Городской дозор

      Перед Сашей лежали билеты на поезд.       Билеты на чертов Сапсан. Две штуки. Санкт-Петербург - Москва, на завтра.       И, в принципе, он и так планировал приехать в ближайшую неделю, без внезапного вызова из Ночного дозора; все-таки, так получилось, что без свежей, не баночной крови он был вот уже почти полгода, и его Голод постепенно садился на его плечи, вальяжно располагаясь там, и начинал, недобро усмехаясь, нашептывать ему то, что он игнорировал вот уже два века.

Пⲟⲣⲁ. Ты ⲥⲗⲁⳝⲉⲉⲱь.

      Пока это можно было игнорировать.       Голос в его голове был тихим, столетия назад загнанным в угол и затыкаемым всякий раз, когда осмеливался появиться — у Петербурга был добровольный донор, так что до лицензий, и, тем более, до потери контроля, никогда не доходило.       Так что Саша и так взял бы билеты сам, Ночному дозору необязательно было присылать ему их; но, во-первых, они в срочном порядке вызывали его с одним сопровождающим — не уточнялось, с кем именно, но догадаться, кого они хотят увидеть, было несложно, — в свой, Светлый штаб.       Но цифры на билете — вот, что не давало ему покоя.       Отправление значилось в девять утра.       Прибытие — в час дня.       Место у окна.       Погода, как трубили все новостные ресурсы, в обеих столицах ожидалась безоблачная и солнечная.       Романов отодвинул билеты к краю стола и прикрыл глаза, тяжело вздыхая и откидываясь в своем мягком кожаном кресле.       Очередной укол от низших чинов Светлых. Заставить вампира ехать в самые активные солнечные часы, у окна, четыре часа — уморительно для них, наверное, раз они никогда не бывали в такой ситуации.       Солнечный свет для него не был смертелен — вообще, большую часть бытующих среди людей баек про вампиров внушил им когда-то Бухарест, именовавший себя в те годы Владом Дракулой и безумно любивший позабавиться над Светлыми и смертными. Чеснока они не боялись, осина и серебро нервировали, но не то, чтобы убивали, простой солнечный свет вызывал неприязнь, ослеплял на время, но не заставлял их рассыпаться в прах.       Единственное, что было правдой, это, пожалуй, пороги и спирт.       В любом случае, даже если простой свет — не зачарованный, из фонарей Ночного дозора, а именно солнечный или электрический, — убить его не мог. У Романова была затонированная машина, подземная парковка дома и в офисе, затемненные окна и приглушенный свет; сейчас же ему предлагалось провести четыре часа в печке.       Он с тоской глянул на вешалку в углу кабинета, где висела среди его любимых плащей и пальто непрезентабельная и ненавистная ему черная кофта с капюшоном. В такой не пристало ходить главе дозора, но…       Но… Видимо, придется. Опять.       Наощупь он нашел на столе очки, которые использовал, чтобы скрывать красноватый оттенок своих глаз, нацепил их на себя и снова прикрыл глаза.       Химки они не получат; спрятан тот был достаточно далеко от намечающегося конфликта не просто так. Но кого же взять, чтобы они не осмелились задавать вопросов…       Кого-то из сильных вампиров? Нет, Светлые и одной нежити шугаются, а тут сразу две…       Кого-то из оборотней? Луна почти полная, нельзя…       Из новеньких? В воздухе повиснет вопрос, почему не того самого…       — Сашенька! — раздалось басистое, откуда-то от двери.       Послышался тихий треск; кажется, эта самая дверь влетела в стену.       Романов распахнул глаза, привставая, но мигом успокоился; конечно, к нему без стука и вопроса пропустили бы лишь одного Иного.       — Святогор Рюрикович! — выдохнул Петербург, направляясь к двери. — Давно Вы здесь не появлялись; малыши считают Вас героем легенды, а не настоящим Иным.       — То-то я и подумал, многовато вокруг распахнутых ртов, — пригладил задумчиво бороду Новгород, сжимая затем Александра до хруста в костях. — Соскучился я совсем, Сашенька, в своей дали, дай повидаю, думаю!..       Новгород. Великий Новгород.       Великий не только потому, что так повезло называться теперь его городу. Святогор Рюрикович стал великим задолго до родного населенного пункта.       Появлялся он после оставления своего поста главы Темных редко; последний раз лет, наверное, шестьдесят назад, во время войны. Светлые считали его появление вестником беды, тогда как Темные понимали прекрасно, что все беды человечество и Иные создают себе сами, без его участия. Куда он уходил, Дневной дозор, в отличие от истерично орущего при его виде Ночного, никогда не спрашивал, но всегда радушно приветствовал по возвращению — старый маг имел полное право на спокойную пенсию напару с женой где-то, где вот уже какое столетие их не могли найти.       — Вымахал-то! — воскликнул, немного приподнимая его, Святогор, все еще сжимая ребра до боли. — До Василисоньки моей, конечно, далече еще, но идешь туда, мой мальчик, идешь шагами семимильными!..       Василиса Ярославовна…       Скажем так; не родилось еще того вампира, чьей смерти Светлые хотели бы сильней.       Она убила тысячи, почти однажды покончила с самим Москвой и сделала вампирами стольких Темных, что по сей день время от времени всплывал кто-то, кто был ею укушен. Она была той, кто укусил Сашу, чтобы спасти от верной гибели; она же укусила и Петергоф, пожелавший быть вечно юным и прекрасным, и еще с дюжину нынешних вампиров, состоящих в Дневном дозоре, просто так, потому что могла и хотела. Количество изведенных ею в старые времена, до договора, москвичей, наводило ужас, но едва Москва смог поймать ее и вел, как заложницу, Новгороду, чтобы тот сдался — был заключен договор, и она сбежала, едва Московский отвлекся.       Где бы они не жили теперь, место это было самым безопасным на всей Земле, раз Светлые так и не смогли найти его за все эти годы.       — А чегой-то у тебя на носу? — спросил вдруг Новгород, опуская Романова на ноги и теперь наблюдая, прищурившись, как тот задумчиво коснулся своего носа.       — Да ничего, кажется… — не понял Александр, не сумев найти ничего странного.       Волхов без предупреждения снял с него очки, осматривая и недовольно сводя брови:       — Простенький заговор на отвод глаз и маскировку… И кто же так напугал моего дорогого преемничка, что тот прячет свои прекрасные глазки?       Романов отвел в сторону взгляд, внезапно сильно заинтересовавшись стеной у двери. Признаться почему-то было стыдно, хотя сам Петербург, носящий эти очки уже давно, до сих пор считал свою идею хорошей.       — Саша? — Новгород пока не давил, но Александру уже хотелось куда-нибудь убежать, поджав хвост.       — Им так спокойнее, когда я приезжаю. Светлым, я имею в виду, — решил, все же, объясниться он. — Это простое уважение; они проводят свои ночи, отлавливая тех, за кем я не смог уследить, и меньшее, что я могу сделать в ответ — это лишний раз не нервировать. Такое взаимопонимание поддерживает мир.       Волхов прошел к его столу, проведя пальцами по темной деревянной поверхности; коснулся старого амулета, заряженного им самим в преддверии старой войны со Светлыми, закончившейся договором; поднял в руки билет.       — А ты уверен, Сашенька, что уважение это взаимное? — мягко, но с силой, как умел только он один, сказал Новгород, приподнимая билет повыше.       — Я думаю, да. Иначе договор давно бы уже был порван на части, — ответил он.       Новгород опустил взгляд обратно на билеты, а затем спокойно порвал их пополам, движением пальца подпаливая в воздухе обрывки:       — Тогда давай съездим туда вдвоем, и ты покажешь мне сам.

***

      Легкие горели, ноги немели, отказываясь подчиняться после целой ночи бега по городу, но, все же, Балашиха бежал, едва разбирая дорогу перед собой, по предрассветным улицам Останкинского района города Москвы. Его глаза за темными очками, позволявшими без особого труда смотреть в Сумрак продолжительное время даже такому новичку, как он, кто был инициирован всего пару лет назад, были широко распахнуты, чтобы точно не упустить гаснущую под его ногами вампирскую тропу.       Тропа, похожая на скомканную в одном месте серую дорожную пыль, испещренную тонкими красными полосочками, извивалась перед ним и петляла, словно смеясь над ним. Он-то живой, молодой, его сила была ограничена и пока только росла; вампир же, за которым он вел свою погоню, был нечеловечески силен, проворен и изворотлив.       Но Боря победит его. Добро всегда побеждало зло.       Это было уже вторым его заданием за одну эту ночь; первым был неконтролируемый оборотень в Химках, растерзавший молодую семью и прятавшийся, с оторванной рукой младшей из жертв в своих зубах, у черного хода детского садика, ожидая утра и прикидываясь бездомной собакой. Повинуясь протоколу — сердце твердило убить его на месте, чтобы тот больше не смог никому навредить, — Балашиха оглушил его и отвез в подвалы Ночного дозора, где он проведет свои последние дни, до суда.       Потом, едва он запер клетку, его вызвали снова; незарегистрированный вампир у ВДНХ, охотится без лицензии; найти и выследить его по вампирскому Зову, и, если тот не успел еще растерзать жертву, арестовать до прибытия представителя Дневного дозора.       Боря перепрыгнул небольшое ограждение и побежал по газону, чтобы срезать путь; звуки Зова приближались, и он уже был полностью сформировавшимся. Жертве осталось недолго, если он не успеет.       Перед глазами темнело, и он, споткнувшись, упал на проезжую часть. Спустя секунду по соседней полосе пронеслась машина.       Он встал, вытер рукавом кровь, брызнувшую из сломанного носа, и продолжил бежать теперь через автомобильную дорогу, наплевав на опасность.       По правую руку осталась гостиница Космос; Зов вел во дворы. Он ринулся туда, начиная отключаться от того, что не мог нормально вдохнуть, и уже почувствовал, как и сам, кажется, начинает поддаваться манящему Зову, и…       — Ночной дозор! Всем выйти из Сумрака! — воскликнул он, залетая сквозь арку во двор.       Сквозь линзы очков он видел, как замерла вампирша, уже обвившая худые руки вокруг своей жертвы, чтобы расстегнуть ей ворот рубашки: блондинистая девчушка в ее руках не сопротивлялась, завороженно глядя ввысь.       — Прочь! — прошипела нежить, сверкнув на него ярко-красным глазом.       — Повторяю, Ночной дозор! — скрипнул зубами Балашиха, выставляя вперед свой фонарь и кладя палец на кнопку его включения. — Борис Михайлович Московский! Выйти из Сумрака!       Услышав его фамилию, нежить распахнула глаза и медленно, нехотя, отодвинулась от шеи девочки, все еще сжимая ее своими лапами и не давая уйти.       — Товарищ Московский, — улыбнулась широко и неестественно преступница. — Вы поняли меня неправильно. Я просто обнимаю ее; правда же, девчуля?       Зов на пару мгновений усилился; девочка в ее руках безжизненно кивнула, даже не смотря в сторону Бори, и все еще завороженно наблюдая за звездами.       Он почти хотел, чтобы она дернулась, и была причина ее прикончить.       Опоздай он хоть на минуту, и девочке в руках вампирши пришел бы ужасный, болезненный и бесчестный конец. Ее бы даже не нашли.       Но нет, не поймал с поличным — действовать запрещено.       — Регистрационная метка? — спросил Боря, не опуская фонаря.       — Не успела, товарищ Московский, не успела, — голос у нее дрожал, оно и понятно; ее только что в последний момент оторвали от вкуснейшей сладости, от божественного угощения, и единственным, что держало ее, был страх того, что перед ней был Московский. — А по договору Вы не можете меня развоплотить, раз я никого не убила; Вам следует передать меня Дневному дозору, чтобы они разъяснили мне правила и поставили метку.       Балашиха сжал свободную руку в кулак, проклиная день, когда Свет перестал бороться с Тьмой, и были изобретены эти поганые правила.       Значит, укусить ее укусили, инициировать — инициировали, лазейки рассказали и отправили на произвол судьбы, убивать, зная, что судить их, если поймают до убийства, нельзя?       С этим нужно было что-то делать.       — Имя того, кто Вас инициировал, — процедил Боря, не сдерживая сочащееся в голосе презрение.       — Василиса Премудрая, — мелодично рассмеялась вампирша.       Не ответит. У них это был универсальный ответ — свалить все на того, кого не достать.       — Поехали в штаб, — сказал, наконец, Московский, понимая, что это очередной из серии таких случаев, и подловить ее было не на чем. — Оформляться будем.       Он опустил фонарь и повернул голову на звук проехавшей особенно громко по дороге машины.       То, что это было ошибкой, он понял в секунду, когда почувствовал сильный толчок в грудь, и упал на землю, больно ударяясь головой.       Вот черт.       Он попытался вывернуться, поднять фонарь, включить его — но вампирша позаботилась об этом в первую очередь, отбросив его куда-то в угол двора с нечеловеческой силой, где он разбился вдребезги. С Бори стянули зубами очки, и он, неспособный пока, не видя свою тень, зайти в Сумрак без них, самостоятельно, ослеп к угрозе, не зная теперь, откуда ждать удара.       Цепкие когти порвали на нем свитер, совершенно открывая верхнюю часть его тела ночному воздуху; теперь его шея была видна любому, кто захотел бы смотреть.       Хватка на нем вдруг пропала, и он, проведя рукой по своей шее и не найдя раны, ринулся к девочке, лежавшей теперь на асфальте, и встряхнул ее — та не очнулась, все так же с приоткрытым ртом глядя ввысь. Посчитал пульс — его не было.       Дрожащими пальцами он расстегнул верхнюю пуговицу ее белоснежной школьной рубашечки, и понял, увидев две явственные отметины на ее шее — она была уже мертва, когда он пришел, и двигалась лишь по велению силы вампирши.       Черт, черт, ЧЕРТ!       О своей опасности он и думать забыл, думая, что нежить воспользуется шансом сбежать, но очень даже зря; его руки были резко заведены назад невидимыми когтистыми пальцами, а шею обдало горячим дыханием.       Конечно, ее дыхание было горячим. Она напиталась кровью девочки и решила напоследок закусить Московским, понимая, что от него ей не уйти.       В голове лихорадочно проносилось то, что можно сделать в его ситуации, но для всех вариантов у него оставалось мало либо сил, либо времени. Боря уже начал ощущать на своей шее острые концы клыков, почувствовал, как вампирша примеряется, чтобы укусить поточнее, прямо в артерию, и…       — Ночной дозор! Всем выйти из Сумрака! — раздался из-за их спин бойкий женский голос. — Если преступление еще не совершено, Вы еще можете быть оправданы!       Московской пришедшая не назвалась, и нежить все еще держала Борю крепко, замерев и надеясь, что нагрянувшая заметила лишь лежащее тело девочки и проверяет, нет ли кого во дворе. И, действительно, двор затих, фонаря никто не включил; вампирша выдохнула, пока не почувствовала, как по ее бледной костлявой ноге не провел пушистый хвост.       Ее глаза расширились, когда перед ними вальяжной поступью, чтобы точно не перепутали с рыжей кошкой, появилась лисица.       Они встретились взглядами, и преступница — возможно, даже неосознанно, — сжала хватку на Бориных руках чуть сильнее.       Лисица накинулась на нее со скоростью и силой, близкой к вампирам, и опрокинула наземь, позволяя Московскому вывернуться и сбежать, наконец, полноценно заходя в Сумрак. Лиса царапала, драла одежду, после — обернувшись в секунду человеком, защелкнула на запястьях вампирши заговоренные кандалы, которые теперь невозможно было снять без участия Светлого.       — Анна Петровна, — просипел Боря, держась за свою шею одной рукой, чтобы согреть и прогнать противное, не покидающее его ощущение клыков на своей коже. — Спасибо Вам.       — Я ничего не сделала! Я ничего с ним не сделала! — взвопила вампирша так, что все жители проснулись бы, не находись они трое сейчас в Сумраке. — Вы не можете ничего!..       — Она убила девочку, — указал Балашиха на бездыханную фигурку девочки, стеклянные глаза которой отражали розовеющее постепенно небо. — За пару минут до того, как я пришел. Даже пыталась прикинуться, что та еще жива, только под Зовом.       Пермь, уже потянувшаяся было к фонарю на своем поясе, посмотрела на него, пытаясь отдышаться, с досадой:       — То есть, ты не видел момента совершения преступления?       — Не видел, — честно ответил Боря, опуская голову.       Любимая всеми Светлыми, единственная перевертыш Ночного дозора, Анна Петровна цокнула языком и с силой подняла вампиршу на плечо.       — Вызови сюда каталку, — сказала она, и, бросив взгляд на маленькое тельце у стены дома, добавила коротко. — И приберись.       Вообще, Московскими, кроме главного Московского, никто обычно не смел помыкать; но Пермь была их важным боевиком, да и, к тому же, только что спасла ему жизнь, поэтому Балашиха не сказал ни слова. Он коротко звякнул в штаб, не дожидаясь, пока ему ответят — теперь дежурные там все Иные, проследят его след, — и пошел в угол двора, пока Камская за его спиной угрюмо зачитывала нежити ее права.       Права у нежити.       Нежити, вся жизнь которой была убийствами ни в чем не повинных людей, и в перерывах меж ними, бесконечным голодом и желанием убить ни в чем неповинных людей.       Жаль, что они не успели истребить их до договора. А ведь их тогда осталось, может быть, десять; Светлые былых времен почти побороли эту дрянь, упокоив всех ходячих мертвецов. Они существовали свою бесконечно долгую, тоскливую и зависимую от убийств “жизнь”; никакая нежить по определению не могла жить счастливо, ведь никто из них давно уже не был жив. Им было холодно, голодно, и бесконечно грустно; именно поэтому в свой последний миг, упокаивая, наконец, свои души, на их губах всякий раз застывала улыбка.       Балашиха присел на колени, с болью в груди оглядывая тело.       Она даже еще не остыла; школьная форма, отброшеный на пару метров рюкзачок — совсем маленькая, лет девять на вид. Не было понятно, как никто не спохватился, видя, как не слышаший и не видящий ничего ребенок идет ночью по улице на Зов, но, в любом случае, она дошла до сюда сама, подчиняясь манящим словам мелодичной песни, звучавшей в ее ушах и подавлявшей волю.       Дошла — и, может даже, сама вступила в смертельные объятия нежити, устремив свой последний взгляд в небо и приоткрыв от его красоты рот.       Это все еще нужно будет доказать, чтобы развоплотить вампиршу, закон был строг; но скорее всего, это все равно будет сделано, и проживет она всего на пару дней больше, чем прожила бы, если бы Балашиха успел вовремя.       А вот девчушка прожила бы еще десятилетия.       Теперь — из-за того, что Боря поскользнулся на той дороге, — не проживет.       Московский аккуратно прикрыл ее остекленевшие глаза, опустив веки, и мягко поддал челюсть вверх, чтобы ее губки сомкнулись — вот сейчас выглядело так, словно она спит.       Как было бы славно, если бы она просто спала.       Он провел над ней раскрытой ладонью, с головы до стоп, и бросил на нее последний взгляд, прежде, чем прикрыть глаза, прося Свет сокрыть ее от этого жестокого мира и подарить покой под землей, глубоко под этим старым, крошащимся местами асфальтом. Он распахнул глаза — и, да, никто более не лежал перед ним.       Из асфальтовой крошко поднялся небольшой, хрупкий цветочек, который, скорее всего, люди затопчут уже спустя пару часов, спеша на работу — но эти пару часов он будет жить и встретит свой первый, единственный в жизни рассвет.       — Пойдем, — сказала Пермь негромко, и Боря заметил теперь жужжание машины неподалеку. — Ты сделал все, что мог.       И он пошел, оставляя очередного человека, которого не смог спасти, позади.       Он уже начал забывать их лица. Их стало слишком много, чтобы он помнил.       Балашиха даже и не помнил почти, как они сели в фургончик, который вел неизменный Домодедово; смотрел, так же не мигая, как и девочка, в небо, на то, как лучи солнца начинали освещать город, прогоняя всю нечисть по темным углам.       — …Повезло, что я прилетела пораньше и решила в “Космосе” доспать пару часиков; ну что такое, а? Какой это уже такой случай за этот месяц?       — Тридцать четвертый, по Москве и области. Семидесятый по России. Из тех, кого успели поймать, осудить и подсчитать, — ответил Домодедово Перми, сверяясь мыслями со штабом. — Глава Дневного дозора должен прибыть сегодня для обсуждения этой проблемы; число новых вампиров превышает все прошлые десятилетия. Михаил Юрьевич собирается обсуждать квоты на укусы и инициацию.       — Да отменять к черту надо поправку, что их истреблять нельзя, даже если поймали над остывающим телом, — шикнула Пермь. — А лучше — сократить лицензии до одной в год.       — Однажды продавим, — согласился Домодедово. — Уверен, Михаил Юрьевич сумеет правильно разыграть карты в своих руках и воспользоваться этой ситуацией, чтобы хоть как-то компенсировать наши затраты в последнее время.       “Затраты”.       Затраты сил, времени, оборудования и личного состава.       Балашиха, к сожалению, не стал бы первой жертвой, погибшей в этом году при исполнении. Волоколамск была выпита вампиром до дна в двух кварталах от штаба; тот оказался сильнее, чем они думали, и смог вырваться из их импровизированного СИЗО до своего трибунала. Лобню растерзал оборотень, пока тот пытался запереть от него больницу, полную пенсионеров. И это — только Московские; Боря понятия не имел, сколько еще Светлых полягло в последние недели по стране.       — Петербург, кстати, отказался от предоставленного нами транспорта и передал через секретаря, что прибудет своим ходом, — невзначай добавил невозмутимый всегда Домодедово.       — Держу пари, хочет перед нашим собранием, без конвоя с вокзала, встретиться со своими вурдалаками в лесу, — сложила руки на груди Аня.       Решетка, отделявшая переднюю часть фургона от задней, дернулась, зазвенев; ее обхватили когтистые сероватые пальцы.       — Александр Петрович здесь? Хорошо, хорошо… — злобно засмеялась она гогочущим, противным смехом. — Вампир голод вампира поймет всегда, и наш высший — несомненно, тоже. Находясь с ним в одном здании, помните, что он так силен, что может в любой момент перерезать всю вашу контору; он просто ждет верного момента.       — Заткнись, карга, — с силой ударила кулаком по решетке Пермь.       — Вы доведете его до белого каления, и он использует все накопленные силы, чтобы перебить вас всех до единого, — засмеялась пуще прежнего вампирша. — Наивные! Погасить свет куда проще, чем осветить все темные углы; это же правда, что он забрал себе одного из Московских, поиграться?       — Заткнись! — крикнул на нее уже Балашиха.       — Грядет битва, которая принесет ваше, святоши, полное уничтожение, — отошла нежить глубже в свою клетку, посмеиваясь. — И Великие вернутся, и небо упадет наземь; Светлый прольет невинную кровь, и, коль сокроете это, дни ваши сочтены.       Пермь размяла руки, собираясь, кажется, заставить пленницу замолчать заклятием; Домодедово положил ладонь на ее кулак, прося подождать и внимательно слушая.       — И старая любовь пройдет, а новой не судьба будет взойти, — вампирша зыркнула на Пермь сквозь решетку, зубасто улыбаясь. — И мир погрузится во Тьму.       — Это бред, — закатила глаза Камская.       — Ты меня еще вспомнишь, лисичка, — подошла ближе снова преступница, и от того, как близко стало ее лицо, Аня почувствовала из ее рта терпкий смрадный запах.       Боря же почувствовал лишь запах крови.       Крови девочки, которую не спас.       Он бы опять потерялся в своих мыслях, если бы не восклицание Перми, распахнутыми широко глазами уставившейся на вход в штаб.       — Петербург, и… Это же…       — …Великий Новгород, — закончил за нее, немного помешкав, что бывало с ним нечасто, Домодедово.       Вампирша захохотала пуще прежнего, услышав, что ее пророчество уже начало свой ход.