Городской дозор

      — …Потери в рядах Ночного дозора достигают показателей девяностых; низшие лезут туда, куда прежде и ступить не осмеливались, — говорила Пермь бесстрашно, стараясь смотреть не на свою аудиторию, а на противоположную стену.       Почему она не опускала своего взгляда? Все было элементарно.       Из всех присутствующих на нее смотрели лишь двое Темных, которые, как она знала, с легкостью могли бы за пару дней прекратить почти все зверства, но не делали этого, и которых по этой причине своим взглядом она удостаивать не собиралась. Все же ее Светлые товарищи, напротив, не сводили с Темных визитеров — на самом деле, только одного из них, — своих глаз. Даже сам Москва сверлил его взглядом, ожидая нападения и только дежурно, для галочки, спросил в начале, не знает ли тот местонахождение Твери.       Визитер только посмеялся.       О Великих, на самом деле, Пермь до этого только слышала.       Ростов Великий, который вел Свет еще даже до Владимира — так давно, что никто и сказать не мог, был ли у него предшественник, — пал в давней битве со Тьмой, голодом и страхом тогда покорившей тысячи душ и задушившей его, окружив и сожгя. Ходил сказ, что Темные боялись его столь сильно, что одно имя давно ушедшего великого Светлого наводило на них такой страх, что они удушили и его город, не дав разрастись и привлекая на него все возможные ненастья и беды.       Владимир был жив, но никто, ни Свет, ни Тьма, не решались его тревожить, пусть прекрасно и знали, что свою почтенную старость он проводит на родных землях. Поговаривали, что ездить к нему осмеливался один лишь Москва, когда нуждался в совете; остальные Светлые только навещали его город, не пытаясь разыскать и лишь кланяясь его Успенскому собору. Ему не нужна была приставка “Великий” — его величие было неоспоримо, и не нуждалось в подобных приземленных подтверждениях.       Москву тоже давно уже следовало бы называть великим; он открещивался от этого сам, говоря, что его заслуги и не его вовсе, а всех Светлых и Московских в частности. По его словам, одна жизнь мира не меняет; мир двигался усилиями тысяч, а ему лишь повезло идти первым.       Не смотря на это, великим его все Светлые считали и так.       — Нельзя так же не заметить, что число новоинициированных Темных за последний месяц является наивысшим за всю историю наблюдений, — продолжала Пермь, сама не совсем понимая, почему ее голос не дрожит от ощущения тяжелого и древнего взгляда. — И особенно это число высоко, ожидаемо, у маргинальной прослойки Темных сил, известной своим по-животному слабым самоконтролем.       — Госпожа Камская, — раздался приятный низкий бас, от звуков которого по Аниной спине пробежали мурашки. — Боюсь, не Вам говорить о животном самоконтроле.       Дьявол. Прочел ее силу, как открытую книгу.       А вот Петербург всегда просто проглатывал подобные фразы Светлых о нежити и подлунных, не ведя бровью и оставаясь в своем обычном мертвецком спокойствии.       Хотя, собственно, чего еще можно было ожидать от мертвеца?       — Так, что, наша гордая лисичка продолжит свой рассказ? — заметив заминку Ани, подколол ее в ответ на укол низшей Тьме старый глава нечисти. — Мне интересно послушать, как о животном самоконтроле расскажет та, что убила за последнюю неделю десятерых Темных, причем троих — даже не при исполнении.       Как раскрытую книгу.       Анины губы сжались, но она не собиралась сдавать даже перед таким слушателем.       — Такие высокие показатели, по нашим наблюдениям, вызваны двумя факторами. Первый заключается в том, что по нынешним поправкам в Договор мы регламентируем лицензии и регистрацию… — она запнулась, по-привычке чуть вновь не выдав то, что думает о нежити, но вовремя осекла себя. — …Низших Темных. Но укусы и инициация остаются серой зоной, которая никак не регулируется. Процитирую нынешние формулировки: “Всякий Темный, нуждающийся для существования своего…”       Читая теперь со своей бумажки старую ересь о том, почему давать Тьме убивать людей безнаказанно можно и даже здорово, Пермь пошла мыслями по Великим дальше.       Тверь. Демон во плоти.       В отличие от Владимира, к ее имени не добавляли “Великая”; Ане нравилось думать, что это потому, что, пусть силы ей и было не занимать, она была слишком бесчестна и жестока, чтобы этот титул заслужить.       Во времена до договора, до лицензий, она выпила столько людей до дна, что их кровь, будь она вылита в бескрайний Байкал, навсегда окрасила бы его печальным, зловещим красным туманом, который убил бы там все живое. Даже если кто-то бы и помнил еще, какой она была на вид, то это было бы бесполезно; ее маскировке позавидовал бы любой суккуб. Говорят, она была в своем истинном облике златовласой русской красавицей; может, этим, а, может, и какими-то еще чарами она и очаровала Новгород, который готов был однажды продать всех Темных за одну ее жизнь.       Подумать только.       Светлые почти выиграли тогда, триста лет назад, изловив Тверь и выбив из Новгорода весточку о том, что он готов на все ради ее возвращения.       Если бы он только не передал свои полномочия Петербургу…       Любовь Темного была страшна. Если последнему Светлому всегда хватило бы чести пожертвовать собой и тем, что дорого, ради общего блага, то Темный готов был предавать чужих и своих, и сжечь мир в клочья, лишь бы эгоистично вцепиться за свое, маленькое и неважное счастье, и стоять на осколках разрушенного мира вместе с ним.       Зачем вообще такое счастье, если никого не останется?       Словно слыша ее мысли — а, может, и слыша, великому ее смешная защита наверняка, как картон, — Новгород, взгляд на которого она нечаянно опустила, посмотрел ей прямо в глаза, почти гипнотизируя своим взглядом. Скрывать Перми было нечего, она все, что делала в жизни, делала искренне, и ненавидела тоже; но взгляд все же отвела, не выдержав и нескольких секунд.       Новгород. Нет, не так.       Великий Новгород. Как его называли, благоговея, Темные всех времен, Господин Великий Новгород.       Не нежить, не оборотень; Ане не за что было зацепиться. Просто очень древний, очень сильный Темный маг, заполнявший каждую комнату, в какой бы не находился, своим присутствием, забирая все взгляды на себя.       Широкие плечи, сильные руки, и вид, что не знающему мог показаться видом добренького, веселого и смешного дедушки; но посмотри через Сумрак, и увидишь за километры мрак, который окружал его бесконечной холодной вязью. Только так Пермь, на самом деле, и узнала его утром; иначе подумала бы, что он просто один из новеньких, кто был инициирован почти стариком.       Стоявший на страже Темных дольше всех, кто когда-либо стоял на посту главы; выдержавший столько покушений и от Светлых, и от своих же, что рассказы о них путались, и никто уже не знал, где истина. Имевший, не смотря на свою Тьму, принципы, и дававший своим подчиненным выбирать самим, когда дело касалось важных решений; неожиданная справедливость, пусть и решались самые спорные вопросы побоищами до рассвета и сбрасыванием слабейших в Волхов.       Даже Дневной дозор не знал, где он живет; это был не Владимир, за ним, а, тем более, за Тверью, обязательно пришли бы. Он появлялся сам, накликая беду.       Что же за беда ждала их теперь?..       — Анна Петровна, Вы читаете этот абзац в третий раз, — подсказал Петербург, и Камская, выпав, наконец, из захвативших ее от первой встречи с настоящим Великим мыслей, положила бумаги с текстом поправок на стол.       — В общем, нынешние положения никак не регулируют процесс укусов и инициации Темными своих жертв. Я считаю, что ситуация, произошедшая месяц назад, показала низшим Темным, что им ничего не будет за то, если они будут выискивать неинициированных еще Иных и кусать их, даже если изначально они были предрасположены к Свету.       — Ситуация, произошедшая месяц назад? — уточнил Новгород, которого, нажется, еще не успели ввести в курс дела.       — Анна Петровна, Вы обвиняете меня в том, что Данила Михайлович Московский был инициирован не добровольно, а моим укусом? — спросил Петербург, складывая руки в замок и глядя Перми теперь в глаза.       Та сглотнула, посмотрев в его, обычно скрытые за очками, красноватые безжизненные омуты. Иногда из-за его спокойствия и тех очков было легко забыть, что и он — нежить.       — Московский не может быть Темным, — сказала она уверенно. — И, да — я выражу мнение многих, если скажу, что Свет думает, что Вы, дождавшись отъезда Москвы, укусили его, сделав Темным.       Воцарилось молчание.       Его довольно быстро прервал хохот Великого Новгорода; никто, впрочем, его веселья не разделял.       — Московский? Темный? Ну наконец-то, рано или поздно этот порочный круг должен был порваться, — от смеха он даже закашлялся, прижимая к содрогающемуся животу ладонь. — А я говорил, Мишутка, что ты не можешь просто бесконечно ждать, пока они будут в наилучшем расположении духа, чтобы инициировать их в Светлых; в конце концов и ты не можешь уследить за каждым самостоятельно. Судьбу не обманешь…       — Михаил Юрьевич, — без капли смеха прорезал воздух голос Петербурга. — Это серьезное обвинение. Вы присоединяетесь к нему?       Москва, наконец, переставший пытаться пригвоздить Новгород с месту одним своим взглядом, перевел его на Романова и вздрогнул едва заметно, посмотрев в серо-красные глаза; кашлянув в кулак, чтобы голос не оказался сиплым, он ответил:       — Я не могу игнорировать растущее беспокойство своих товарищей, — отвел он глаза.       Взгляд Петербурга потемнел, и он сложил на груди руки.       — То есть предводитель сил Света даже не может определить, видел он перед своими глазами новообращенного вампира, когда выгонял, или простого Темного Иного? — от новой волны хохота Новгород запрокинул голову. — Или тебе так не хочется признавать, что они не правы, и ты сознательно скроешь, что прекрасно знаешь, что никто твоего отпрыска не кусал?       — Святогор Рюрикович, при всем уважении, — не выдержал Москва. — Вы вообще не должны были присутствовать на этом совещании; Вы даже не часть Дневного дозора!       — С сегодняшнего дня — часть, — подал голос Романов. — Если Святогор Рюрикович, конечно, не против.       — Что угодно, пока это заткнет Московского, — отмахнулся Великий Новгород. — И вообще, как Вы, Светлые, вообще приветствуете главу Тьмы? Совсем разучились гостеприимству?       Он едва взмахнул кистью своей руки, и шторы за спиной Москвы рухнули, закрывая теперь кабинет от солнечного света из окна; свет, ярко светивший, несмотря на то, что был день, из ламп наверху, тоже стал слабее, и теперь в переговорной стало по-вечернему темновато. Романов, до этого напряженный в плечах и сидящий неестественно ровно, выдохнул, теперь опирая спину на спинку стула; движение почти не заметное, если не наблюдать в тот момент за ним пристально.       — Вот так-то. И только попробуйте еще раз дать ему билет на утренний поезд, — бросил раздраженно Новгород. — То, что Петербург достаточно силен, чтобы не обращать на такие мелочи особого внимания, не значит, что ими надо так явно пренебрегать. Однажды это его доканает, и он тут все к чертям разнесет; вам, светлячки, следовало бы быть благодарными за его спокойствие.       И снова воцарилось молчание, потому что Светлым было нечего, в принципе, сказать.       Да, пренебрегали.       Когда просто забывали, когда — специально, подчеркнуть свое недовольство Темными в последнее время.       — Как я и говорила, — продолжила, когда стало понятно, что главы закончили, Камская. — Я считаю, что происходящее сейчас вынуждает нас внести новую поправку; поправку о том, как и в каком объеме Темные могут инициировать новонайденных Иных. Считаю необходимым выдавать на такое отдельные лицензии, вроде тех, что сейчас есть на охоту для вампиров.       — Вот как… — протянул Петербург. — В таком случае, на инициации Светлых мы будем выдавать лицензии тоже?       — Зачем? — не была готова к такому вопросу Пермь.       — Ну, как же, — развел руками Петербург. — Если Вы хотите контролировать пополнение наших рядов, согласно договору, для сохранения баланса нам следует поступать аналогично.       Аня рвано вздохнула, успокаивая, как могла, снова подступающий к горлу, чтобы вырваться потоком оскорблений, гнев.       Сегодня — несколько часов назад, — она еле обезвредила новообращенную вампиршу, выпившую до дна без лицензии человеческую девочку и едва не растерзавшую одного из москвят. Оборотни и вампиры, находя Иных в соседних своим городам, так часто обращали их в себе подобных, что в старые времена это стало почти эпидемией; но хуже всего было то, что после этого обращения из них пропадало все то человеческое, что оставалось нормальных Иных даже после инициации.       Обращение оборотнем превращало в животное, которое не могло контролировать свои превращения в определенную фазу луны; даже взгляд у таких был звериным, блестящим, опасным и голодным.       Обращение вампиром буквально было убийством и насильным запихиванием уцелевшей части души обратно, в уже мертвое тело.       Сравнивать это с инициацией в Светлого, которая обычно была просто разговором и первым входом с обращаемым в Сумрак, за руку — кощунство и подмена понятий.       — Это не одно и то же, Петербург. В Свет ведут спокойно — во Тьму же часто путь насильственный, — наконец, подобрала она слова такие, чтобы не быть убиенной, едва выйдет из здания. — Низшие Темные потенциально убийцы; об убийцах-Светлых я как-то, прошу прощения, не слышала. Кроме самообороны и защиты людей, естественно       “Если Вы не можете сдержать себя от наших шей, это не значит, что и мы должны докладываться” — повисло в воздухе то, что она хотела сказать на самом деле.       — Тогда, пожалуй, как “потенциальный убийца” я Вас и покину, — ответил резче обычного Петербург, вставая со своего стула и игнорируя жалобный скрип ножек последнего по полу. — Пока вы не показали мне ни одного настоящего случая; цифры потерь Светлых могут говорить не о повышении уровня преступности, а о неподготовленности ваших кадров. Я уже говорил, что готов ко всяческому содействию в контроле над низшими; но в последнее время они едва доходят до моих рук и трибунала, и опросить мне некого.       — Примеры? Без проблем! — выступила вперед Пермь. — Да я только сегодня утром одну такую поймала, все лицо расцарапала! Прямо перед этим самым собранием, не переодевалась еще даже!       — Тихо! — шикнул ей Москва, но было поздно.       Петербург сдвинул брови и медленно сел обратно, на свое место.       — Анна Петровна, я правильно понимаю, что Вы, вне дозора, без опасности для собственной жизни, в день, выделенный Вам для прибытия сюда и доклада, а не оперативной работы, — Романов говорил с расстановкой, надавливая в нужных местах, как делал всегда, когда подлавливал Светлых на превышении полномочий. — Вы в боевой форме совершили нападение на новообращенную Темную, не сообщив об этом Дневному дозору?       Анины глаза забегали; сболтнула лишнего.       — Анна Петровна, почему не доложено?.. — тяжело вздохнув, спросил Москва.       — Я спасала Вашего почти убитого сегодня утром сына, Михаил Юрьевич! — воскликнула она. — Я была в своем праве.       — Которого из?       — Я… — перед Аниными глазами пронесся с десяток имен и лиц, но она совершенно не могла вспомнить не то, что имя сегодняшнего москвенка, но и то, знала ли она его вообще когда-то. — Я не знаю. Маленького еще. Но довез нас и вампиршу потом Домодедово.       — Так вот давайте их для опроса и позовем, — нащупал возможный выход из ситуации Москва. — Привести обоих.       Дежурный москвенок за его плечом молнией пронесся к двери, спеша выполнить поручение.       Камская, решив не закапывать себя глубже, скрестила на груди руки, опустив взгляд и держа теперь свой язык за зубами. У нее и так было и так полно проблем с Дневным дозором; три раза ее, предотвращавшую грядущее преступление или почуявшую вот-вот превратящегося оборотня, ловили за руку. Однажды — прямо над телом вампира, убитого во время начала безлицензионной охоты.       Помимо этого, она была за еще семью их висяками; семеро тощих, черноволосых кровопийц Урала “бесследно исчезли” за последние десять лет.       И, конечно, она была совершенно не при чем.       Да, те, с кем она расправлялась, часто не успевали еще совершить своего преступления. Но несомненно совершили бы, останься она в стороне.       Прошлые три раза Московскому удавалось отмазать ее, бог знает, каким образом. Но в этот…       Она быстро глянула на двух глав. Петербург смотрел на Москву, кажется, даже не мигая; Михаил же Юрьевич сидел, не смотря ему в глаза в ответ, он изучал что-то на стареньком мониторе своего компьютера. По форме быстро стало понятно, что это ведомость вернувшихся сегодня с заданий младших москвят — и напротив каждого, без исключений, значилось веселое зеленое “не ранен, жив”.       Курсор завис над изменением одного из полей.       Он снова готовился подделать отчет, чтобы ее защитить. Оставались показания вампирши, которая скажет, кто был тот москвенок, подделанная медкарта — и Аня будет снова свободна, незапятнанная разбирательством и отстранением.       То, как Москва защищал своих подчиненных, даже провинившихся, вызывало уважение и безграничную благодарность. Кто знает, сколько Светлых вообще осталось бы, следуй они договору добуквенно.       — Их нет, — ворвался обратно в комнату выбегавший москвенок.       Все встрепенулись; старший Московский поднял голову.       — То есть, как это, нет? — переспросил Москва.       — Домодедово нигде нет, хотя его смена еще не кончилась. Запись о вампирше, поступившей с тяжелыми травмами от когтей по всему лицу и телу, есть, а самой ее, или подписи, за что ее взяли, нет, — помедлив с секунду, москвенок добавил без задней мысли. — И я проверил; никто из наших сегодня не был ранен, когда вернулся; все были благополучно осмотрены и отпущены по домам.       — Вот, значит, как, Михаил Юрьевич, — уверенным голосом, зная, что одержал верх, сказал Петербург, возвращаясь взглядом к Москве. — Арестованная без указанной причины Темная, которую, даже по Вашим же данным, расцарапал кто-то когтями — а в Ваших рядах всего один зарегистрированный маг-перевертыш, с большой историей такого рода нарушений, и сейчас она перед нами, — и ее история уже не может быть правдой, потому что никто из Светлых патрульных сегодня не пострадал. Верно я излагаю?       — Да я… — начала было Камская, но была пресечена поднятой рукой Москвы, указывавшего ей помолчать. — Михаил Юрьевич, я спасла Вам сына и поймала вампиршу, за плечами которой, как минимум, один труп!..       — Чей? Предъявить можете? Видели убийство своими глазами, расследование провели? — снова начал задавать вопросы, давя, Петербург.       — Чей я не знаю, девочки какой-то; обнаружил ее… — она снова замялась, так и не вспомнив имени.       — …Тот, не знаете, кто. Все ясно, — отвернулся от нее Петербург. — Михаил Юрьевич, я требую немедленного отстранения Анны Петровны от оперативной работы до выяснения всех обстоятельств.       Пермь с надеждой посмотрела на Московского, надеясь, что в рукаве у него, как и всегда, окажется очередной туз; но нет. Оперев голову на ладони, как делают те, кто понимают, что загнаны в угол, он потер глаза и устало сказал.       — Анна Петровна, Вы отстраняетесь от оперативной работы в Ночном дозоре до выяснения всех обстоятельств Дневным.       А Дневной затянет ее дело на года. Это понимали все присутствующие.       Понимал и чертов Романов, посмотревший на нее с легкой неприязнью и, наконец, вставший со своего места, чтобы уйти окончательно, с победой.       Чертыхнувшись про себя, Пермь пошла к двери быстрыми шагами, чтобы его опередить. Хотя бы в этом. Хоть так показать свое презрение.       Но и этого ей не дали сделать с честью.       — Ничего личного, Анна Петровна, — сказал он негромко, когда она поравнялась с ним; для других его голос утонул в скрипе отодвигаемых стульев и начинающихся беседах. — Договор есть договор.       — Я защищала и буду защищать жизни людей, написано это в договоре, или нет, — огрызнулась она, пытаясь пройти дальше.       Легкое касание к плечу — и ее тело оцепенело, теперь не желая слушаться ее команд.       Кажется, этого даже никто не заметил; все вокруг продолжали собираться и уходить, проходя мимо и совершенно не замечая, что ее поднятая нога так и не коснулась земли. Вены залил липкий, черный, холодный страх. Впервые в жизни она не могла сказать, что уверена хоть в чем-то — даже в том, что делала все правильно.       Нет. Это просто было вампирское наваждение. Сейчас Москва увидит, и остановит это безумие.       Именно в этот момент и глава Светлых так же прошел мимо, так и не оборачиваясь на Петербург, хотя обычно они двое всегда оставались после таких внеочередных совещаний, чтобы прийти-таки к компромиссу.       С его выходом из переговорной температура для Ани упала еще на пару градусов, а думать ни о чем, кроме как о тонких, цепких пальцах на плече, не получалось.       — Нехорошо убивать тех, кто еще не успел совершить преступлений, из страха и личных обид, Анна Петровна, — казалось, его голос лился ей, подобно вампирскому Зову, прямо в мозг; быть может, так и было. — Я вижу кровь каждого из последних десяти Ваших жертв, и, дело далеко не всегда было просто в защите людей, я прав?       Заткнитесь.       Даже Вы не посмеете залезть в голову к Светлому в самом сердце штаба Ночного дозора.       — Вам не кажется, что руководствоваться личными мотивами в Вашей работе нехорошо, Анна Петровна?       Закрыть мысли. Запереть на замок.       — Забавно, что последнюю сотню лет на всем Урале, — продолжил обволакивать ее, делая почти безвольной, его голос в голове. — Осталось лишь двое вампиров, имеющих худощавое телосложение, черные волосы, и…       — Хорош, Сашенька. Сломаешь же девчушку; рано ей еще, — услышала приглушенно, как сквозь плотное одеяло, Пермь.       Касание к ее плечу пропало, наваждение прекратилось; она едва не упала, в последний момент схватившись за спинку стула, и сильно втянула ноздрями воздух.       Все же, было слишком опасно дерзить главе целого Дневного дозора. Он, видимо, паинькой все это время только прикидывался.       — Счастливого отпуска, Анна Петровна, — попрощался, кивнув ей, словно ничего не было, Романов, и быстро покинул помещение.       Похлопав свои карманы и едва заметно приподняв брови, за ним вышел и Новгород.       И она осталась одна.       Неспособная более защищать теперь людей и сражаться за Свет, выдирать из лап смерти своих товарищей и предотвращать преступления на их заре.       Без дома — дом был разворочен оборотнями, и противостоять теперь она им просто так, без разрешения, не сможет.       Одна-одинёшенька.       Дрожащие пальцы сами набрали, не глядя, выученный наизусть десятилетие назад номер; ответ не заставил себя долго ждать.       — Мне нужна помощь, — всхлипнула она. — Я поживу у тебя, Дружок?

***

      В Петербург возвращались молча. Молчание это не было неприятным; только сулило неизбежный, тяжелый разговор, едва они доберутся до “дома”.       Конечно, он перегнул. Святогор отчитает его за такую небрежность, несдержанность, и устрашение Светлой в самом конце; Саша не сдержался. Такую возможность, как сегодня, он упустить не мог.       Пермь специализировалась на убийстве особенно опасных вампиров, и говорила громче и ярче всех, когда речь шла об ограничении их прав. Ее смелость, сила и ловкость, действительно, спасли страну от десятков неуправляемых, голодных монстров, не боявшихся ни Договора, ни неодобрения от высшего — остановить их, помимо Камской, могли, наверное, только главы, и пара сильнейших Иных с обеих сторон. Получая такое задание и лицензию на развоплощение, она всегда выезжала незамедлительно и сражалась, не зная усталости и боли, пока не обращала преступника в пыль.       И это было хорошо — даже главе Темных не нужны были неконтролируемые шляющиеся по центрам городов вампиры и оборотни, а устранять их самому было бы как-то противоестественно. Хорошо было, пока такие психопаты, не дрожащие жизнью даже после своей смерти, не извелись, и ей стало некуда выплескивать этот гнев.       И тогда на Урале стали “бесследно” пропадать вампиры. Или “случайно” погибать.       Один за одним, они оказывались либо законопослушными, но совершившими совсем небольшие нарушения незадолго до своей “пропажи”, либо совсем новичками, которым никто ничего не объяснил, и действовали они по инстинктам.       Согласно поправкам к договору, о таких следовало докладывать Темным, и их забирали, чтобы все объяснить и поставить регистрационную метку.       На Урале, примерно лет семьдесят-восемьдесят назад, такие — особенно, если были черноволосыми, — стали вырождаться, никогда не доезжая до штаба Дневного дозора.       “Они угрожали жизни моего сотрудника”, — говорил Миша, в очередной раз отмахиваясь от него. “Это была его же неосторожность”, — выкидывал он очередное дело в свое мусорное ведро.       “Одним больше, одним меньше; Вас же дергать реже будем, дорогой Александр Петрович”.       И “дорогой Александр Петрович” молчал, пока ряды вампиров медленно, но верно, сокращались по самым разным причинам. Излишне рьяные в попытках обличить и устранить очередную нежить Светлые были основной причиной того, что количество вампиров сократилось до своего минимума с момента заключения договора, когда Ночной дозор убивал их целенаправленно и без каких-либо ограничений.       Сегодня Романов добился, чтобы одну из таких “рьяных” отстранили, и поправка, по которой новых вампиров больше и не появлялось бы без разрешения Светлых — то есть, вообще никогда, — не была принята.       Но Святогор доволен не был; видимо, Саша передавил.       Когда они оказались уже на подходе к зданию Дневного дозора, сойдя с вечернего сапсана — в котором Новгород легкой манипуляцией выбил им закрытое от остальных купе-переговорную и первым делом затемнил там окна и выключил свет, за что ему спасибо, — Романов уже устал от этой недосказанности и спросил, немного нервничая:       — Святогор Рюрикович, я передавил, да?       Тот присвистнул и посмотрел на него сочувствующим взглядом — совсем не таким, какой ожидал Петербург.       — Если это ты называешь “передавил”, то боюсь представить, как ты назвал бы, когда я превратил твоего Московского в язычок моего вечевого колокола; выбирался он из этого заклятия, наверное, ночей пять, — пригладил Новгород свои одеяния, и, вспомнив, кажется, о чем-то, распахнул свою вязаную кофту, и полез во внутренний карман. — Бояться тебе нужно совсем не моих нотаций, сынок. Совсем не моих…       С этими словами он достал небольшой черный комок; в потемках Романов сперва и не понял совсем, что это было. Понял он лишь когда комок этот развернул свои крылья и зыркнул на него алым глазом, прежде чем взмахнуть ими и взмыть в воздух, скрываясь в открывшимся, как по-волшебству, окне Сашиного кабинета.       У собранного и величественного обычно главы сил Тьмы задрожали ноги.       — Я туда не пойду, — заявил он, останавливаясь. — Святогор Рюрикович, я не готов!       — Пойдешь, пойдешь, — похлопал его по спине Новгород, подталкивая идти вперед, на верную смерть. — Бежать некуда; она везде найдет.       И это было правдой. Убегать и прятаться от того, кто был теперь в его, Сашином, кабинете, было бесполезно.       Петербург хрипло поздоровался с охраной, нашел в себе силы выпрямить спину и пройти сквозь редких Темных в своем офисе с поднятой головой, словно бы совсем и не идет на эшафот. От вопросов он отмахивался, говоря, что ответит позже; смотрел он только на дверь своего кабинета, за которой его ждала сама Смерть, собственной персоной.       Он положил руку на ручку двери, повернул свой ключ, попав им в скважину только с третьего раза; Святогор мрачно усмехнулся, но ничего не сказал.       Была ни была.       Саша зашел в свой кабинет с закрытыми глазами, пропустил Новгород, и сразу запер дверь обратно.       — Сашенька, милый мой, — по-матерински теплый голос поприветствовал его, но он не обернулся, убирая ключ в карман. — Столько лет прошло, а ты все тот же маленький, вежливый мальчик.       — Здравствуйте, Василиса Ярославовна.       Он набрался храбрости и обернулся; на его кресле вальяжно, закинув на стол ноги и допивая последнюю Сашину бутылку донорской крови, сидела самая разыскиваемая Светлыми преступница тысячелетия.       Не в своем обличии, правда. Прикинувшись какой-то низенькой молоденькой девушкой-вампиршей с короткой черной стрижкой и рваными ранами от когтей по всему лицу.       Понятно теперь, почему Пермь так злилась. Тоже худенькая и черноволосая на вид; таких она никогда не оставляла в покое.       — Не пойму, что ты находишь в Московском, Сашенька; попробовала вот сегодня одного, вкус вспомнить, — облизала она, даже не пытаясь скрыть свои клыки, окровавленные пальцы, и поморщилась. — Они же совершенно невкусные, даже люди-москвичи повкуснее будут… Хотя, может, в этот раз мне просто попался несвежий.       — Кто? — упавшим голосом спросил Петербург.       Она уже убила кого-то из Ночного дозора, едва появившись впервые за три сотни лет.       Еще и Московского.       — Разве это важно? — удостоила его, наконец, взглядом Тверь, принимая свой истинный облик.       Ее золотые волосы, благородно контрастировавшие с бледной кожей, обрамили ее лицо, сами по себе заплетаясь за ее спиной в длинную косу. Глаза стали такими ярко-красными, какими не были, пожалуй, ни у кого, кроме нее; она была сыта, но все равно в любой момент могла сорваться с места и, если пожелает, выпить кровь ещё у половины города.       Перед ней даже самому гордому хотелось встать на колени и приклонить голову, прося пощадить; Петербург ограничился лишь низким поклоном, заведя, словно был дворецким, а не хозяином этого кабинета, согнутую руку за спину.       — Что важно, Сашенька, — все так же продолжила сидеть на его месте она. — Так это то, что я услышала там, на вашем маленьком сборище.       — Я знаю, Василиса Ярославовна. Простите, — признал свою ошибку Романов, не теряя ни минуты. — Я должен поддерживать мир со Светлыми, во что бы то ни стало, и мне не следовало быть с ними таким резким. Это случилось лишь сегодня; обычно я куда более осторожен.       Тверь нахмурила брови, расставаясь теперь со своим бодрым до этого выражением лица.       — Что мы говорили тебе, милый, когда покидали эти края?       Новгород подошел к жене, очарованно смотря на нее и не смея оторвать своих глаз. Она действительно была прекрасна; Петербург не мог его винить.       Как и понять, как Святогор мог совсем не бояться ее.       — Святогор Рюрикович наказал мне заботиться о благополучии Темных, которых он мне вверил, передав управление, — Александр помнил эти слова так, словно услышал их вчера; они вели его все эти годы. — А Вы, Василиса Ярославовна, указали мне закончить все войны со Светлыми. Я заключил договор и поддерживаю его, чего бы мне это ни стоило; мы больше не воюем.       — И ты понял все кверх ногами.       Дыхание Романова перехватило.       — Все войны должны были закончится, потому что тебе нужно было сделать так, чтобы победила Тьма.       Она встала с Сашиного кресла эффектным, невозможным для обычного человека прыжком, и направилась прямо к нему.       — Эти вежливые ужимки, эта напускная слабость, — она бесцеремонно взяла его за губу и потянула ее вверх, недовольно цокая языком. — Это, что, подпиленные клыки?!       — Василиса Яр… — начал было объясняться снова Романов.       — Что, хочешь понравиться им? Думаешь, что если сделаешь из себя безобидную плюшевую игрушку, то перебьешь все зло, которого на нашей стороне в избытке, и они, так уж и быть, перестанут нас убивать, и зауважают? Опомнись, — заметив снятые утром с Саши Святогором очки, она одним взглядом обратила их в пепел, переводя потом тот же пылающий взгляд обратно на Романова, которого все еще с силой держала за челюсть. — Суть Тьмы — свобода, а ты загнал всех, кто тебе подчинен, в загон, и отдал ключ от него тем, кто вас ненавидит. Почему враг решает, когда Темным охотиться, и на кого? Почему ставит штампы, способные за секунду убить даже тебя? Как ты мог на это согласиться?!       Собственная регистрационная метка под рубашкой загорелась огнем.       — В погоне за сохранением мира ты потерял момент, когда игра перестала стоить свеч, и стал менять себя, чтобы подходить миру, а не мир, чтобы он подходил тебе, — отпустила, наконец, его подбородок Тверь. — Договор был хорошей идеей, но своими к нему поправками Свет начал вить из тебя веревки. И я прекрасно знаю, что затмевает пеленой твой взор.       Она еще раз посмотрела на Новгород, все еще смотрящий на нее с восхищением, и подошла к нему, прижимая щеку к его груди. Тот погладил ее по волосам, и черты ее лица расслабились, отпуская гнев, вскруживший ей голову до этого.       — Влюбленный Темный — беззащитный Темный, — сказала она уже куда спокойнее, из-за чего ее слова, казалось, имели еще больший вес.       Лукавить перед ними двумя было бесполезно; они видели его насквозь. Они видели насквозь любого, кого только хотели, и неважно, что с Сашей Новгород не виделся восемьдесят лет, а Тверь - больше двухсот.       — Ты не убьешь его, пока любишь. Не сможешь, — сказала Тверь, не называя имени, но совершенно очевидно имея в виду главу сил Света. — Но знай, что даже если он любит в ответ тебя, а не этот безобидный фасад, который ты на себя напялил последние столетия, то выберет он все равно Свет, а не тебя. Всегда.       — Василиса Ярославовна, я думаю, Вы устали с дороги, — слова вырывались сами, за что Саша чувствовал перед своим организмом огромную благодарность. — Вам нужно идти.       — Если ты не сможешь вырвать из него уважение к себе и Темным, — продолжила она, проигнорировав выпроваживание начисто. — То я вырву из его глотки последний вздох, даже если это будет последним, что я сделаю. Уяснил?       — Уяснил, — сглотнул Саша, устремляя взгляд в пол. — Прошу прощения, что понял Вас тогда неверно.       Одно извинение за трехсотлетнюю ошибку.       Чего оно стоило?       — Я буду следить, — сказала Тверь, подойдя к Саше снова. — И знаю, что у тебя есть силы справиться, даже если все это время ты был на… Исключительно Московской диете. Ты умный мальчик. Докажи, что мы не ошиблись, выбрав тебя.       Она подняла руку, и Романов сжался, почти ожидав удара; но она лишь пригладила его вихры, поправила воротник, и обратилась летучей мышью, вылетев обратно, в окно, и скрывшись в ночи.       Александр выдохнул, на негнущихся ногах подходя к своему месту и опускаясь в кресло так, как опускались дряхлые старики; медленно, сжав ладонью край столешницы, чтобы ненароком не упасть.       Могло быть хуже.       — Это она так о тебе беспокоится. Не стращайся так, — махнул рукой куда-то ей вслед Новгород, мечтательно смотря за окно, но потом добавил, уже смотря на него. — Но, если серьезно, Сашка; действительно, запустил ты ситуацию. Свергнут тебя, коли так продолжится; позабыл ты о тех, кто стоит у подножия твоего трона, и не уйдешь ты целым, прямо, как однофамилец твой век назад.       — А как же слова о невмешательстве в ход истории, Святогор Рюрикович? Что будете просто наблюдать, ничего не советуя? — спросил слабым голосом Петербург.       — Да кабы сверг тебя кто, Светлые тут же бы захватили здесь все, как пить дать; никого хитрее и смышленее тебя во Тьме не рождалось со времен моей Василисоньки. И ни нежити б не стало, ни зверья всякого, никого; а всякая тварь, Сашенька, для чего-то, да нужна. Из Светлых один только Владимир, здоровья ему, понять смог, что безо Тьмы и в Свете смысла нет, не может без одного другое; да кто ж его послушал. Благо им абсолютное, понимаешь, подавай, а сами-то некоторые похуже последних низших убивают, едва оправдание найдут, тьфу ты…       Александр слушал во все уши, боясь теперь понять что-то не так, или пропустить.       — Так что Вы хотите, чтобы я сделал, Святогор Рюрикович? — спросил он отчаянно. — Развязал новую войну? Порвал договор? Дайте мне совет!       — Делай то, что считаешь правильным, Сашенька. Ты теперь здесь главный, — похлопал его по плечу Новгород, не утруждая себя ответом. — До встречи.       — Святогор Рюрикович!       Саша обернулся на окно, но было уже слишком поздно; Великий Новгород бесследно исчез. Окно захлопнулось само собой, в последний раз подтверждая, что Великие его действительно посещали.       Слишком много всего.       Он повернул не туда, будучи главой Темных, и понятия не имел, куда…       Он в шаге от свержения…       “Даже если он любит в ответ тебя, а не твой безобидный фасад”...

Ты ⲅⲟⲗⲟⲇⲉⲏ..

ЌҏöᏰᢸ

ਮɣҗዘ০ kρ০Ᏸu.

      Миша. Нужно к Мише, завтра же.       Там они и поговорят, и решат все лучшим для обеих сторон образом; как делали всегда и как прекратили кровопролитие однажды, далеко в прошлом.       Это казалось наиболее правильным.

***

      В окно крупными каплями бил дождь.       Его стук был для сидевшего в квартире звонкой барабанной дробью, нагнетающей и так невеселый конец дня.       Он приполз домой, разбитый и уставший; быть единственным оперативником Ночного дозора на весь свой федеральный округ было непросто, особенно — сейчас, когда самое дно Тьмы всколыхнулось и решило, что, раз один отпрыск Московского стал Темным, то теперь можно и кусать, кого попало, и убивать под каждым углом.       Тьме было плевать на нехватку Светлых кадров.       Тьма смеялась над ним, гоняя, как котенок — клубок.       Стук дождя о стекло усиливался; Светлый за столом упорно его игнорировал.       В его руках был телефон, в нем — новость об отстранении Перми. Она была единственной, кто приезжал помогать ему с вампирами в личное время, не задавая вопросов и просто бросаясь в бой. Ей тоже нравилось расправляться с Тьмой, он знал — и Тьма догнала ее сегодня, лишив возможности помогать.       Черт возьми.       Кулаки сжимались, понимая, скольких еще Иных и людей потеряет его край от того, что он не мог разорваться и быть везде сразу.       Растерзанные в клочья, в мясо, села посреди бескрайних лесов.       Обглоданные стаей оборотней, которых к его приходу и след простыл, человеческие кости.       Несколько тел, из которых выпили всю кровь и оставили посреди площади, не стесняясь и не боясь настолько, что не потрудились даже спрятать.       Выписанное безэмоциональной Тюменью, заметившей, как он тащит единственного пойманного за день немеченного вампира за шиворот посреди ночи, предупреждение. Черт бы побрал вездесущий Дневной дозор.       Он устал.       Темных, хотя бы низших, следовало просто извести полностью. Москва так и планировал в начале восемнадцатого века.       Это спасло бы такое количество жизней, что стоило любого шатания баланса в сторону Тьмы на любое время. Это было бы правильно. Но не же, нельзя теперь, без суда и следствия — договор.       Стук в стекло стало невозможно игнорировать, и, встав со своего места, Светлый подошел к окну, распахивая его так сильно, что зазвенели стекла.       — Я же сказал, не приходи сюда!       — Ну милый… — зазвучал тягучий, наглый голос. — Я не могу перестать думать о тебе.       — Прочь! — применил хозяин квартиры всю свою выдержку, чтобы сопротивляться чарам суккуба, и прогнать его так, чтобы тот не посмел возвращаться. — Я доложу о тебе Дневному!       — Но я же не совершаю ничего противоправного; только предлагаю немного приятного времяпровождения, — по-детски, от чего стало еще противнее, прижал палец к губам красноволосый инкуб. — Всего одна ночь, сладкий мой; я так скучаю по твоей силе…       — Это не одна ночь! Это никогда, блять, не одна ночь! — воскликнул Светлый. — Ты забираешь столько энергии, что я потом неделю не могу работать; скажи честно, ты так пытаешься помочь своим?       — Свои, чужие… — скучающе провел пальцем по внешней стороны стекла инкуб. — Мне плевать. Я люблю тебя.       — Смешные слова из твоего грязного рта, шлюха, — выплюнул Светлый.       Если инкуб не любил его, это звучало отвратительно и сквозило слишком уж очевидной фальшью.       Если действительно любил… еще хуже.       — Ну пожалуйста… — взмолился он, прижимаясь теперь к окну извне совсем пошло.       — Вон, — захлопнул окно Светлый, задирая шторы так, что почти сорвал карниз.       Тьма.       Повсюду тьма.       Повсюду тьма, а у него связанные договором руки.       Еще немного, и он точно не выдержит.