Городской дозор

      Вваливался в квартиру Москва в состоянии совершенно убитом.       Ночной дозор. Логично, что основная часть их работы была по ночам. Темные, прячась по углам и оглядываясь, шептали друг другу со страхом — Москва никогда не спит.       Правдой это не было; в этот раз Михаил мечтал о постели. Он проработал всю прошлую ночь напролет в поле, втайне ото всех, пытаясь напасть на след вампира, кусающего всех неинициированных в ЦФО подряд и свозящих их в столицу, чтобы они убивали. Неинициированных Московских, к счастью — или к сожалению, если вспомнить инициацию последнего из них, — не осталось, зато в Тверской, Владимирской и Ярославской областях — полно. После этого он провел то совещание, где узнал о возвращении Новгорода, так и не выяснил виновника беспредела низших Темных, зато лишился одной из лучших своих оперативниц.       По делу ли? Нет, вообще нет!       Вампирша, о задержании которой говорила Камская, действительно была, пусть по бумагам ее и след простыл; посаженная в клетку, чары на которой давно прохудились, она умудрилась снять их — из чего следовало, что была она далеко не новичком, — и покинуть клетку, не деформируя ее решетки; что значило, что она еще и превращаться умела.       Немного пошатываясь от усталости, Миша, облокотившись лбом о дверь своей квартиры, начал искать по карманам ключи, прикрыв глаза. Мир вокруг немного рябило, пару раз по дороге он, кажется, проваливался в Сумрак — случайно, но, усни он там, вернуться бы живым не смог. Был бы первый за столетие день, когда погибли сразу два Московских; аналитический отдел развлекся бы по полной.       Домодедово был найден мертвым прямо во дворе здания Ночного дозора, у входа в подвалы. Не то, что мертвым — выпитым полностью, средь бела дня.       Вышедший покурить на обеде, через час после собрания, Москва споткнулся об него, когда пошел проверять, была ли Анина вампирша вообще когда-нибудь, или Пермь выдумала ее на ходу.       Он не плакал, не закричал, ничего такого; просто посмотрел через Сумрак, что спасать там нечего, приклонил на пару секунд голову в благодарность за столетия верной службы, и, прикрыв своим пиджаком, позвал дежурного на входе, чтобы осмотрели место, все зафиксировали, и унесли.       Верный боевой товарищ с пятисотлетним стажем, сражавшийся рядом еще во времена до договора, лучший водитель любого транспортного средства — себя Москва, если не вел сам, доверял возить лишь ему или Жуковскому. Прекрасно умел смотреть немного в будущее, вычищать вероятности аварий и пробок, да и, в целом, как собеседник в делах о том, куда Свету следует двигаться, был незаменим из-за своей проницательности.       Ему точно было еще, что сказать. И в философском смысле, и в буквальном. В его крепко сжатом, даже после смерти, кулаке, нашли вырванный из его записной книжки листок с написанным:

“Грядет битва, которая принесет ваше, Светлые, полное уничтожение. И Великие вернутся, и небо упадет наземь; Светлый прольет невинную кр…”

      Слово обрывалось на половине, а от последней буквы к краю листка шла длинная, рваная черта, в конце прорвавшая бумагу. Дежуривший сегодня днем в аналитическом Реутов сказал сразу, что написана она почти в момент смерти — отсюда и такой обрыв.       Выглядело, как пророчество; хотя, быть может, он просто в перерыве, как и всегда, баловался мемуарами или прозой. Москва вертел ее и так, и сяк, но, хоть убей, не смог вспомнить ни одного из старых пророчеств, которое бы так начиналось. “Великие вернутся” напрягло его сильнее всего, после того, как он увидел, что вернулся Новгород; но более ни за что зацепиться было нельзя; только день зря потерял.       Ключ попал в замочную скважину не сразу — Михаил даже думал уже плюнуть на все, и зайти в квартиру через Сумрак, где он, как хозяин, мог просто повернуть ручку двери, но решил, что в его нынешнем состоянии это опасно. Дверь отворилась, и он мрачно заметил, что из-за измотанности даже не почувствовал на себе легкого покалывания защитных чар; квартира приветствовала его пустынностью, духотой и тоскливой тишиной, как приветствовала почти всегда. Он был бы счастлив жить с остальными Московскими в одном здании, да хоть даже и в общежитии, но не мог: прекрасно понимал, какую может навлечь своим присутствием опасность.       В Сумраке его Свет было видно за километры. Он был бы, как маяк. Даже самые низшие из Темных, которым часто было непросто заметить простого оперативника Ночного дозора, чувствовали его, Мишино, приближение даже спиной, даже с полностью закрытыми глазами, за квартал.       Он закрыл за собой защелкой дверь и, сбросив только ботинки, пошел напрямик к спальне. Хотелось спать, и хотелось этого больше, чем чего бы то ни было еще. Надо было, наверное, хотя бы позвонить Саше и извиниться за оболтусов, купивших ему билет не на вечер, а на утро, надо было узнать, кто сегодня на ночь, в конце концов остался главным, если они там все еще это не решили, то рассудить, надо…       Надо, надо, надо…       Хватит.       Завтра. Все — завтра.       Ослабив галстук и расстегнув ремень, он решил, что достаточно разделся для того, чтобы пойти спать. Раскрыв форточку, чтобы было хоть немного свежего воздуха, прямо так, лицом вниз, он рухнул на одеяло, и, приняв, наконец, после полутора суток на ногах, горизонтальное положение, измученно выдохнул, закрывая глаза и почти переставая чувствовать свое тело ниже плеч; там ныло все, что могло ныть.       Перед глазами снова всплыла картинка с лежащим на асфальте, за своей любимой служебной машиной, Домодедово, и Московский поежился, вспоминая серость его кожи и пустой, безжизненный взгляд его мудрых, спокойных глаз.       Чертовы вампиры. Бесконечно берущие, берущие, берущие, и живущие только ради смертей других вокруг них. Одна, совершенно бесславная жизнь такого, стоит так много чужих, что совершенно не оправдывалось; обмен этот был далек от равноценного. Если бы Москва сам был обращен вампиром, то, осознав всю эту нехитрую математику, выбрал бы умереть окончательно как можно быстрее.       Но вампиры на то и были Темными, что считали иначе. Собственная жизнь была им слишком дорога; это читалось во взглядах их мертвых алых глаз каждый раз, когда Московские притаскивали очередного преступника после поимки за горячую руку.       Миша ненавидел этот взгляд.       А сегодня он увидел похожий у Петербурга, забывшего надеть на собрание очки.       Встретившись с ним взглядами днем, Москва даже сперва и не понял, почему вдруг насторожился, готовый вскочить и кого-то задерживать; только с патруля сам, это уже стало у него почти что рефлексом, когда он встречал этот характерный алый оттенок. До него дошло, что опасности нет, лишь когда Саша закрыл глаза, садясь за свое место; опасности не было, вековой “бей и беги” можно было выключать.       Этот внезапный страх от того, что в штабе сил Света был какой-то несанкционированный вампир, перебил для него даже поначалу появление Святогора, давнего неприятеля — настолько эта ситуация выбила Московского из колеи. Прорваться к ним низшие Темные хотели нечасто, но довольно регулярно, пытаясь вызволить из их подвального импровизированного “СИЗО” своих близких и друзей — в прошлый раз такой отправил на больничный добрую половину их совершенно не боевого аналитического отдела и дежурного на охране, вовремя не дотянувшегося до телефона. Развоплотили обоих; и ту, кто хотела сбежать, и того, кто пришел помогать.       Так что к Темным в коридорах Ночного дозора относились с большой настороженностью и полной боеготовностью. Красноватые глаза лидера Дневного дозора были сегодня не к месту ну никак.       Оставалось только надеяться, что больше он о таком забывать не будет; аналитиков после его глаз сегодня отпаивали чаем всю вторую половину дня. Шепотки о том, а не Романов ли выпил Домодедово — а это был не он, Москва узнал бы его след за секунду, — ходили по всему штабу до его ухода, и навряд ли закончатся до следующей недели.       Глубоко вдохнув, Миша повернулся так, чтобы его голова лежала на подушке, и поморщился от попавшего на его лицо луча лунного света, видного даже сквозь закрытые веки.       А ведь и сам он начал потихоньку забывать, кем был Петербург.       Все эти годы в очках почти начисто стерли из памяти то, что, на самом деле, глаза у Саши были серо-красными — чары, которые они когда-то наложили на те очки вместе, просто не давали смотрящему увидеть красноватость их оттенка, оставляя лишь основной цвет. Вне работы по улицам Романов тоже ходил, в основном, в них, а, когда они оставались наедине в помещении, Москва обычно был отвлечен вещами поинтереснее рассматриванием цвета его глаз.       Да, Саша регулярно пил его кровь. Но, в остальном, он был совершенно обычным Иным, и ничего не выдавало в нем принадлежность к низшей касте Темных сил.       Он не убивал. Ну, или, по крайней мере, не по делу и не для питания, последние лет двести с лишним. Даже по работе предпочитал не пачкать руки сам — тех, кто хотел легально подраться и понюхать пороху, в Дневном дозоре испокон веку было в избытке.       Он не охотился. С начала действия поправки про лицензии его имени ни разу не было в одном из запросов на них; был лишь его скользковатый братец.       Его бледная кожа почти не бросалась в глаза. Одет он всегда был хорошо и опрятно, и почти каждый сантиметр его тела покрывался какой-нибудь тканью, кроме рук и лица. Ярких вещей Саша не носил, а на фоне темно-серого кожа его казалась почти даже живой.       Клыки… Если задуматься, Москва давненько не видел у него клыков. Парадоксально, несмотря на остальные характерно вампирские черты в нежити, они вызывали у него не отторжение и не страх, особенно на Петербурге; были очень смешанные чувства, но в них было намешано то, за что Мише всегда было немного стыдно, и потому он ни разу так и не спрашивал напрямую, куда они пропали в последнее десятилетие.       В общем, то, что Саша был вампиром, из памяти почти выветрилось, и сегодняшний день выбил Московского из нормального хода времени совершенно.       А ведь Пермь заметила верно; он не проверил, не был ли Химки укушен. Да и глаза он все время прятал в пол, и пришел в непонятной водолазке, закрывшей, в том числе, и шею; это бы объяснило, как произошел первый в роду Московских Темный, но Петербург точно не поступил бы так.       С другой стороны, месяц назад Миша был уверен, что Петербург и инициировать его сына без его ведома не стал бы.       Все было бы настолько проще, будь Саша обычным Темным магом…       Или, вообще, Светлым — кто знает, кем бы был инициирован этот Романов, если бы, все-таки, дошел до нормальной инициации. Москве нравилось думать, что он тоже встал бы на сторону Света, если бы был выбор, и они шли бы вперед рука об руку, искореняя зло.       Он был спокоен, вежлив, честен и адекватен. Справедлив. Тверд и крепок. Стоял за своих — даже если “своими” оказались худшие из живущих на этой земле.       Он стал бы прекрасным Светлым, если бы не Тверь. Василиса, укусив его когда-то, наверняка сделала это, как последнее свое усилие насолить Москве перед своим исчезновением, смотря в будущее, как она прекрасно это умела, и, смеясь, видя, как ее заклятый враг влюбляется в одного из тех, кого презирал.       Если бы только…       — Если бы только я был живым? — раздался рядом нежный, любимый голос, и Москва распахнул глаза.       У кровати стоял, оперевшись на подоконник, Петербург. Лунный свет запутался нитями в его кудрявых волосах, а выглядел он даже более идеально, чем обычно; точеное лицо, расстегнутая рубашка, закатанные рукава…       Можно было бы подумать, что, действительно, Саша не поехал к себе, остался, и стоит сейчас у Миши дома; но то, что Москве просто снился прекрасный, потрясающий сон, выдавали его глаза.       На них не было очков, но они все равно сияли жизнью, и были серыми-серыми, какими были свинцовые облака в его городе, когда готовились разразиться дождем и громом.       Во снах он всегда был таким вот.       Живым.       Он присел на кровати — тело теперь казалось легким и воздушным, исчезла вся тяжесть и усталость, как всегда бывает во снах, — и завороженно начал смотреть на этот Петербург.       Идеален. Идеален настолько, насколько не бывает идеальным ничто в реальной жизни.       — Тяжелый день? — наклонил голову с сочувствием Романов.       — Сам знаешь, — бросил в ответ Московский.       Саша улыбнулся ему и, облизнув губы, медленно подошел к кровати. За галстук, все еще висевший мятым куском ткани на Мишиной груди, он поднял его на ноги; Москва не сопротивлялся совершенно, чувствуя, как со спины его подхватила по-человечески теплая рука.       — Отвлечься? — с озорством заглянул в его глаза Романов.       — Да, пожалуйста, — выдохнул Миша, и в следующую секунду потерялся в настойчивом поцелуе.       Сашины губы в реальности всегда были аккуратны; он делал все, чтобы нечаянно не прикусить Москве губу и не поцарапать их клыками, если завтра нужно было на работу. Отрывался он по полной, показывая все свои силы и пыл, обычно на его шее и ниже.       В этом же сне Петербург своими неимоверно теплыми, горячими почти, губами, сминал его губы, требовательно раздвигая их своим языком с таким рвением, что Миша сперва даже опешил, теряя все мысли. Саша целовал его отчаянно, прижимая к себе так, словно Московский мог оттолкнуть его или прогнать; наверное, мозг Москвы просто хотел отвлечь его от терзавших сомнений и мыслей и расслабить, и потому подсовывал такую вот красоту.       Миша не собирался отказываться от такого подарка своего разума.       В ответ на прикушенную нижнюю губу он обнял Романова за плечи и ответил, оглаживая его зубы кончиком языка и с досадой понимая, что клыков не было. Эту мысль у него быстро выбило то, как Александр втянул его язык в свой рот, улыбаясь тому, что Москва ему отвечает.       Рука, закопавшаяся до этого в светлые волосы, последний раз оттянула их и мягко пошла ниже, оглаживая чувствительную кожу затылка и, не имея возможности идти дальше из-за ворота рубашки, приласкала челюсть, подбираясь к пуговицам. Московский едва заметил это, увлеченный борьбой их языков и чувствуя, как потихоньку теряет голову.       Понял он, что его рубашка расстегнута теперь наполовину тоже, только тогда, когда Саша оторвался от него, немного безумно и с азартом смотря в его глаза и причмокнув мокрыми теперь губами.       Как проснется, Москва просто обязан был позвонить настоящему Петербургу; давненько тот не приходил перекусить.       — Вкусный, — облизулся Романов, хотя даже еще не начинал пить его кровь. — Недаром великий, силы, хоть отбавляй…       Миша не успел обдумать услышанное; Петербург, грубо, почти больно спустив верхнюю часть его рубашки так, чтобы оголились плечи, прильнул теперь к его ключицам, захватывая губами сразу большой участок кожи и присасываясь к нему, будто был пиявкой. Было даже больновато; неужели такой голодный?       Хотя, это был сон. Может, тут Мишин разум просто решил собрать все его желания?       Саша оставил засос и на соседней его ключице, затем — на плече; с каждым новым Московский как будто немного слабел. Последний вышел столь неприятным от укуса в конце — причем укуса не как обычно, клыками, а всеми зубами сразу, — что Москва зашипел и попытался Романова мягко оттолкнуть. Александр же не послушался, только прикусив сильнее и перехватив Мишино запястье, хотя в жизни всегда прекращал, если не рассчитал сил.       Стало немного жутко, но Миша прогнал эту мысль из головы насильно: это просто сон. В жизни его Саша никогда бы им так не пренебрег, даже если бы был очень голоден; а очень голоден он бывал.       Наконец, Петербург приблизился к его шее, обдавая ее горячим дыханием; Московский притих, замирая, чтобы его комарик мог, как всегда, прицелиться и поточнее присосаться.       Миша никогда и никому бы не признался, насколько ему, на самом деле, нравилось, когда у него так вот пили кровь. Сознание медленно утекало вместе с ней, тонкой струйкой, забирая с собой все страхи, обиды, и боль; оставалось только бесконечное тепло, и перемешанное с небольшой порцией блаженного забытия мирное спокойствие; и он доверял Саше достаточно, чтобы вверить свое беззащитное тело после этого процесса в его руки.       Но сон решил обойти стороной и этот его любимый момент — Романов просто поцеловал его шею пару раз, и толкнул в грудь, заставляя сесть обратно на кровать и опускаясь на колени перед ним.       Холодный порыв воздуха из форточки вывел Москву из тягучего, терпкого, до противного сладкого тумана, в котором он потерялся до этого. Пьяняще теплые руки оторвались от его кожи, чтобы расстегнуть ширинку, и на две секунды — всего две секунды, но ему хватило, — ничто, дурманящее разум, не действовало на него.       Что-то было не так.       Он не спал.       Это не Саша.       “Саша” же, как ни в чем не бывало, тихо мурлыкая какую-то старую мелодию и довольно облизывая губы снова, смог-таки расстегнуть его ширинку и широко улыбнулся своей победе.       Если бы он посмотрел вверх своим нарочито томным взглядом хотя бы на секунду раньше, то, может, успел бы увернуться.       — Ай! — по-девичьи высоко пискнул “Петербург”.       — Ночной дозор! Кто ты, как попал сюда? — воскликнул Москва, поднимая “Сашу” за шею вверх. — Эта квартира защищена!       “Романов” хрипел, хотя прекрасно мог выдавить из себя слова; Миша придушивал его недостаточно сильно, чтобы лишить возможности говорить. Московский чувствовал себя заметно слабее, чем до того, как ложился спать, но понимал теперь прекрасно, почему.       Перед ним был инкуб. Или суккуб. Черт их разберет, когда форму меняют.       Ну ничего. Сейчас заговорит.       Встав с кровати, Москва для верности, не до конца уверенный в своих силах сейчас, перехватил шею самозванца двумя руками, и потащил к окну, распахивая его и вытаскивая его на улицу так, что на подоконнике остались только его бедра и свисающие безвольно вниз, к батарее, ноги.       — Я тебя спрашиваю, как ты сюда попал?! — воскликнул Московский гневно.       Где-то рядом у него был один фонарь. Суккубы не нежить, не помрут; но истинный облик он ему вернет точно.       — Через… Окно… — прохрипел “Саша”.       — Покажи лицо! — приказал Москва. — И место, где в защите этой квартиры брешь! Живо! Иначе повешу на тебя убийство сотрудника Ночного дозора сегодня днем!       “Петербург” только хрипло рассмеялся снова, больше не говоря ни слова и, кажется, даже не боясь. Ну ничего. Падение с такой высоты убьет его, сколько бы силы он у Москвы не высосал.       Михаил оглянулся, бегло глядя через Сумрак на оконную раму и стены, и с ужасом понял, что, и правда, на них не осталось никакой защиты вообще; ни против людей, ни против Иных, ни от чего. Даже защелка на его второй форточке была сломана. Это не мог сделать любой.       Но отвлекся он очень зря, очень не вовремя.       Не сумев вывернуться из его рук, “Петербург” просто лягнул его ногой, которая оставалась на подоконнике; ослабевший и ожидавший, что прорываться суккуб будет в квартиру, а не на верную смерть, Москва не удержал его шею в руках — только отпустить, чтобы не упасть вместе с ним.       “Саша” полетел вниз, и выглядело это почти жутко, если забыть, что это был не настоящий.       А ведь Миша не собирался убивать это существо. Теперь у него и доказательств-то почти не будет, и допросить некого.       Смотреть на то, как кто-то, даже просто похожий на Петербург, разбивается насмерть о землю, он не мог; отвернулся, смотря обратно, в свою квартиру, и решив не поворачиваться, пока не услышит характерного глухого треска внизу.       Сердце билось очень часто. Ноги подкашивались. Плечи и ключицы горели огнем, во рту было противно, а сладковатый запах не желал покидать ноздрей даже с распахнутым шире некуда окном.       Плохо. Не критично, но плохо. Он спасал свою жизнь; за эту смерть оправдаться сможет, в случае чего. И силу у него довольно регулярно высасывали тоже, не зачахнет; пара дней, и будет, как огурчик.       Но вымывать с себя эти прикосновения придется достаточно долго.       Звука все не было; Миша осторожно выглянул снова, но тела не увидел.       Вместо этого вверх быстро поднимались две фигуры: самозванец-Саша и летучая мышь.       Москва быстро полез на пояс, но фонаря там не было, он был не на патруле. У окна его не нашлось тоже, а сил не было; оставалось лишь смотреть и запоминать, что сможет.       — Твой долг прощен. Благодарю, подруга, — раздался издалека искаженный женский голос.       — Этот вкусный. Обращайся, если надо еще раз, — открывался Сашин рот, но голос был уже не его; тоже женский, противно-слащавый. — Подсматривает, кстати.       После этого летучая мышь и ее поклажа зависли в воздухе, и развернулись полностью к Мишиному окну; тот готовился было защищаться, но лететь в его сторону они не начали.       — Эй, малыш! — теперь голос звучал уже отчетливее, попадая Москве сразу в голову. — Давно не виделись! Надеюсь, ты соскучился по нашим маленьким забавам?       Голос был знакомым, но уходил так далеко в прошлое, что Москва, хоть убей, не мог вспомнить в своем нынешнем состоянии, кому он принадлежит.       — Прочь! — вскричал он, и обе Темные, смеясь, слились со звездным небом, улетев куда-то ввысь.

***

      Опять.       На работе — Темные.       Дома — Темные.       Скорее бы приехала Пермь. Она обещала. Она тоже их ненавидит.       — Хороший мой… — пропел сладкий голос откуда-то с кухни, и, сбросив и так в захламленном коридоре свою ветровку, Светлый пошел туда, отбрасывая ногами старые детские игрушки.       — Ты не понял меня вчера? — распахнул он дверь так, что она зазвенела и врезалась в стену. — Я сказал, вон!       — Ты так груб, — даже в предрассветном блеклом свете из окна было видно, что на его столе сидит полностью полуголая худощавая мужская фигура. — А я ведь ждал тебя, свет мой.       — Зачем ты превратился в Юрия Татищева? — строго спросил Светлый.       — О, — провел ладонью по своему боку инкуб. — Я думал, что так понравлюсь тебе больше. Тебе же он нравился, правильно ведь?       — Я общаюсь с ним исключительно для слежки, — отрезал Светлый. — Как бы не казалось со стороны. И вообще, моя личная жизнь и дружба интересовать тебя не должна.       — Вот как? — не то с недоумением, не то с радостью ответил гость. — А со стороны и не скажешь. Значит, у меня есть все шансы?..       Он перетек в свою обычную форму, подходя и оглаживая крепкую фигуру Светлого, руки которого после сегодняшнего патруля все еще были в крови. Заметив это, он поднял одну из них и, восхищенно оглядев ее, бесстыдно засунул один из пальцев себе в рот, начиная старательно его облизывать, смотря вверх честными глазами.       — Никаких шансов, — осек его Светлый, выдергивая пальцы и направляясь к раковине. — Я ненавижу Темных, что бы не говорил на собраниях.       — Знаю, знаю, — выдохнул томно инкуб. — Ты верный песик сил света. Бегаешь, виляя хвостиком, едва почуешь хоть один темный уголок. Не устал?       Светлый снова начинал вскипать.       По договору, применять к нему силу нельзя, пока что-то не попробует — сразу, поджав хвостик, побежит жаловаться Дневному дозору.       По совести, его давно следовало бы высечь и выбросить на улицу, где-нибудь в Якутии; даром, что этот субъект не в его юрисдикции, пусть дальше с этим существом Магадан разбирается, или кто там рядом есть. Этому-то наверняка все равно, с кем спать.       Черт бы побрал тот день, когда он, не разобрав, кто клеится к нему в рюмочной, забрал эту дрянь домой и провел с ней ночь. Светлый проклинал себя за эту неосторожность каждый день.       Это тебе не хоть сколько законопослушный Челябинск, присутствие которого где-то рядом можно было терпеть годами, выжидая ошибки; этот паршивец дожидался, пока никого рядом не будет, и приходил, аки побитая собака, прикормленная однажды прохожим по чистой случайности.       — Думаешь, ты сдержишься? — опалил его ухо вдох совсем рядом. — Нет, совсем нет; я же знаю. Никто не может противится нам долго; ты мне понравился, и я обворожу тебя, хочешь ты этого, или нет. И мне станет плевать на твою “личную жизнь”; ты забудешь имена каждого, кто не является мной, и перестанешь даже ходить в свои маленькие, смешные патрули.       Его “маленькие, смешные” патрули спасали сотни жизней каждый месяц.       — Мы останемся с тобой вдвоем, — мечтательно продолжал инкуб. — И в этом мире не будет дозоров, Света и Тьмы; только ты, и я.       Светлый взял его за шкирку — благо, по сравнению с ним он был куда крупнее и сильнее, — и выбросил за дверь, на бетонный пол подъездной лестницы.       — Сунешься еще раз — убью, — выплюнул он, и захлопнул дверь, ставя в этом, как он надеялся, точку.