Городской дозор

      Он не дотерпел до заката. Не смог.       Последней каплей стало то, как его разбудил несколько часов назад звонок из офиса, от их новой малышки-аналитика, Иннополис, которая с очень серьезным голосом начала рассказывать что-то об опасных тенденциях жестокости сил Света в будущем, которые она усмотрела в каких-то отчетах, и необходимости убеждаться в том, что хотя бы с Темными из дозора все хорошо, ежедневно.       Или, может, она хотела чего-то другого. Романов плохо уловил, что она ему говорит.       Тяжело было вникать в чью-то речь, когда клыки от одного только чьего угодно голоса становятся острее, от запаха соседей за стенами рот наполняется слюной, а в голове стучит, перебивая любые разумные мысли:

Пⲣⲟⲥⲧⲟ ⲃыⲡⲉύ ⲗюⳝⲟⲅⲟ ⲥⲃⲟⲉⲅⲟ ⲡⲟⲇⳡυⲏⲉⲏⲏⲟⲅⲟ; ⲥⲁⲙ ⳅⲏⲁⲉⲱь, ⳡⲧⲟ ⲧⲉⳝⲉ ⲏυⳡⲉⲅⲟ ⲏⲉ ⳝⲩⲇⲉⲧ.

      Саша тогда ударился затылком о стену сзади, чтобы выбить из головы проклятый Голод хоть немного — или, хотя бы, заткнуть, — быстро закончил звонок, и, не собираясь и не одевшись даже, вылетел в свое окно.       Летел, сколько мог, по подземным коммуникациям, которыми обычно брезговал; сейчас он не чувствовал даже запаха нечистот вокруг, зато шатающихся здесь сталкеров-подростков и, что хуже, пару торчков под Московским проспектом, которые уже прокололи себе кожу шприцами, и даже не нужно было кусать их, просто… Было бы так просто…       Петербург осекал себя и продолжал петлять по канализациям, вентиляционным проходам и даже тоннелям метро, двигаясь по старой памяти и отдав себя полностью на автопилот.

Сᥱᥔчᥲᥴ чᥲᥴ ᥰᥙκ; ʙ ᴛ᧐᧘κучκᥱ нᥙκᴛ᧐ нᥱ ɜᥲʍᥱᴛᥙᴛ, ᥱᥴ᧘ᥙ ᧐дᥙн ᥙɜ ᥰᥲᥴᥴᥲжᥙρ᧐ʙ ᧐δʍяκнᥱᴛ ᥙ ɜᥲκρ᧐ᥱᴛ ᴦ᧘ᥲɜᥲ.

Онᥙ ᥴᥲʍᥙ ʙᥙн᧐ʙᥲᴛы, чᴛ᧐ ɜᥲδρᥲ᧘ᥙᥴь ʙ ᴛ᧐ᴛ ᧘юκ; ρ᧐дᥙᴛᥱ᧘ᥙ ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ ᥰ᧐ᥴчᥙᴛᥲюᴛ ᥙх ᥰρ᧐ᥰᥲʙɯᥙʍᥙ δᥱɜ ʙᥱᥴᴛᥙ, ᧐ᥴᴛᥲн᧐ʙᥙᥴь ᥙ СДЕЛАЙ, НА𐌺ОНЕЦ, ԿТО ДОЛЖЕН!

      Романов упорно смотрел только вперед, во влажную тьму тоннелей, и старался не приближаться к людям. Единственной его жертвой на тот момент стала обычная канализационная крыса, в которую он изо всех сил вонзил зубы, когда не повернуть в сторону человека в соседнем тоннеле стало совсем невмоготу.       Противно.       Совершенно невкусно. Хуже даже, чем донорская.       Но сработало, хоть как-то, хоть на время; до Пулково, вылетев на краю города и юркнув под какое-то такси, он добрался куда более спокойно, с Голодом куда потише.       Найти на табло следующий рейс в Москву было легко, и, к счастью, он отправлялся уже через десять минут; отчаянный бросок через терминал, аварийный выход, минута полета под отвратным дневным солнцем — и вот он уже был в багажном отделении. В человеческое решил не соваться, пусть отсутствие билета проблемой бы с его силами не стало; там сорваться было бы куда легче.       Он устроился меж чемоданами, сев на один особо длинный, выплюнул остатки противного крысиного вкуса из своего рта, и стал ждать. Способа добраться быстрее днем не было; гордость, едва желавшая возмутиться тому, что он сидит в грязном и темном отсеке без удобств и с вонью животных, перевозимых тут же, была быстро перебита просыпающимся вновь голосом Голода:

Нⲁⲇ ⲧⲟⳝⲟύ — цⲉⲗыύ ⲡυⲣ. ⲕⲁⲕ ⲃ ⲥⲧⲁⲣыⲉ ⲃⲣⲉⲙⲉⲏⲁ, ⲇⲁⲃⲁύ; ⲩⲥыⲡυⲧь ⲥⲉⲙьⲇⲉⲥяⲧ ⳡⲉⲗⲟⲃⲉⲕ ⲏⲉ ⳝⲉⲇⲁ. Пⲟⲧⲟⲙ υ ⲇⲟ ⲡυⲗⲟⲧⲟⲃ ⲇⲟⳝⲉⲣⲉⲱьⲥя, ⲥⲁⲙⲟⲗⲉⲧ ⲣⲁⳅⲟⳝьⲉⲙ ⲅⲇⲉ-ⲏυⳝⲩⲇь; υⲭ ⲕⲣⲟⲃь ⲏⲁⲡυⲧⲁⲉⲧ ⲧⲉⳝя, ⲁ ⲥⲧⲣⲁⲭ ⲟⲧ ⲕⲁⲧⲁⲥⲧⲣⲟⲫы — ⲧⲃⲟυⲭ Тⲉⲙⲏыⲭ.

      И Светлые, согласно договору, получили бы право на соразмерное этому огромное хорошее действие, чтобы сохранить баланс. Не говоря уже о том, что, будь Саша сколько угодно раз главой Дневного дозора, он вампир, а пить людей вампирам было воспрещено без лицензии.       Хотя, если, действительно, инсценировать авиакатастрофу…       Собачий лай — не смотря на то, что Саша находился в Сумраке, животные все равно реагировали на него, находясь в каждом из миров сразу, — оглушил его откуда-то сбоку, сбивая с ужасной цепочки мыслей. Из темноты на него с метров трех из прочной клетки смотрела большая собака, рыча и срываясь на гавканье всякий раз, когда встречалась с ним взглядом.       Романов с силой ударил себя по щеке; он не мог заставлять Голоду так легко помыкать собой.       Черт бы его побрал за то, что он так долго откладывал свое питание в этот раз. Можно было сколько угодно оправдываться тем, что не хотелось идти с таким к Мише, пока они не разберуться с Химками; оправдания эти были идиотскими, потому что, сколь много бы они не ссорились раньше, Москва всегда, когда было действительно нужно, безропотно подставлял шею.       И споры часто этим и завершались; их небольшие конфликты друг меж другом были слишком незначительными и глупыми, чтобы обращать на них сильное внимание. Когда они, один сытый, другой обессиленный и успокоившийся, наконец, падали рядом друг с другом, молча обнимаясь и смотря в потолок, ничтожество маленьких ссор на фоне огромного мира казалось совсем смешным.

Жᥙɜнᥙ ᧘юдᥱᥔ нᥲд ᴛ᧐δ᧐ᥔ ᥰ᧐ ᥴρᥲʙнᥱнᥙю ᥴ ϶ᴛᥙʍ ᧐ᴦρ᧐ʍныʍ ʍᥙρ᧐ʍ ᴛ᧐жᥱ ᥴ᧐ʙᥴᥱʍ ᥴʍᥱɯны ᥙ нᥙчᴛ᧐жны; ʙыᥰᥱᥔ х᧐ᴛя δы ᧐дн᧐ᴦ᧐!

      Раздражающее гавканье снова заполнило весь багажный отсек; кто-то из пассажиров наверху с силой затопав ногами, то ли услышав шум, то ли просто выражая свое недовольство сервисом на борту.       Петербург почувствовал боль, и с удивлением заметил, что его клыки вытянулись теперь прежнего размера, что не случалось с ним практически никогда; для обычных вампиров такое характерно было перед большой охотой. Действительно, затянул хуже некуда; главное не начать инстинктивно Звать.       Как же он, черт возьми, завидовал сейчас Татищеву. Жить с донором в одном доме, в одной квартире; приспичило — зашел в другую комнату, и все, ты уже пьешь прекрасную Светлую кровь.       Сладкую, тягучую, дарящую силы и ясность рассудка кровь…

Дⲁⲃⲁύ, ⲏⲁύⲇυ ⲥⲗⲁⳝⲟⲉ ⲙⲉⲥⲧⲟ ⲃ ⲕⲟⲏⲥⲧⲣⲩⲕцυυ υ ⲡⲣⲟⳝⲉύ ⲉⲅⲟ, ⳅⲁⲙⲁⲏυ ⲕⲟⲅⲟ-ⲏυⳝⲩⲇь ⲃ ⲧⲩⲁⲗⲉⲧ υ ⲃыⲡⲉύ, ⲏⲁⲕⲟⲏⲉц!

      Картинка перед его глазами помутнела, и Саша обнаружил себя царапающим ногтями потолок багажного отделения, отделяющий его от пассажирского отсека. Он отпрыгнул, осознав, что делает, но, ударившись об один из чемоданов, не удержался на ногах и упал, снова теряя ориентиры и контроль над своим телом.

ṪӸ ĊᗦĖᑮӜӤᛔÄᐲ ĊĖঢ়ᣨ ᗦÖĊṪÄṪÖӴĤÖ! ĊĖҊӴÄĊ! ᗦÄᛔÄҊ!

      Лай прекратился. Вообще, кажется, все, даже шум двигателей, исчезло; осталась только звенящая тишина.       Петербург, постепенно приходя в себя, почувствовал, что его клыки погружены во что-то мягкое и теплое, а в рот затекает, пусть и не самая вкусная, но, все же, кровь. Первые секунды он не мог даже пошевелиться, пытаясь выбить контроль над собой у Голода; мог только наблюдать, как все вокруг снова принимает хоть какие-то очертания, и снова начать регистрировать своими ушами звуки.       Рокот моторов по бокам. Отдаленный шум людей наверху. Скулеж собаки. Стукающиеся друг об друга чемоданы.       Под его руками что-то дернулось, и он мгновенно пришел в себя, отрываясь и в ужасе уже прогоняя в голове все сюжеты того, как его развоплотят, когда узнают, что он набросился на человека. К счастью — или сожалению, — оказалось, что его жертвой пал не человек.       Металлические прутья клетки были погнуты, одно — разломано прямо посередине. Едва дергаясь, перед ним лежала собака и уже даже не скуля; чем-то похожая на Костю, лабрадор.       Романов коснулся ее шерсти ладонью; его кожа была куда холоднее, пусть он и был из них единственным, кому суждено было покинуть этот самолет на своих двоих. Собака уже совсем затихла; помочь было бы невозможно.       Ну вот, черт возьми, потерпел.       Молодец, Александр Петрович; поступок, достойный главы Дневного дозора. Сегодня ты показал свою выдержку на полную.       Пообещав себе, что в следующий раз обязательно будет приезжать к Мише, едва заслышит первые шепотки Голода, Саша коснулся брусьев решетки, которые еще прекрасно помнили, как были целыми, и провел по ним рукой сверху и вниз. Выглядели они теперь снова, как минуту назад; немного потертыми, но целыми, прочными и невредимыми.       Жаль, что жизнь так вернуть было нельзя.       Да и сам-то Саша жив не был, чтобы даже думать о том, чтобы разбрасываться такими надеждами, как спасти кому-то жизнь.       Ну, теперь, благодаря этой ситуации, сутки у него до следующего срыва, наверное, были.

Оⲧⲃⲣⲁⲧⲏⲟ. ⲭⲟⲧя ⲗⲩⳡⲱⲉ ⲇⲟⲏⲟⲣⲥⲕⲟύ. ⲧⲩⲧ ⲭⲟⲧя ⳝы ⳅⲁⳝⲣⲁⲗυ ⲕⲁⲕⲩю-ⲧⲟ ⲿυⳅⲏь.

      Он был уже почти на месте. Все нормально. Преступления никакого.       Они приземлились в Шереметьево, и Романов с раздражением ожидал, когда же откроют грузовой отсек; уже пристроили трап, подъехали автобусы, какие-то, кажется, даже начали отъезжать…       Наконец-то. В багажное отделение с теплым вечерним воздухом ворвался свет и не приглушенные ничем звуки, и Петербург быстро перетек в свою летучую форму, чтобы исчезнуть оттуда как можно скорее, и не застать…       — …Мам, а Зефиринке там было точно не скучно, в пузике самолета?...       Ему не нужно было это слышать. Совершенно неинтересно, на самом деле.       Какой-то человеческий бред, ничего не значащий в море других жизней.       Покинул аэропорт Саша даже слишком быстро, небрежно и неаккуратно; кажется, его даже заметил кто-то из персонала. Наплевав на все, он просто залетел в Сумрак и полетел так, напролом, к центру, под солнцем; оно потихоньку начинало его поджаривать, становилось неприятно и все начинало зудеть, но он не останавливался.       Еще чуть-чуть.

𐌿᧐ᥴʍ᧐ᴛρᥙ, κᥲκ᧐ᥔ у ᴛᥱδя ᥰ᧐д н᧐ᴦᥲʍᥙ ᧐ᴦρ᧐ʍныᥔ ᴦ᧐ρ᧐д! Дуʍᥲᥱɯь, κᥲжд᧐ᴦ᧐ ɜдᥱᥴь ждуᴛ д᧐ʍᥲ? Выδᥙρᥲᥔ!

      На нужный этаж Петербург влетел. В прямом смысле — немного дымящейся летучей мышью ударился о стену подъезда сталинки, падая вниз и обращаясь обратно сидящим на бетонном полу, весь помятый, пахнущий паленым и кровью, и немного — в светлой шерсти.       Из приоткрытой подъездной форточки падали хорошо видные в пыли лучи заходящего солнца — по-хорошему, он только-только должен был сейчас просыпаться, звонить Москве, и собираться выходить. Но ничего; конечный результат был примерно понятен, и он был тут, а, значит, все было хорошо.       Он отряхнулся, встал, оглядев себя впервые за день — он был в домашних штанах, тапочках и каком-то темном бадлоне, в чем, собственно, и проснулся, — и подошел к двери. Он так и был в Сумраке; удобно, что не нужно было возиться с ключами, когда хозяин дома знал тебя и разрешал заходить просто так.       Но дверь не поддалась. Даже в Сумраке.       Более того — руку неприятно обожгли Светлые защитные чары. Но Миша определенно был дома; Саша чуял его даже так, через дверь.       Он вышел из Сумрака, но совсем невовремя; по лестничной клетке пробежали вверх какие-то мальчишки, все колени которых были в ушибах и свежих ссадинах; снова пахнуло сладким металлическим запахом, и Романов сжал кулак, опираясь им на дверь.

Сⲙⲟⲧⲣυ; ⳅⲇⲉⲥь ⲿⲉ ⲡⲟⲗⲏⲟ ⲟⲇυⲏⲟⲕυⲭ ⲡⲉⲏⲥυⲟ…

      — Нет! — вслух одернул себя Петербург, находя звонок и вдавливая его пальцем внутрь.       Из-за двери послышалось противное жужжание, оповещающее хозяина дома о госте. Поначалу больше слышно ничего и не было; потом послышались осторожные шаги.       Он был не один? Зачем крался?       В замке послышался проворачиваемый ключ; но дверь распахнулась не как всегда, на полную, а на цепочку.       На чертову цепочку.       — Кто? — послышался хриплый Мишин голос из-за двери.       — Да ты не видишь, что ли? — возмутился и так дрожащий немного, от ожогов, от Голода, от срыва и долгого пути Романов. — Открывай.       — Мало ли вас таких! — рыкнул Москва, и Саша почувствовал, как проверили его регистрационную метку. — Если это действительно ты, почему без предупреждения?       — А ты, что, работать собрался? — спросил Саша, смотря на часы на руке. — Если так, то ты опаздываешь; Ночной дозор уже час, как вступил свои права. Девять вечера.       — Я хотя бы работаю, в отличие от некоторых, — цепочка со звоном ударилась о дверную раму, и дверь открылась полностью.       Выглядел Московский неважно.       Под глазами залегли круги еще худшие, чем обычно; на работе, при встречах с Темными он то замазывал их чем-нибудь, а иногда и вовсе скрывал их то чарами, чтобы его слабости видно было как можно меньше. То, что было на его лице сейчас, скрыла бы, разве что, паранжа.       Одет он был в те же самые вещи, в которых был вчера днем; рубашка узнавалась по характерному, не вымывавшемуся годами пятнышку от какого-то соуса у плеча. Кажется, он во всем этом спал; рубашка была застегнута на одну пуговицу криво и заправлена наполовину, штаны и вовсе закрытые на пуговицу, но с незастегнутой ширинкой. На работу он не собирался точно.       Оглядывал его Миша сперва устало, затем, медленно проходя глазами его всего — со все более нахмуренными бровями. Дойдя до Сашиного лица, он ненадолго посмотрел ему в глаза, а после, переведя взгляд на рот, отвернулся с отвращением и спросил:       — Чья?       Романов поднял пальцы ко рту и понял, что на клыках остались разводы от крови.       — Ничья; людей не пил, если ты об этом, — быстро ответил Саша.       — Бутылированная на клыках так не остается, — выплюнул Москва. — Но свежих убийств за тобой я действительно не вижу; ты голоден. Что это было за представление вчера, на собрании? Где твои очки?       Ответ на этот вопрос Петербург и сам представлял себе слабо; наверное, их остатки так и лежали у него в кабинете.       Сперва он хотел сказать, что они сломались; потом вспомнился взгляд Василисы Ярославовны.       — Решил больше их не носить. Мне нечего скрывать, — сказал он просто.       — Мы же с тобой говорили о глазах; теперь половина моего дозора думает, что Домодедово выпил ты, — огрызнулся Московский, опираясь спиной о дверную раму и складывая руки на груди с опущенной вниз головой. — Ты совсем потерял контроль над своей нежитью?       Теперь, когда он стал еще ближе, тонкий аромат его тела заполнил Сашины ноздри, вытесняя из головы любые разумные мысли и ответы.

В᧐ᴛ ᧐н. 𐌿ρяʍ᧐ ɜдᥱᥴь. В ʍᥱᴛρᥱ ᧐ᴛ ᴛᥱδя.

Хʙᥲᴛᥲᥔ ᥙ ᥰᥱᥔ. 𐌿᧐ᴦ᧐ʙ᧐ρᥙᴛᥱ ᥰ᧐ᥴ᧘ᥱ.

      — Я… — изо всех сил пытаясь сформулировать мысль, Романов прикрыл глаза, чтобы не соблазнять себя видом. — О чем ты?..       — Ты представляешь, сколько своих я потерял за последний месяц? — начал Миша со смесью горечи, усталости и раздражения, все еще смотря вниз, на пол. — Ночной дозор раньше по месяцу затихал, поминая одного падшего товарища раз в года два или три; сейчас же я сбился со счету. У них у всех, знаешь ли, есть имена.

Ты ᴦ᧐ρᥲɜд᧐ ᥴᥙ᧘ьнᥱᥱ ɸᥙɜᥙчᥱᥴκᥙ, ᥲ ᧐н ʙыᴦ᧘ядᥙᴛ ᧐δᥱᥴᥴᥙ᧘ᥱнныʍ; нᥱ ᥴ᧐ᥴᴛᥲʙᥙᴛ нᥙκᥲκ᧐ᴦ᧐ ᴛρудᥲ ᥰρ᧐ᥴᴛ᧐ ʙыᥰᥙᴛь ᥱᴦ᧐ ᥴᥱᥔчᥲᥴ, ᥲ д᧐ᥴ᧘уɯᥲᴛь ᥙ ρᥲɜ᧐δρᥲᴛьᥴя ᥴ᧐ ʙᥴᥱʍ ᥰ᧐ᥴ᧘ᥱ.

      — Конечно, есть имена, — пытался хоть как-то участвовать в разговоре Петербург.       — Я уже не говорю о том, что ты не привез Химки на последнее собрание; прекрасно же понимал, зачем это надо было, — продолжал Московский. — Теперь в стенах моей конторы бытует мнение, что ты мог его укусить, а я даже опровергнуть его не могу. Привезешь его в следующий раз?

И᧘ᥙ нᥱ ρᥲɜδᥙρᥲᴛьᥴя ᥴ᧐ʙᥴᥱʍ; ᥰρᥱдᥴᴛᥲʙ᧘яᥱɯь, ᥴκ᧐᧘ьκ᧐ ᥴᥙ᧘ы ᴛᥱδᥱ дᥲᥴᴛ ᥰ᧐᧘н᧐ᥴᴛью ʙыᥰᥙᴛыᥔ ᴦ᧘ᥲʙᥲ ᥴᥙ᧘ Сʙᥱᴛᥲ? И Вᥲᥴᥙ᧘ᥙᥴᥲ Яρ᧐ᥴ᧘ᥲʙ᧐ʙнᥲ δудᥱᴛ ᴦ᧐ρдᥙᴛьᥴя…

      — Нет! — ответил громко голосу в своей голове Петербург.       — Нет? — медленно повернул голову на него Миша, недобро щурясь.       — Что ты спрашивал? — распахнув глаза, беспомощно переспросил Романов, хватая себя за одежду и крепко сжимая ткань пальцами.       Рот начинал снова предательски наполняться слюной, руки немного тряслись; все призывало прямо сейчас прижать Москву к стене и, наконец, задушить иссушающий тело и разум голос в голове еще на несколько месяцев.       — Я не спрашиваю, я говорю тебе: привези Химки на следующее собрание, — хмуро заявил Москва. — Покажешь его всем, и мне — в первую очередь. Понял?       — Понял, понял, — выдохнул со свистом Саша, стараясь управлять руками. — Я зайду?       Глас Голода уже даже перестал иметь форму слов; постоянное фоновое рычание, побуждающее действовать.       — И еще; почему ты, черт возьми, не сказал, что объявилась Тверь? Мы должны поймать ее как можно скорее; она перерезала треть Московских, кто существовал в семнадцатом веке! — снова начал высказывать свои претензии Михаил, не двигаясь с места и не пропуская Романова в квартиру. — В жизни не поверю, что Святогор явился к тебе без нее; почему ты не задержал ее там же? Она сняла с моей квартиры всю защиту!       — Пока я здесь, нападки Темных, каких угодно, тебе не грозят, — рыкнул Петербург, не понимая, зашло ли солнце, или потемнело у него в глазах.       — Надо ловить ее, — строго сказал Москва. — Иначе она…       — Да плевать мне на нее! — воскликнул Саша, рванув к нему.       На мгновение — лишь на одно только мгновение, — в Мишиных глазах отразился страх.       Потом он отступил на шаг за свой порог.       — Я тебя не приглашал, — сказал он негромко.       Петербург будто ударился о возникшую изниоткуда перед ним на пороге прозрачную стену.       У него забрали разрешение на вход.       Вампир, сколь бы ни был высшим, не мог зайти туда, куда его не приглашали.       От такого потрясения его разум даже прояснился немного, и он сумел взять себя в руки.       — Прости, прости пожалуйста, я не сдержался; просто мы пропустили наше обычное время, ты не пускал меня, как пускал обычно, и я специально летел к тебе, как мог, быстро, чтобы…       В слабом свете из подъезда Саша вдруг заметил под Мишиной рубашкой множественные засосы и осекся, не зная, что и думать.       Это объясняло, почему Москва не пускал его. Он дал выпить свои силы кому-то еще.       Может, этот кто-то все еще был в квартире за его спиной.       Может, поэтому он всегда так настаивал на том, чтобы Петербург предупреждал о приезде заранее.       — Я… Я так понимаю, — начал, отдышавшись, Романов. — Ты более не собираешься быть моим донором?       Москва посмотрел в зеркало сбоку от себя, в коридоре, и коснулся своей шеи так, будто и думать забыл о том, что на ней что-то было; на его лице застыло теперь потерянное выражение, а рот приоткрылся.       — Я не… — начал он, не приближаясь обратно к порогу.       Это не было его обычным уверенным “Да” и спокойным подставлением шеи; этот факт сказал Саше все, что нужно.       — Я думаю, нам нужно немного остыть и поговорить позже, — заключил Москва.       — Действительно, — сжал кулаки Романов. — Не то, чтобы от этого промедления зависела твоя жизнь.       С силой захлопнув Мишину дверь, он исчез с лестничной клетки; вышедший на нее через пару секунд Московский не застал там никого, с кем он мог бы поговорить и перед кем извиниться.