Городской дозор

      Зайдя в квартиру, Даня, в принципе, не удивился новому, незнакомому комплекту одежды и обуви в прихожей.       К Татищевым вечно кто-то приходил. То к Челябинску приезжали какие-то Темные, по делам, то Екатеринбург посещали его Светлые товарищи. Если Уралов еще как-то пытался ограничивать обсуждение каких-то особо секретных вопросов Ночного дозора, выгоняя все Темное население дома на “погулять”, то дядя Юра мог, совсем не стесняясь и вальяжно сидя на Костином колене, деловито показывать приезжавшему Новосибирску что-то на шее Светлого, совершенно не стесняясь и ничего в своих взаимодействиях с другими Темными не скрывая.       Осторожность Екатеринбурга была вполне понятна; Дане не нужно было объяснять предвзятости некоторых Светлых ко Тьме. Особенно, ко Тьме низшей. Он даже был благодарен, что предупреждали его о подобных визитов из Ночного загодя — он не слишком хотел, чтобы отец знал, где его искать, и чтобы его видели Светлые.       Если он вообще искал.       Вообще, Дане было все равно, ищет он его, или нет. От него отказались; почему ему должно быть не все равно на Московских теперь? Они, между прочим, ему теперь чужие совсем, враги!       Но не все Светлые были врагами Темным, даже низшим. Это стало для него открытием, которое Химки он до сих пор не мог осознать.       У дяди Юры было полно друзей со Светлой стороны.       А Челябинск ведь — вампир.       Он отдыхал — не пил, вампиры алкоголь переносят плохо, — по выходным с Курганом, звал на чай Уфу и Казань, срывался по ночам по первому зову ходивших в патрули Ночного Иркутска, Омска и Горно-Алтайска, заходивших потом с благодарностями и игрушками для Катюши, и едва не застававших не успевавшего спрятаться Даню…       О Екатеринбурге и говорить было нечего. Его и “другом”-то дяди Юры называть было странно; за исключением долгих ночных патрулей и дней, когда Уралов отправлялся куда-то в Сибирь, помогать с тамошней загрузкой, и возвращался злым и раздраженным, он всегда был рядом с Челябинском; каждую секунду.       Старший Татищев был, на памяти Дани, самым облюбованным Светлыми Темным, и причем Темным низшим — при этом даже не скрывавшим в себе черты вампиризма.       Оглядев квартиру через Сумрак сейчас — Сережа пытался тренировать его подобным трюкам всю прошлую неделю, забавляясь ошибкам и неопытности, — Химки заметил, что Челябинск с Магнитогорском находятся со Снежкой, а на кухне, даже сквозь стену, пробивался мягкий Костин Свет.       Странно. Чья же тогда одежда?       Выглядит женской, но для Снежинска точно велика…       Устав с непривычки смотреть через Сумрак, он сморгнул мутную серость, и принялся развязывать свои шнурки, противно промокшие в грязной луже у подъезда, когда он возвращался сейчас из магазина.       Выбежал Даня в него, когда услышал, что к Екатеринбургу должна заехать Светлая подруга; дальше слушать он не стал, выпалив, что хочет подышать воздухом, схватя с холодильника висящий на нем список и усвистав в самый дальний из продуктовых, что только знал, под проливным дождем и без зонта. Он не взял даже денег, как выяснил уже у кассы — совесть, которая попыталась проснутся, была быстро заглушена урчащим животом и стыдом возвращаться с пустыми руками, и он, не долго думая, применил простейшее воздействие на охранника, заставив его, отвлекшись от касс и дверей, позвонить своей бывшей жене и извиниться перед ней.       Стыдно не было. Вообще.       Он был Темным, и его личный комфорт был важнее выручки этого захудалого сетевого магазинчика; не обеднеет миллиардер, который им владеет, от пары пачек пельменей. Забранные темные эмоции охранника, пища любого Темного Иного — злость на бывшую супругу, — заставили его встать на путь становления нормальным человеком, хоть ненадолго; в общем, в Данином понимании, все были в плюсе.       Если подумать, это даже благороднее, чем делают Светлые, подпитываясь от хороших эмоций.       Свет лицемерен и переоценен.       И опасен.       Химки убегал при одном только упоминании прихода Светлых, потому что был совершенно уверен, что они скрутят его и отправят к Московским. Потому что Светлые — “правильные”, и, в их понимании, так будет “правильно”.       Но сейчас горизонт был чист, и он, надев подаренные на второй день пребывания здесь тапочки в красную клетку, поднял пакет продуктов и пошел по коридору к кухне.       — Констант… Дядя Костя, — старая привычка все еще не вымылась полностью, хотя Даня и старался. — Я взял помимо списка пельменей, хлеба и колбасы; она почти закончилась, когда я смотрел утром.       — Молодец, — кивнул Уралов, смотря куда-то вбок от Московского, на место за холодильником, где никто не сидел, даже ноги не торчали. — А сейчас поставь пакет и не пугайся, пожалуйста.       Химки занервничал, но подчинился, глядя на уставшее после очередной командировки в Сибирь лицо Екатеринбурга, которому пришлось провести там несколько ночей и придется провести еще две, уехав сегодня же вечером. Что-то, может, было и не так, но не опасно, раз он был так спокоен.       Пакет с продуктами принял устойчивое положение, и Данила отпустил его ручки, выпрямляясь.       Со стула за холодильником, который со входа в кухню казался пустым, за один величественный взмах свесился пушистый рыжий хвост с белым кончиком. Такие яркие они бывали только у лис в книжных картинках, но не в жизни.       В жизни бывший стажер Ночного дозора прекрасно рассмотрел уже однажды этот хвост и знал, кому он принадлежит.       Отходить в коридор и бежать было уже поздно; сердце ухнуло в ноги, но он заставил их двигаться, проходя глубже в кухню, чтобы встретить противника с гордо поднятой головой.       — Добрый день, Анна Петровна, — сказал он сколь мог непринужденно, борясь с желанием сбежать и найти новое место для своих пряток.       Успевшая перетечь обратно, в человеческую форму, рыжеволосая женщина внимательно, с прищуром осматривала его с ног до головы, закинув ногу на ногу и поджав свои губы.       Так вот, почему Даня ее не заметил из коридора. Перевертышей не видно, пока они в форме своего животного.       Она была прекрасна, а из-за своей силы и уникальной способности второе столетие оставалась кумиром самых младших Московских, только найденных и инициированых в Свет. Ее храбрость и рвение ставились в пример, и именно ее советовали вспоминать, когда опускались руки: сколь бы много ни было Тьмы вокруг, она не сдавалась и сияла ярче всех. Подтвержденных убийств вампиров у нее было больше, чем даже у Москвы, отошедшего от работы в поле с 19 века; сейчас, зная Петербург и зная Татищевых, это казалось совсем не предметом восхищения.       Она тем временем, так и не поздоровавшись в ответ, встала со стула, приблизилась к Дане, и, брезгливо почти, указательными пальцами касаясь его щек и отклоняя его голову в разные стороны, чтобы внимательно осмотреть шею.       Пермь сейчас была совершенно не похожа на милую девушку, с широкой улыбкой приходившую рассказывать слушавшим ее с открытым ртом москвятам о том, как правильно убивать вампиров; в данный момент ее длинноватые, острые ногти, напоминающие, скорее, когти, больно и почти до крови впивались в мягкую кожу Даниного лица, словно он был каким-то животным, о комфорте которого можно было не беспокоиться.       — Ну, что? Проверила? — хмыкнул сидевший за столом Уралов, отхлебывая чаю из кружки. — Раз моего слова и взгляда через Сумрак тебе было мало…       — Не кусал, — уже аккуратнее отпустила Данину голову Камская, присаживаясь обратно. — Просто Темный. И при этом — Московский… Хотя, мне стоило догадаться, что никто из Московских никогда не подставил бы шею нежити добровольно…       — Это Пермь, но ты, видимо, знал это и так, — представил гостью Уралов, видя, что сама она представляться не в настроении. — Она временно отстранена от работы и не может вернуться домой; поживет у нас, с Катей в комнате.       Эта квартира все больше напоминала общежитие. Пока еще лучше, чем у Московских, но, все же…       — А ты тоже здесь, получается, живешь? — мрачно спросила Пермь, наконец, удостаивая Химки своим взглядом. — Романов сослал? Комариной культурой проникаться?       — Я… — начал было Московский, но быстро заткнулся, увидев предупреждающий взгляд Екатеринбурга.       — Это я решил за ним присмотреть, — сказал Уралов твердо, пресекая неведомый Дане завязывающийся конфликт. — Запросил с Петербурга за один давний должок, и забрал его себе, учить уму-разуму.       Данила прикусил язык, едва не рассказав главной охотнице на российских вампиров, что был отправлен сюда, к вампиром, тренироваться. Глупо бы было вывести ее из себя так быстро и нелепо; дядя Костя знал, что делал.       — Ох, так вот оно что, — сразу посветлело лицо Камской. — Ну тогда хорошо; под твоим надзором он точно ничего не натворит, и на Дневной работать не будет. Может, одумается еще…       — Аня, — с заметным укором осек ее Уралов.       — А я ведь твоего брата на днях спасла, гадкий утенок. Одного; второго выпили вчера днем, во дворе штаба, — продолжила Пермь. — За это спасение я и схлопотала отстранение. Вампирша выпила без лицензии девочку, и уже держала свои мерзкие клычищи у его шеи, уже разбила фонарь, и если бы я не оказалась рядом…       От этого короткого описания сердце Московского кольнуло.       Сколь долго он не пытался себя убедить, что ему все равно, совершенно плевать ему пока не было.       Кто этот брат? Кто-то из младших, или старшие? Кого выпили полностью, прямо при свете дня, почти в штабе? Хорошо ли Химки его знал, или это был один из тех, кто был столь высоко, что почти с ним не пересекался?       Страдал ли он?..       — Прекрати, — заткнул ее грубее обычного Екатеринбург, морща нос. — Избавь нас от подробностей. Спасла, молодец. Если все так и было, и ничего незаконного ты не совершала, вернут к работе через месяцок; не делай из этого трагедию.       — Трагедию? Да пока я здесь прохлаждаюсь, умирают люди! Десятки людей! — воскликнула она, ударяя кулаком по столу. — Мой город, моя область, остались совершенно без защиты; может, именно сегодня эти ходячие мертвецы пронюхают, что меня нет, и начнут резню!       — Мы уже говорили об этом; давай хотя бы не здесь, — попросил уставшим голосом Костя, посмотрев на потеряно вжавшегося в кухонную тумбу Даню. — И, давай; помнишь, о чем мы говорили, когда обсуждали, что ты хочешь здесь жить? Он не вампир, ты проверила; заключай обет.       Пермь закатила глаза.       — Костенька, но сказать-же нужно; он его отец, все-таки. Если бы мой сын сделал со мной такое, естественно, сидел бы…       — Или это, или можешь искать себе пристанище где-то еще.       Недовольно закусив губу, она снова оглядела Химки с ног до головы, в последний раз останавливая свой пытливый взгляд на его шее. В ее глазах было видно сомнение; что было не слишком удивительно, учитывая, что такую вот находку предлагалось сокрыть от своего непосредственного начальства.       Переведя недовольный взор на Костю, она, поглядев на него пару секунд, снова подуспокоилась и встала со стула, поправляя свои рыжие локоны и улыбаясь ему:       — Ладно уж. За этими следишь уже, вон, сколько лет, всю жизнь на это положил; и этого, значит, в узде удержишь. В твоих руках кто угодно будет под контролем, — подмигнула она ему, а затем повернулась к Московскому и протянула ему руку. — Я, Камская Анна Петровна, обещаюсь не сообщать ни одному из членов Ночного дозора о твоем местонахождении, пока ты не нарушаешь Договор.       Ее ладонь слабо, совсем немного засветилась; Химки, неуверенный, что делать, бросил на Екатеринбург просящий совета взгляд, и тот кивнул, подтверждая, что простейший вариант будет правильным.       Даня поднял руку и аккуратно пожал ее Перми, которая, едва свечение угасло, убрала свою, садясь на место и снова начиная игнорировать присутствие на кухне еще одного Иного. Это было лучше, чем ее холодная ненависть в момент, когда она думала, что он вампир; но и рядом не стояло с теплотой женщины-лисицы, которая давала младшим москвятам гладить себя, заходя после собраний.       — Так вот, Костенька; помимо того, что я уже успела тебе рассказать. Я же подняла, наконец, тот вопрос, который пришел мне в голову на прошлой неделе! Если не считать сказанного в самом начале собрания, что Московский мог стать Темным только насильно, — Химки поежился, поняв, что его отец услышал эту версию, но быстро расслабился; Москва точно проверил это, узнав новости, в первую очередь, и не поверил бы в эти слова ни на миг. — Я высказала то, что думаю по поводу бесконтрольных инициаций.       Возможно, Дане следовало бы уже уйти и не подслушивать внутренние распри Светлых; но он не мог не поддаться желанию узнать, кого именно из Московских не стало и кого Пермь спасла, и это самое желание заставило его остаться в помещении, занимая себя неспешным раскладыванием взятых в магазине продуктов по полкам холодильника.       — Бесконтрольных инициаций? Это каких, например? — поднял брови Уралов.       — То, что кровос… Вампиры и оборотни кусают всех подряд, кого захотят, и не должны получать на это от нас лицензий и разрешений, если это не заканчивается убийством. Именно от этого ведь и поднялась сейчас эта резня на улицах; десятки новоинициированных низших, без регистраций, без всего, кто не знает Договор и кого нельзя по нему судить, — вдохновенно и пылко продолжила Камская. — Обсуждать поднявшуюся волну преступности, собственно, и приехал Петербург; я просто решила, что, на фоне всего происходящего, будет лучше всего продавить такую инициативу. Мы тоже должны поиметь что-то со сложившейся ситуации: пока выигрывает только Тьма.       — Но ты же понимаешь, что так нельзя? — спросил, когда она прервалась отпить чаю, Екатеринбург.       — Почему же? — вскинула голову Пермь. — Сейчас в таком количестве кровь проливается именно поэтому. Неподконтрольные Темные, даже если сейчас их еще не так много, могут кусать и превращать в вампиров хоть каждый день, просто находя не обнаруженных и не инициированных еще Иных в каких-нибудь областных городках, до которых никому нет дела; ничего им не рассказывают, кусают, убивают, и оставляют с Голодом на волю инстинктов, как животных; разве это может продолжаться?!       Екатеринбург промолчал; сказать на такое было нечего, это было чистейшей правдой. Даже Даня понимал это — совершенно бесчестно было бы сказать, что происходящее правильно, даже теперь, когда он тоже Темный, и это все, по идее, были его союзники.       — Я и думала, что начало этой эпидемии мог положить Романов, укусив последнего не инициированного Московского; Архангельск поделился со мной этой мыслью, когда мы наткнулись друг на друга под Сыктывкаром, пока искали, куда ведет след инициаций последнего месяца, — Пермь хмыкнула, услышав, как за ее спиной Химки уронил что-то в холодильник, тихо выругиваясь. — Но, как видно, додумались они до этого сами, без своего главы. Или он отметился где-то менее заметно.       — Но ведь нельзя же делать укусы вампиров только по лицензиям Ночного дозора, — снова начал Уралов. — Иногда ждать нельзя. Помнишь Сережину историю?       — Не вспоминай, — ответила Пермь. — Мальчик имел все шансы стать Светлым, а если Темным, то Темным нормальным, достойным.       — Он едва не умер от туберкулеза! — воскликнул злее обычного, и агрессивнее, чем Химки когда-либо его видел, Екатеринбург.       — Я понимаю, понимаю, Костенька; не горячись. Так вышло, да, — снова встала со стула Камская и подошла к Уралову, приобнимая за плечи со спины и извиняющеся кладя ему на плечо свою голову. — Но ты же знаешь, что этот случай уникален? Сережа — хороший мальчик…       — Не уникален, пусть и нечаст; Петербург инициировали за несколько секунд до смерти, — привел еще один пример, уже тише, но все еще с раздражением, Екатеринбург. — Его убило бы промедление на запрос лицензии, и Сережу бы тоже…       — Это исключения; сам знаешь, насколько редкие. Давай сменим тему, а? — мурлыкнула ему почти в ухо Пермь, полностью облокачиваясь на его плечи своим весом.       Между ними было видно многолетнюю связь, полное доверие; хотя точно можно было и сказать, что подобные споры происходили у них часто. Они определенно дружили и сражались бок о бок больше, чем Даня мог себе представить: выдавали это небольшие движения, вроде того, что Костя выпрямился и переложил одну руку на подоконник, чтобы ей было удобнее, или как Пермь почесала ему за правым ухом, как он делал всегда, когда был в форме собаки.       Просто, видимо, это было той самой темой, которую поднимать было нельзя, потому что даже между самыми добрыми друзьями начиналась битва не на жизнь, а насмерть. Такие были почти у всех.       — Будь твоя воля, вампирам перестали бы выдавать и лицензии на охоты, — буркнул Екатеринбург, вынимая из кружки чайную ложку.       — Да. Им вполне должно хватить и донорской крови, я считаю. Не зря столько популяризируют это у людей, — пригладила его волосы она.       Уралов вдруг, замерев на секунду, засиял хитрой улыбкой того, кто только что нашел надежный путь к полной победе. Сложив руки на груди, он расслабился, позволяя Камской обнять его крепче, и сказал легко:       — А знаешь, ты права. Донорской крови им хватит с лихвой.       Пермь даже прекратила перебирать его волосы, которые до этого пыталась разделить на светлое и темное. Ее брови сдвинулись в недоверии, и она переспросила:       — Что-что ты сказал?       — Ты меня убедила. Я сдаюсь. Вампиры могут прожить на донорской крови; лицензии на охоту можно отменить уже завтра.       Заговорил он об этом с такой серьезностью и верой в то, что говорит, что Химки, наконец, закончивший разбирать пакет и начавший идти к выходу, остановился у порога, чувствуя, как по позвоночнику сверху вниз прошел холодок.       Ну нет же. Если уже и Дане рассказали, то и Уралов за годы сожительства прекрасно должен знать; не могут вампиры без убийств людей. На чистой донорской человеческой крови им не выжить дольше пары лет, и то, голод она почти и не утолит. На этот вопрос ему в первую еще неделю ответил Магнитогорск, откупоривавший очередную бутыль из холодильника.       Донорская человеческая кровь помогала в промежутках меж охотами. А еще…       Химки не собирался забывать о том, что видел закупоренную пробирку, заговоренную на холод, и в женской сумочке у входа. В конце концов, чтобы услышать Зов и поймать преступившего Договор низшего, и Ночной дозор кровью не брезговал.       Конечно, главная охотница на вампиров и сама прекрасно знала кровь на вкус. Просто не зависела от нее жизнью.       — Так, может, давай скажем об этом, Кость? — услышал Данила наполненный надеждой голос за своей спиной. — Они не услышали меня, но я была там всего одна; на фоне всего, происходящего сейчас, наш клич о том, что пора с этим заканчивать, нельзя будет не заметить!       — У меня даже есть наработки от лаборатории. Ну, той, где Томск, Омск, и Новосиб сидят; ими давно найден и доказан способ обойтись донорской, — продолжил Костя твердо, все больше тревожа Московского. — Да и сам я слежу за своими домашними комариками уже достаточно, чтобы сказать, что он сработает. Никаких больше убийств людей. Правильно говорю?       — Да! — счастливо воскликнула Пермь. — Наработки? У тебя есть наработки?!       Было интересно, заметил ли кто-нибудь, как крепко сжалась Данина ладонь на дверной раме.       Челябинск и Магнитогорск были в соседней комнате; знают ли они, что за стеной обсуждается, жить им, или умереть?       — Конечно есть, мой милый друг. Я готовлю их уже не первое десятилетие, даже глава Дневного дозора в курсе, — торжественно начал объяснения Екатеринбург. — Вампиры ведь прекрасно могут жить на крови Иных. Особенно — Светлых.       От новой информации глаза Данилы расширились, и он не смог удержать себя — обернулся. И не пожалел.       Улыбающийся широко и довольно, пусть и все еще устало, Уралов смотрел на стоявшую рядом с ним в ужасе Анну Петровну, которая, видимо, отскочила от него, когда он сказал свою последнюю фразу. Та застыла на месте, положив руку на свою шею и закрывая почти всю ее левую сторону ладонью, как будто вампиры были готовы выпить ее прямо сейчас, прямо через минуту, если она ее откроет.       — Распределим всех зарегистрированных низших Темных географически, я думаю, и примерно по уровню силы; я вот высчитал, что кроме меня Тюмени помочь будет некому, Курган возьмет Серегу. Тебе же остается, из тех, кто близок тебе по уровню и карте…       — Нет, — почти всхлипнула Пермь, смотря теперь только в пол. — Я поняла, идея плохая… Не надо…       За Даниной спиной, в коридоре, хлопнула дверь Снежиной комнаты; из нее вывалились, засунутые в один огромный нелепый свитер, видимо, по ее инициативе, дядя Юра с Сережей, смеясь.       — …Катюш, да придумала бы какое-нибудь другое желание, мы не можем так ходить! — задыхаясь, крикнул Челябинск, и просиял, увидев на кухне Пермь. — Вон, тетя Аня приехала, издевайся теперь над ней! Привет, Анют!       — Тетя Аня приехала?! — послышался перевозбужденный голос Снежинска из-за открытой двери.       Не смотря ни на кого, Камская, медленно убрав руку от шеи и отряхнувшись, прижала обе ладони к лицу на мгновение, только чтобы убрать их и со своей фирменной улыбкой пойти к Кате в комнату, не взглянув на Татищевых-вампиров.       Дверь за ней захлопнулась; за ней раздалось веселое приглушенное приветствие. Даня успел заметить, с какой печалью и виной посмотрел на эту дверь старший вампир, прежде чем встал на ноги и, потянувшись, пройти на кухню, к ним, и залезть в холодильник.       — Отлично, и еда ей какая-то есть… А что она побежала-то так? — спросил дядя Юра как ни в чем не бывало.       — Да ничего. Отстранили ее, вот и нервничает, — отмахнулся Уралов. — Нечего было на собраниях перед Петербургом чушь свою про лицензии нести.       — А про донорство, — спросил Химки с любопытством. — Это правда? Что вампиры могут прожить без охоты? На крови Иных?       — Ага, — достал Челябинск пустую банку из-под крови из холодильника и чертыхнулся на Сережу, выходящего из ванной. — Серый, а в раковину слабо было поставить?!       Это переворачивало последнее, за что держалась уже тлеющая еле-еле вера Химок в то, что Темные — зло, которое не может прожить без убийств и насилия, даже если захочет. До этого момента он думал, что, если не вся Тьма, то хотя бы низшие не могут без всего такого, сколь бы не были милы и адекватны; но, если то, что он слышал, было правдой…       — А почему тогда я о таких вампирах никогда не слышал? — спросил ошарашено Данила.       — Да ты и видел их, какое там слышал, — махнул рукой в сторону Юры, замачивавшего банку, Уралов.       — Под сотню лет уже без лицензий и охоты, — с гордостью заявил Челябинск, оборачиваясь и ударяя себя кулаком в грудь. — Надеюсь, не разучился еще; хотя проверять, если честно, не планирую. И я не один такой; наш главный дьявол страны тоже давно уже ни-ни; совсем, наверное, заржавел.       — Почему так не делают все, раз так можно? Это ведь, действительно, решило бы все проблемы с лицензиями на охоту! — воодушеленно начал Химки. — Никаких убийств! Светлых, может, и не так много, но точно хватит на вампиров, их же едва сотня наберется зарегистрированных!..       — Ты думаешь, много Светлых доверят свои шеи вампирским зубам? — оперся спиной на кухонный шкафчик Челябинск, невесело усмехаясь. — Не все готовы даже заговорить с нами; чего уж подвергать себя такой опасности. Один неверный расчет, или навязчивая мысль, или вампир потеряется в голоде — и все; они такого боятся, и в этом вполне правы. Для этого требуется колоссальное доверие.       — Ну да… — протянул, падая духом, Московский; но новый вопрос, отвлекший его, нашелся сам собой. — Значит, у Вас есть донор, дядя Юра?       — Дань, — прошел мимо Химки к раковине Магнитогорск, и взял губку, чтобы оттереть забытую в холодильнике банку. — Разуй глаза и подумай головой, прежде чем задавать такие дебильные вопросы.       Если даже Сережа смеялся над его глупостью, ответ, должно быть, действительно был очевиден.       Даня стал думать.       Дядя Юра должен был знать этого Иного уже столетие и жить от него не слишком далеко. Это должен быть Светлый; причем Светлый из тех редких, что не брезговали заговаривать с низшими Темными.       Кто-то довольно сильный — старший Татищев был не самым слабым, гранича с высшими, иначе не умел бы превращаться в летучую мышь. Значит, скорее всего, его донор состоит в Ночном дозоре; сильных Светлых вербовали туда очень требовательно, и почти не осталось тех, кто сумел этой участи избежать.       Кто-то, который готов был доверить в Юрины руки свою жизнь и поверить на слово, что тот не выпьет его до конца и не превратит в вампира. Кто-то, кто оставался бы спокоен, пока его шею прорезали острые клыки.       Екатеринбург потянулся, и в неярком свете кухонной лампы на открытом участке шеи Химки впервые заметил явственные следы от зубов; какие-то посвежее, какие-то совсем уже поблекшие.       Конечно.       — Это очень благородно с Вашей стороны, дядя Костя, — с уважением кивнул он Екатеринбургу. — Я бы так не смог.       — А тебе и не надо; у Темных кровь обычно не пьют. Нужно гораздо больше и чаще, чтобы перебить Голод, — отмахнулся от восхищения Екатеринбург, чувствуя, как его подошел погладить по шее Юра. — Да и, в любом случае, это большая редкость. С донором должна быть крепкая, многолетняя, теплая и доверительная связь.       — Теплая и доверительная связь, — повторил Даня, думая теперь о другом.       Если эти двое и так выглядели, как старые супруги — быть может, так и было, и Московский просто никогда не уточнял, — то Петербург жил один. Гатчина не была его донором точно — по штабу Ночного дозора она нередко ходила в блузке с вырезом и высоким хвостом, и в ярком свете тамошних ламп следы от укусов точно стали бы предметом обсуждения москвят надолго. Больше Светлых в близком окружении у главы Дневного дозора не было ни одного; да и с Темными он тесно практически не общался.       В голову не приходило ни единого кандидата. Петербург жил работой, совещаниями с Москвой, и походами в театр после особенно неприятных рабочих дней. В его жизни и близко не было никого, кто был бы, как для Челябинска Екатеринбург.       — А кто тогда донор Петербурга? Он же совершенно одинок, разве нет?       Татищев-младший фыркнул; старший захохотал в голос. Уралов улыбнулся, но ответ дал размытый:       — А это, Даня, величайшая из тайн обоих дозоров.

***

— Саша!.. — раздался негромкий всхлип, когда их губы разъединились. — Собрание…

— Сейчас, моя звездочка… — почти напрочь ослепленный голодом и чем-то потемнее, прошипел Романов. — Эти твои чертовы рубашки!..

Не имея в себе больше никакой выдержки, он просто с силой потянул бесящий его элемент одежды в стороны, срывая несколько верхних пуговиц. Едва из-под белой ткани показалась кожа, он прильнул к ней, на пробу касаясь ее кончиками клыков; тело Светлого под ним дернулось, а манящий запах кожи так и звал вампира пригубить свой прекрасный алый нектар как можно скорее.

— Просто укуси меня, и я успокоюсь. Пожалуйста, быстрее; смакуй, сколько влезет, как придем ко мне, — схватился за кудрявые вихры сзади отчаянно тот, у кого собирались пить кровь.

— У меня иногда есть ощущение, что тебе это нравится больше, чем мне, — прошептал Петербург, целуя шею и прицеливаясь, чтобы вонзить…

— Да черт тебя дери! — воскликнул Александр, резко садясь в своей кровати.

ⲟⲭⲟⲧⲁ. ⲥⲉύⳡⲁⲥ. ⲗⲉⲧυ ⲕ ⲏⲉⲙⲩ.

Он был сильнее этого. Он мог игнорировать это до вечера. Перевернувшись на другой бок и закрыв голову подушкой, Романов крепко зажмурился, пытаясь заснуть обратно.

***

      Он проснулся от кошмара, мучавшего его не первую ночь, от теплой тяжести где-то на своих бедрах.       Кошмар был один и тот же почти всегда; и дома, и сейчас, в очередной командировке, бог знает, в каком задрипаном хостеле, далеко от своего города. Это были бесконечные лица тех, кого он не успел спасти; тех, кого рвали на части прямо перед ним, насмехаясь, и тех, из чьих глаз медленно утекала жизнь, пока он пытался до них добежать и выдернуть из лап смерти.       Когда он был не один, то впечатление старался производить спокойного, сильного, и более, чем толерантного к нормальным, зарегистрированным Темным Иного. Отправляясь же в одиночку, в глушь, он просто пил по утрам, после особенно тяжелых патрульных ночей, и пил причем, как в последний раз; когда он просыпался, на закате, то обычно и не помнил, как доходил до своего временного пристанища. В его нормальной жизни те, кто были ему близки, и подумать бы не смогли, что он может скатываться в такое вот состояние.       Но он скатывался, пытаясь напиться до того, чтобы упасть в сон без сновидений до следующей ночи.       Сегодня вот не прокатило. Черт.       Светлый пошевелился, но обнаружил вдруг, что не может и двинуть телом ниже пояса; тяжелое тепло внизу немного переместилось, но не пропало.       Он приоткрыл глаза, все еще едва соображающий из-за очередного кошмара и головной боли. Окно было не зашторено, и поэтому заходящее солнце прекрасно осветило того, кто восседал на нем, смотря с обожанием и облизывая губы.       — С пробуждением, милый, — наклонился к нему давно порядком надоевший инкуб, снимая с губ поцелуй. — Готов продолжить?       Глаза Светлого широко распахнулись, и он попытался приподняться на локтях, но не тут-то было; руки почти не слушались, а по всему телу разлилась до жути тяжелая и горячая слабость. С отвращением он также понял, что на нем не надето совершенно ничего, а проклятый преследовавший его уже не первый год Темный сидел, насадившись прямо на…       — Я был так счастлив, когда ты позвал меня; знаешь, я следую за тобой уже десяток лет, — мечтательно, медленно двигая бедрами вперед и назад, говорил наглец.       — Я не звал тебя! Слезь, немедленно! — крикнул на него Светлый, чувствуя, как с каждым небольшим движением его покидает еще немного сил.       — Звал, — широко и ярко улыбнулся инкуб. — После патруля, сегодня утром. Говорил, что накажешь, наконец, за то, как я тебя бешу; и наказал же, не обманул.       Проклятье.       Чертов алкоголь. Снижал интеллект до уровня похотливого животного.       Или нет?       Светлый прислушался к ощущениям в своем теле. Конечности почти не слушались его; все было ватным, а голова кружилась, как не кружилась, кажется, никогда до этого. Он чувствовал слабость, отчего было противно и мерзко с самого себя; но хуже всего было то, что этой ночью в городе должен был появится оборотень, за которым он приехал охотиться, а силы ему были для его поимки ой, как нужны.       Похоже, инкуб, наплевав на попытки его соблазнить, просто наложил на него свои чары и воспользовался его уязвимым положением утром. Добровольно он сам никогда бы не позвал его провести вместе время, ни в жизнь.       Чертов Темный работал со своими дружками, чтобы они ушли в леса непойманными.       Ну уж нет.       Светлый почувствовал подступающую к горлу ярость, но сумел ее сдержать; долгие годы сокрытия своих истинных мыслей натренировали его для этого момента достаточно. Вместо этого он положил ладонь на ногу инкуба, слегка погладил и прошептал, смотря на него с самым томным выражением лица, которое только мог из себя выжать:       — Ты прав; я не смог больше сопротивляться тому, как меня к тебе тянет. Но сегодня у меня патруль; слезь с меня, и утром я поблагодарю тебя за твое послушание.       Давай же. Слезай, паразит.       — Для тебя что угодно, милый, — коснулся еще раз его губ Темный и медленно поднялся с него с очень неприличным мокрым звуком.       Светлый сделал все, чтобы не поморщиться; наблюдал только за движениями его тела, выжидая момент.       Инкуб встал с узкой гостиничной кровати и провел рукой от своего колена до живота, выгибаясь и красуясь перед ним.       Помог встать, протянув руку, словно бы и не он был повинен в нынешнем почти беспомощном состоянии Светлого.       Прижавшись к нему ненадолго спиной и насладившись теплом, исходившим от его крупного сильного тела, он наклонился, чтобы поднять с пола одежду.       И Светлый ударил его изо всех сил по затылку, вкладывая в удар и простую физическую, и Иную свою мощь. Он был обессилен, но для оглушения должно было хватить.       Инкуб упал навзничь и затих.       Светлый пихнул его ногой, но тот даже не пошевелился; не было видно, чтобы его грудная клетка вздымалась от вдохов и выдохов. Глаза остались открытыми; он смотрел вбок, не мигая и не закрывая их.       Из его рта потекла струйкой кровь.       Он был мертв.       Светлый сел на кровать, посмотрев на свои руки; все еще девственно чистые, и осознал вдруг, глянув на безжизненное тело перед собой; все его силы были при нем. Слабость теперь, когда он постоял, почти вся сосредоточилась в гудящей голове, и стало отчетливо понятно; это было просто похмельем и усталостью после прошлой погони, а не чарами инкуба.       Этот Темный не сделал ему решительно ничего. И силы, даже если и выпил, то совсем-совсем мало.       Он только что убил совершенно законопослушного, зарегистрированного Темного инкуба, без надобности и не в целях самообороны.       Его казнят, когда узнают; договор был вполне конкретен.       …       Если узнают.       Из груди вырвался истерический, безумный немного смех.       Он стал покойником, который будет жив только пока никто не знает о начавшемся с этой комнатушки кровавом следе. Следовать поганому Договору было теперь решительно незачем; так и так, хуже его приговор уже не станет.       Больше его руки связаны не были.       Он поднял с пола недопитую бутылку, хлебнул ее грязный остаток и плюнул на тело инкуба, пиная его ногой под кровать и выходя после из номера.       Он заберет с собой в могилу столько Тьмы, сколько сможет.