Городской дозор

      — Ну и это, собстна, наш дом. Места немного, но уместимся; с Серегой будешь жить.       Серега — сын, как знал теперь Даня, одного из сильнейших вампиров России, Татищева. Последний, к слову, ругал в данный момент, пропустив в свою квартиру блудного москвенка, заевшую дверь, обещая уже завтра сделать проклятый замок очередной жертвой своего гаража.       Дядя Саша, все же, от него избавился. В некотором роде.       На улицу не выкинул, к счастью, и на растерзание Московским не отправил почтой тоже; провел только в переговорную Дневного дозора, подвел к выглядевшему самым агрессивным и ругающимся всеми матами мира на коллег вампиру, что только там был, и передал ему.       Даня сначала честно думал, что на съедение.       Но нет; что бы не шепнул тому на ухо глава Темных в тот момент, взгляд Челябинска смягчился, и с такой агрессией, как орал до этого на остальных, он не кричал ни на кого весь их путь туда, где они оказались теперь — в Екатеринбург. Почему именно туда, а не в родной вампиру Челябинск, Химки пока боялся спрашивать — да и, вообще, боялся он даже пошевелиться и неправильно вздохнуть.       Петербург-то был вампиром цивилизованным. Даня, последние полтора года занимавшийся в Ночном дозоре вампирскими лицензиями, знал точно — Романов ни разу их не запрашивал. Не Петербург, по крайней мере; близлежащий Петергоф заказывал их регулярно, как и все вампиры, два раза в год.       Кроме того, дядя Саша ни разу на памяти Химок не обращался в летучую мышь, даже у себя дома. В сочетании с тем, что обычно он носил специальные очки, скрывавшие его истинный цвет глаз, и его совершенно обычное поведение, могло сложиться впечатление, что он — просто сильный Темный иной, а не ходячий мертвец, вечно голодный и насыщающийся лишь от свежей крови.       Остальные же вампиры в Даниной голове представляли в основном существ опасных, неконтролируемых и скрытных; поэтому оказавшийся неожиданно приветливым с ним Челябинск ввел его в тупик.       Юрия Татищева он в запросах на лицензии не видел тоже; видел его сына, но не его самого. То, что он силен, не поддавалось сомнениям; не желая идти под ярким рассветным солнцем, которое начало бить в глаза, едва они приземлились в столице Урала, он превратился в летучую мышь и спрятался за пазухой у Химок, предварительно надиктовав ему свой домашний адрес — а к превращениям у вампиров были способны далеко не все. Даня искренне старался доехать как можно быстрее и так, чтобы минимально тревожить задремавшего в его кармане, кажется, Татищева; он не хотел думать, что будет, помешав он его сну или, того хуже, навредив ему в такой беззащитной форме.       Низшие Темные — вампиры и оборотни, — были неконтролируемы, и это первое, что узнавал каждый Иной, ступая на этаж Ночного дозора.       Ими движут инстинкты, голод, безумие и злость; они не способны адекватно оценивать свои действия, и в любой момент могут сорваться и растерзать того, кто был рядом — незнакомца ли, или свою главную в жизни любовь. Они не могли без человеческих жертв — бесчисленное число таких случаев в архивах Светлых было тому прекрасным доказательством.       Поэтому Даня ждал подвоха в любую секунду, прокручивая в голове отцовские уроки о том, как вампиров следует убивать.       Потянуться через Сумрак.       Нащупать регистрационную печать.       Разрушить ее.       И все. И вампиру — конец.       До инициации Химки понятия не имел, как так можно “потянуться через Сумрак”, как “нащупать” то, чего не касаешься пальцами; теперь же он, пусть и совсем еще неопытно, очерчивал, потянувшись, эту самую метку на Челябинске, гадая, когда тот потеряет контроль.       Другие Московские говорили, что это может произойти всего за долю секунды. Даня был наготове всю дорогу.       Если Татищев что-то и заметил, то виду не подал; только дернулся в первый раз, и все. Вообще он вел себя спокойно и даже пытался поначалу, в самолете, Даню разговорить, рассказав, что у него есть пару десятилетий назад инициированый в таком же возрасте сын — но увидев, что Химки отвечает односложно, бросил эти попытки, доставая телефон и начиная играть на нем в какую-то игру про танки.       Теперь же разговоров, кажется, было не избежать. Но Даня все равно собирался попытаться.       — Что у нас забыл отпрыск Московского? — выпрыгнул перед едва разувшемся Даней, преграждая путь дальше по коридору, какой-то черноволосый мальчишка, и Химки дернулся от звучания своей фамилии. — У нас все легально! Дуй восвояси!       Парень до ужаса напоминал Челябинск, и это было прекрасно видно даже в темноте; тот самый Серега, стало быть.       — Чего молчишь? Ордер есть?.. — продолжил он с вызовом. — А то я мигом.       — Серег, ты слепой? Посмотри на него! — рявкнул из-за Даниной спины Челябинск, и Химки поежился.       — Я, что, Московского не узнаю, что ли? Кучка белобрысых святош, прикидывающихся…       — Да не глазами, идиот! Через Сумрак посмотри! — судя по звуку, старший Татищев ударил себя по лбу ладонью, не веря в глупость своего чада.       Сережа посмотрел на него, и в полутьме Данила заметил блеск его красноватых глаз; теперь он был окружен вампирами и спереди, и сзади.       Похоже, Петербург действительно решил окончательно от него избавиться.       Отец, наверное, будет в восторге.       — Ничего себе… — обалдело сказал черноволосый вампиреныш, и из его взгляда пропала та агрессия, которая была там до этого; он подошел, хлопнув ладонью по плечу Химок, и сказал уже повеселее. — Звиняй, сам понимаешь; Темный Московский у нас диковинка. Хотел тебя выпроводить, чтобы сестренку не напугал, а ты, оказывается, свой. Я Серега, тебя звать как?       — Даня, — коротко отозвался Химки.       Он не знал, на кого из вампиров переключить свое внимание; в конце концов он сдался, отдав свою жизнь во власть судьбе.       Он ведь, действительно, им теперь свой; тоже Темный, тоже плохой. Если они будут доедать кого-то в подворотне — ему, согласно своему новому Темному статусу, вероятно, следует присоединиться.       Он подрасслабился, и даже перестал следить за тем, где в каждый момент находятся Татищевы, постепенно забывая об их метках и том, что их, вообще-то, можно сломать, если понадобится; кажется, эти двое были кем-то вроде дяди Саши, и не представляли собой особенной угрозы. Если бы они хотели его выпить, у них уже для этого были все возможности — незнакомый Дане город, дальность от штаба любого из дозоров, полутемный коридор, — так что, видимо, его шея их не интересовала.       Эта мысль успокоила его, и теперь Химки с осторожным любопытством оглядывал свое новое пристанище.       Квартира была уютной, большой и теплой, что совершенно разнилось с пустотой и холодом квартиры Романова. Повсюду были какие-то вещи, расставленные совершенно вразнобой, а местами — откровенно покиданные без какой-либо системы, где-то были разрисованы фломастерами обои, и время от времени попадался какой-нибудь фантик; но неухоженностью это место совсем не кричало. Наоборот, все это было словно свидетельствами, что здесь живут, здесь тепло и уютно; почти как в общежитии у москвят, только будто бы более искренне и свободно. На некоторых поверхностях были видны следы когтей чьих-то немаленьких лап, и с замиранием сердца Даня подумал — может быть, у них есть даже собака.       Семья. Здесь жила семья.       Здесь, должно быть, зимовало счастье.       Из-за одной из дверей выглянула маленькая девочка, с любопытством разглядывая Химки, но, увидев, что тот посмотрел на нее в ответ, ойкнула и скрылась за дверью; не вампир, но Темная, подумалось Дане, который приноровился смотреть через Сумрак из-за наблюдения за меткой Челябинска.       — Семья Темных, — выдохнул он, приоткрывая рот. — Ух ты.       Получается, это было полной противоположностью Московских; почему-то Химки никогда даже не задумывался, что у Темных тоже могут быть семьи. Особенно — у низших, которых до инициации он представлял по рассказам почти как животных.       Новое открытие: Темные, даже низшие их касты, тоже способны любить.       — Что ты сказал? — спросил старший Татищев, только выйдя из ванной и протирая полотенцем руки.       — Семья Темных, говорю. Отец, двое детей. Я вижу такое впервые, — честно признался Даня, все еще не смея смотреть вампиру в глаза.       Из-за этого он не заметил, как на мгновение сдвинулись Юрины брови; но тот быстро скрыл это, откидывая полотенце куда-то на одну их гор вещей:       — Ну, почти; Катюша маленькая еще, до инициации, надеюсь, далеко. Да и… — замялся он, взъерошивая волосы. — Как тебе сказать…       — Я скоро вернусь. Надо проверить жертву вчерашнего Зова; совсем вечеров спокойных нет, — перебил его мягкий, но уставший голос с другого конца коридора, и послышались твердые, гулкие шаги. — О, а ты, должно быть, Даня?       Химки поднял взгляд на говорящего, пытаясь понять, где слышал этот голос прежде. В секунду вспомнив, едва увидел двухцветные волосы и спокойную улыбку, он врос в землю, боясь пришедшего едва ли не больше вампиров.       Это был Константин Петрович Уралов. Иной города Екатеринбург.       Главный Светлый этого региона и имеющий прямой дозвон до Москвы.       — Я обязательно представлюсь, как следует, позже, а сейчас прошу меня извинить; долг зовет, — легонько поцеловав на глазах ошарашенного Дани Челябинск в щеку, Константин Петрович с нечеловеческой скоростью исчез за входной дверью, не обуваясь и не одеваясь.       — Опять, псина, ускакал… — выдохнул старший Татищев, проходя в одну из комнат и жестом указывая Дане следовать за собой. — Серег, ну ты б хоть прибрался…       Химки, видя, что Светлый вампира нисколько не смутил, решил пока отложить вопросы о нем подальше, проходя в указанную комнату.       — Много чести прибираться, — успел увидеть Сережино сморщенное лицо Химки, заходя в его комнату. — Где спать есть, с остальным разберется, как мужик; чай, не маленький.       Комнатка была небольшая, полутемная, но тоже на Данин вкус вполне уютная. Незашторенное окно было заклеено затемняющей пленкой, чуть поцарапаннее, чем была дома у дяди Саши; для света в комнате были лишь мерцающий монитор компьютера в дальнем углу и ночник в виде танка у кровати, служащий больше меткой в пространстве, чем осветительным прибором. Химки инстинктивно потянулся было включить свет, но там, где обычно был в квартирах выключатель, оказалась глухая заглушка — чуть позже он понял, что вампиры прекрасно видят в темноте.       С другой стороны от кровати, накрытой черным покрывалом причудливой треугольной формы, стояла уже застеленная раскладушка, которой, видимо, суждено было стать новым Данинм пристанищем.       — Чем богаты; думали переехать, когда появилась Снежинка, но, решили, пусть подрастет, — развел руками Юрий, видя смятение Московского.       — Я — Снежинск! — деловито заявил тонкий девичий голосок за их спинами.       Даня обернулся; за ним стояла та самая девчушка, разглядывавшая его из-за двери своей комнаты в самом начале. Несомненно, она была автором разукрашенных фломастером стен; уткнутые в бока ручки намекали, что хозяйка в этом доме, кто бы что ни говорил, только она.       Если от вампиров Даня еще ожидал какого-то подвоха, перефирийно все-таки стараясь понимать, где они находятся, а внезапный Светлый так и вообще чуть не отправил его в панику, то от этой вот Темной девчушки он не ощущал никакой опасности совсем. На пробу он решил, присев на корточки, протянуть ей руку — та с непониманием посмотрела на нее, а затем бросилась ему в объятия, теряя всю деловитость:       — Я Катя! Приятно познакомиться! — радостно поприветствовала его она. — Ты к нам надолго? Тебя зовут Даня, да? Я слышала из-за двери…       Она говорила еще что-то, а Химки пребывал в прострации; он даже не понял, когда все они оказались на Сережиной кровати, сидя и обсуждая теперь между собой свои семейные дела.       Свои совершенно нормальные, неплохие и незлые, семейные бытовые дела.       Про то, как Катя принесла из первого класса, в котором училась, наклейку с комариком, вытребовав ее у учительницы за хороший ответ у доски. Про какое-то обновление в Танках Онлайн, из-за которого сильно ругались теперь дядя Юра с Сережей. Про “Костю, который опять шерсть собачью из ковра вычесать не может”, и про его паршивое начальство, из-за причуд которого он последние недели совсем не бывает дома по ночам.       В комнату чинно зашел золотистый ретривер; Даня, всегда мечтавший о собаке, затаил дыхание, забыв на минуту все свои страхи и сомнения и завороженно наблюдая за ним. Лениво виляя хвостом, собака добродушно тыкнулась мордой в Сережино колено, потерпела от Кати по-детски небрежное, но полное любви трепание по голове, и заработала мягкое поглаживание по спине от старшего вампира. Затем, к приятному удивлению — да что уж там, полному восторгу Дани, — пес вскочил на кровать, и устроился лежать, растянувшись во весь рост прямо на их ногах. Московскому досталась шея, в мягкую шерсть которой, с кивка старшего Татищева, он запустил руку.       Запустил — и окончательно, казалось, размяк, совершенно ослабляя внимание и чувствуя себя теперь в безопасности.       Сидя между тремя Татищевыми с их теплой семейной перебранкой, невольно потеплело на душе и у Дани тоже. Заразное, оказывается, спокойствие вязко оседало в его венах, пусть он совсем и не участвовал в их обсуждении; сидел просто посередине, молчал и пытался осознать, как такой союз вообще мог сосуществовать.       Семья Темных и одного Светлого.       Светлого сильного, одного из сильнейших; Уралов был в рядах главных боевых сил Ночного дозора, регулярно приезжая в Москву, если попадался какой-то особо строптивый и изворотливый преступник-Темный. В рядах младших Московских ходили легенды о его секретной технике.       Говорят, он умел незаметно подбираться близко даже к самым опасным из Темных, а после бил быстро и сокрушающе, не оставляя и шанса на сопротивление; но сказать точно, как он это делал, никто не мог. Это было одной из главных тайн Ночного дозора, как от своих, так и от чужих; объясняли это старшие Московские тем, что, чтобы его техника работала и дальше, Москва хранит ее в строжайшем секрете.       Внезапно Даня напрягся снова, переставая гладить собаку, от чего та озадаченно подняла не него морду.       Так, может, и сейчас Константин Петрович — Даня, сколько ни старался, не мог выбить из своей головы привычки обращаться к старшим Светлым по имени-отчеству, — находился под прикрытием? Может, втерся к сильному вампиру-Татищеву в доверие, чтобы тот привел его домой, к семье, и можно было уничтожить при случае сразу целое семейство Темных по команде из центра, если они будут замечены за хоть одной оплошностью?       Вспомнился их поцелуй в коридоре. Быть может, секретной техникой Константина Петровича было то, что он — инкуб?       Данины губы сжались в тонкую полоску.       Он провел с этой маленькой семейкой Темных всего пару часов, но уже готов был защищать их, как своих. Они и были свои, Темные, и в них, вопреки всему, не виделось никакого зла; Светлые наверняка не видели этого, равняя их под одну гребенку с вампирами-преступниками, и решили не разбираться, а просто устранить.       Да. Иначе и быть не могло. Это объясняло все, что он видел; Светлый никогда не смог бы полюбить Темного.       Заметив, что собака перестала вилять хвостом, Даня снова начал гладить ее — и виляние возобновилось, принося радость сидевшей в дальнем конце кровати Снежинск, которая принялась его ловить.       Их надо было предупредить, во что бы то ни стало. Они могли и не знать об истинной сущности Светлых, о которой Химки знал давно и наверняка — как они покрывали своих, кто превысил полномочия и убил зарвавшегося низшего, как лукавили, не желая выдавать Дневному дозору нахождение склонявшихся на Темную сторону неинициированных иных, что не раз и не два приводило к их смерти в Сумраке.       Они были один за всех, и все за одного — что всегда казалось Дане системой не слишком честной и справедливой.       Они покроют Константина Петровича, если он перебьет тут всех.       Нужно было предупредить. Но мягко, чтобы не спугнуть.       Прислушавшись к шумам в квартире — вдруг вернулся Константин Петрович, — Даня, не услышав ни единого шевеления вне комнаты, где они сидели, набрался смелости и спросил негромко:       — Я могу спросить у Вас кое-что, Юрий Иванович?       — Можно просто дядя Юра, чего ты тушуешься, — махнул ему вампир, и Химки понял вдруг, что уже какое-то время так и называл его в своей голове, проникнувшись уютом. — Что такое?       — А как вы все живете с Константином Петровичем?       Напряжение в комнате за считанные секунды взлетело до небес; даже собака на их коленях перестала вилять хвостом.       — Простите, пожалуйста; я имею в виду… — поспешил найти объяснение своему вопросу Даня, но единственным, что продолжало появляться в его голове, был гневный голос отца. — Знаете, меня ведь выгнали из семьи, узнав, что я Темный. Светлые ненавидят нас.       Дядя Юра заметно расслабился, Магнитогорск — напротив, нахмурился пуще прежнего, но возможный гнев его теперь был очевидно направлен не на Даню. Первой же заговорила Катя:       — Папа меня любит, — твердо и уверенно сказала она. — Окажусь я Светлой, Темной, или вообще, как он говорил, “дикабразом”, — поймав взгляд Московского и истолковав его по-своему, Снежка поспешила объяснить. — Это такой большой и с дли-и-инными иголками. Даже такой любить будет, пообещал, представляешь?       — Он ровный мужик, — поддержал ее Магнитогорск. — Служит в Ночном, ловит Темных, это да; но ловит он тех, кто нарушает правила или убивает, а мы и сами таких не уважаем.       — Костя у нас тоже свой, — заключил Юра, начиная чесать взволновавшуюся собаку за ушком; та завиляла хвостом пуще прежнего. — А если это кого-то там что-то волнует, вроде Москвы — уж прости, папка у тебя тот еще, — то пусть придет и выскажет, если не боится расстаться с парой конечностей.       Они не понимали. Они совсем не понимали, что Светлые должны быть со Светлыми, а Темные — с Темными.       Даня выучил это за полтора года с Московскими назубок.       Почему же не понимали они?       — Но ведь в любой момент он может выхватить свой дозорный фонарь и развоплотить вас двоих; или, еще легче, разрушить печати, — попытался воззвать к их инстинкту самосохранения Химки. — Даже мне, не нежити, сказали, когда я пытался вернуться в общежитие, что никто из Светлых дома такое отродье, как я, держать не будет; и если Константин Петрович сдаст меня отцу…       Он даже не заметил, как начал для успокоения снова наглаживать пса; тот, если бы мог, заурчал бы от удовольствия. Посмотрев на эту картину с минуту, Челябинск, тяжело вздохнув, сказал, сгоняя ретривера с их коленей:       — Задрал мальчишку путать, покажись уже.       Химки быстро заозирался, сжимая кулаки и готовясь бежать, бороться, что-нибудь, думая, что Екатеринбург где-то прячется, готовясь к нападению, но ничего не увидел.       Собака села на полу, прислоняя морду к Юриному колену.       Спустя пару секунд, щекой о колено вампира опирался уже Константин Петрович, зевая и прикрывая глаза от поглаживания по своим двухцветным волосам. Старший Татищев, закатив глаза, продолжил гладить его, как ни в чем ни бывало.       Екатеринбург был перевертышем.       — Теперь и ты знаешь мой маленький секрет, и я, зная, где ты теперь живешь, тоже, — повернул к Дане голову Уралов, подмигивая по-доброму. — Так что не бойся; Светлые не узнают от меня, где ты прячешься.       На его лице не было ненависти к Дане или отвращения, как не было отвращения и к поглаживающей его руке одного из опаснейших вампиров России.       Было только спокойствие, тепло, и появившаяся на лице нежность, едва взгляд янтарных глаз упал на отошедших к компьютеру Сережу и Катю.       Светлый, любивший Темного.       Темных.       Дане определенно было, о чем порассуждать этой ночью.