна. Миновала моя остановка, затем следующая - автобус уносил меня всё дальше от рокового телефонного разговора. Это ощущение беспомощности, будто я не главред, а заигравшаяся девочка, было мне знакомо. Я ещё слишком явственно помнила угрозы Волкова после того, как, едва вступив в должность, разорвала с ним контракт. Тогда впервые забота Антона показалась мне тягостной: он настаивал, чтобы я обратилась в полицию, но я считала это перекладыванием ответственности. Пусть я глотала успокоительные, чтобы унять дрожь в руках, пусть меня мучила бессонница, я стала мнительной и нервозной - при очередном визите Волкова, всегда неожиданном, я держалась как кремень. Моим долгом было выиграть это противостояние, не уступая ни в чём человеку, считавшему томагавк музыкальным инструментом. Ещё слишком свежа была унизительная боль после звонка Эдуарда Константиновича в тот мрачный, промозглый февральский день. Я стояла у окна кабинета и меланхолично наблюдала за прохожими, закутанными в необъятные пуховики. Улица напоминала больничный коридор, продуваемый сквозняками, где никто не хотел задерживаться дольше необходимого. Я бросила взгляд на часы. Ещё месяц назад меня бы разозлило опоздание автора на встречу, а теперь я лишь устало вздохнула и отпила остывающий кофе. Я знала, что опоздание Апостолова - не случайность, а жест пренебрежения. Он много лет сотрудничал с нашим издательством и теперь был раздосадован тем фактом, что Эдуард Константинович ушёл на пенсию и поставил на своё место молодую женщину - не спросив его разрешения. Кабинет ещё дышал в ритме Эдуарда Константиновича. Казалось, он видел каждую мою ошибку, слышал каждую оговорку, чувствовал малейшие признаки неуверенности в общении с авторами. Но и это волновало меня меньше, чем могло бы. Зудящие мысли о борьбе с Волковым стали фоном моей жизни, как вечно включённый телевизор. Если я и думала о чём-то другом, то новые мысли не замещали размышлений о Волкове, а выстраивались с ними в замысловатую полифонию. Вдруг осознав, что снова кусаю измученные губы (эта привычка шла в комплекте с должностью главного редактора), я плотнее обхватила пластик кофейного стаканчика. Тяжёлое серое небо за окном изрыгало редкую перхоть. В сознании проступили строки анонимного автора, некогда прочитанные в студенческой газете: "...Тот снег, как прах, сорвавшись с туч угрюмых, На камень мостовых устало лёг. И он, как я, свидетель дней безумных, И он, как я, безлик и одинок"... Когда жужжание телефона на столе привлекло моё внимание, я подумала, что Апостолов решил-таки оповестить о своём опоздании, а то и вовсе отменить встречу. Но на экране я увидела имя начальника. - Эдуард Константинович, Вы не вовремя. У меня встреча с автором... - Вика, дорогая, послушай! - его голос выражал укор. Я сжала губы и замерла в ожидании. - Знаешь ли, что твоя конфронтация с Павлом Захаровичем стала достоянием всего профессионального круга города? Злость и стыд перекрыли мне кислород. Погружённая в мою, как я думала, личную борьбу, я и не задумывалась о возможных сплетнях. Пальцы впились в телефон. Я закрыла глаза и медленно выдохнула, возвращая контроль. Эдуард Константинович продолжал: - Я должен был это предвидеть - твоя вера в справедливость... - он затих, будто погрузившись в раздумья, затем сказал бодрее: - я поговорил с Таей из "Ас-Буки". Они возьмут его к себе. Волков уже осведомлён и согласен. Он оставит тебя в покое. Мои глаза округлились в ужасе. "Что ты наделал, старый дурак!". Но бывший начальник не дал мне возможности высказаться: - Дорогая, это последний раз, когда я вмешался. Впредь не допускай таких ситуаций. А теперь, надеюсь, мне всё же предоставится возможность отдохнуть. Всего тебе доброго. Со всех сторон давила уничтожающая тишина. И вдруг звук отворяющейся двери разорвал её, как граната. Откашлявшись, в кабинет прошёл маленький мужчина в дорогом, но изношенном пальто. Апостолов, не удосужившись даже снять шапку, по-хозяйски устроился в кожаном кресле и ленно протянул: - Здравствуйте, Виктория. Блуждая по коридорам воспоминаний, я пассивно наблюдала, как автобусное окно крутило видеоряд всё более неприглядных районов Владивостока. Проплывали перекошенные остановки, низкие дома с выбитыми окнами, выцветшие вывески продуктовых магазинчиков. Постепенно городской пейзаж становился всё более узнаваемым, здания - более ухоженными, а улицы - более оживлёнными. Автобус сделал полный круг и теперь неторопливо возвращал меня к началу пути. Повторяющиеся виды на вкус были как отсыревшая жвачка. Когда автобус вновь замедлил ход перед моей остановкой, я поднялась почти автоматически. Какая-то часть меня даже ждала этого звонка Ане: так узник ждёт казни, чтобы освободиться от терзающего ожидания. Закончив разговор, я села в компьютерное кресло и закрыла глаза ладонями. Наступившее опустошение принесло проблеск облегчения, словно я выполнила важный пункт в списке задач. Ещё минута - и номер заполнило клацание клавиатурных клавиш. Я, стараясь не задумываться, набросала Ане чек-лист к встрече со Столяриным и, отправив его, сразу закрыла вкладку - не перечитывая, не ожидая ответа. Я поспешила переключиться на рутинные таблицы и отчёты. Но обрывки фраз телефонного разговора неминуемо проступали сквозь цифры, даты и столбцы. Меня преследовало недоумение: почему голос Ани звучал так буднично? Как будто посещение переговоров с важнейшим автором было для неё сродни просмотру скучного фильма. Я же весь разговор нашагивала круги по номеру, то проверяя на прочность дверные ручки, то расковыривая ногтем царапинку на лаковом покрытии стола. Но унизительнее всего были попытки Ани поддержать меня: "Я всё сделаю, не переживай" - они значили, что я не смогла должным образом скрыть волнение. Пока рабочая отчётность заполнялась будто сама собой, а тело тяжелело от подступающей сонливости, я периодически отправляла в рот холодный ужин и раздумывала: "Что меня так задело? Милая Анечка проявила доброту, погладив по головке бедную начальницу - что же в этом нового, что удивительного? Её спокойный, уверенный тон - вот что. Может быть, не так уж я ей нужна. Может, она вовсю упивается властью и радуется, что я наконец не мешаю ей проявляться. Да эта сучка подсиживает меня!". Ярость мгновенно подняла меня на ноги. Я не знала, что собиралась сделать, но это стало неважным, когда сильное головокружение заставило меня застыть на месте. Бросив взгляд на кровать, я вдруг поняла, как устала, и решила отложить расправу над Аней до лучшей своей кондиции. Но нельзя было оставлять работу незавершённой, и через минуту пальцы снова засновали над клавиатурой. Туман завоёвывал территории моего разума медленно и уверенно. Время текло, а я всё не вставала из-за ноутбука. На лежащем рядом смартфоне всплывали заголовки сообщений от Антона, которые я сознательно игнорировала. Теперь же я взглянула на телефон, призывно вибрирующий от звонка мужа, и подумала: "Может, развестись с ним?". Когда табличные столбцы заплясали на экране арабесками, а от широкого зевка глаза застлали слёзы, я с усилием поднялась из кресла. Недодуманные мысли в зачатке рассыпались в прах. Моё огромное тело волочилось за мной с задержкой. Кое-как добравшись до кровати, я рухнула на пышные подушки - и мир выключился.