Городской дозор

      Отвратительно. Совершенно отвратительно.       Вот бы его в свое время так никто и не нашел, и он сгинул бы в Сумраке сам по себе, даже не зная, почему оказался и погибает в этом безмолвном, безлюдном, сером месте.       Конечно, на самом деле, в конце концов, Костя так не считал — просто некоторые командировки были труднее остальных.       График? Что это вообще такое? То месяцами сидел дома, в ус не дул да в рисовании упражнялся, держа только ухо востро на случай происшествий прямо у себя под носом, то вот такой вот кошмар с подставами Темных, ночами в случайных хостелах на краю страны и совершенной выжатости по итогу нескольких “смен” подряд.       Но в этот раз, конечно, было особенно непросто. Настолько, что он, пожалуй, избавит своих домашних от рассказа. Телефон его был разряжен в полный ноль, и ни отчитаться, ни рассказать хотя бы Юре хоть что-нибудь о своем вчерашнем дне он не мог никак.       Теперь уже он подуспокоился, и овладевшая им вчера ярость отошла на второй план, поутихла; не то, что Юре, он и начальству-то рассказывать полной картины больше не собирался.       Вокруг поднимался ветер, а вечер выдался совсем не теплым и безоблачным; скорее, хотелось побыстрей оказаться у себя дома, в постели, и забыть обо всем, как он забывал всегда. Родной подъезд был уже во дворе через дорогу; может, Костя, наплевав на свою светлость, вызвал бы такси и прокатился бы из аэропорта с ветерком, внушив водителю, что его поездка определенно была оплачена через телефон, но сил не было даже на это. Да, тьфу ты, если бы прямо перед ним в эту самую секунду начал свой Зов вампир, он и то, наверное, не услышал бы: голова гудела неимоверно.       Засунув руку в карман своей поношеной куртки за ключами от домофона, он, достав их, заметил с кривой, нервной улыбкой, что кровь накануне смыл плохо; первым делом нужно было отправиться в ванную, как бы ни хотелось спать, чтобы не отвечать детям на лишние вопросы.       Работа такая. С силами зла сражаться.       Как же он надеялся, что живущие с ним Темные никогда не совершат ничего такого, что заставит их увидеть эту его сторону.       Ноги еле двигались; чертов выпивший из него все соки вчерашний…       Скрип открывавшейся подъездной двери прервал неожиданный звонок телефона в заднем кармане его джинс; все еще полностью разряженного, к слову, телефона, но это было не так удивительно, как в первый раз, когда произошло.       — Здравствуйте, Михаил Юрьевич, — сказал он измученно, прислоняя телефон к уху и закрывая дверь в подъезд обратно; поговорит на улице. — Что-то срочное?       — Как задание? — не здороваясь, потому что кто же еще мог дозвониться ему на выключенный, спросил Москва.       — Я собирался отчитаться, как буду дома; потерял зарядку в погоне вчера ночью, — начал Екатеринбург; неужели его небольшое превышение полномочий уже кто-то раскрыл? — Все сделано. Дневной не объявлялся, прошло чисто. А, что, поступили какие-то претензии?       — Нет-нет, никаких претензий. Хорошая работа, — судя по-всему, глава Ночного дозора был не слишком заинтересован его командировкой.       Тогда почему решил потратить силы и позвонить так?       — Что-нибудь еще? — спросил, когда молчание начало затягиваться, Уралов, который уже мог бы дойти до дома, если бы не внезапный звонок.       — Саша не у вас?       Костя нахмурился, но быстро решил не отвечать.       Посмотрев наверх, на свой дом, и прищурившись, чтобы заглянуть и в Сумрак тоже, он не заметил там летучего темного тумана, что преследовал обычно Петербург. Обращался Москва с такими вопросами к Уралову нечасто, с большой неохотой; поначалу, не зная еще, как давно общаются Саша с Костей, он даже отнекивался и открещивался от того, что общается с главой Темных больше, чем просто по рабочим вопросам. Потом же, поняв, что Екатеринбург знал и так, звонил то тут, то там, редко, но с большой осторожнстью, проверяя сначала, чтобы Константин находился в одиночестве, когда ответит, и тратя на это уйму своих сил.       Они не дружили. Не особенно общались, помимо собраний. У них просто был общий друг и общие сложности, только и всего; задали вопрос, получили ответ, и снова друг о друге позабыли.       “Где он”, — когда Петербург подолгу исчезал после их конфликтов, иногда на несколько дней оставаясь в доме Татищевых и, лежа на диване, молча часами попивал донорскую кровь в полной тишине и темноте. “Он в порядке”.       “Как понять, что он выпил слишком много”, — Костя почти и не скрывал того, что давал Челябинску пить свою кровь, но Москва берег свою тайну, как ключ от города. Уралов не мог искренне его за это осуждать; узнай об этом какой-нибудь Архангельск, Смоленск, Хабаровск, да или просто хотя бы Аня, уважение к нему разбилось бы за секунду, а приказы частично перестали бы выполняться. “Ты пришел в сознание, значит, жить будешь; поспи денек-другой, и пройдет. Скажи ему приготовить тебе чего-нибудь поесть.”       “Как закрыть укусы, если мне нужно быть во Флориде в сорокоградусную жару”, — и никто больше, даже если кто-нибудь из Светлых вообще давал вампирам пить свою кровь, не высовывался. Только и оставалась, что делиться опытом и просить советов друг у друга. “Отвод глаз и старая добрая штукатурка; вспоминай восемнадцатый век”.       Сотрудничество, о котором не распространялись.       Двое Светлых, по своим причинам каждый когда-то доверившие вампирам свои жизни.       — А что, провинились, Михаил Юрьевич? — не смог, все-таки, Екатеринбург удержаться от подкола начальству.       — Сколько могут вампиры прожить без донорской крови?       — Если донор Темный, то месяц, если Светлый, то два, — прикинул у себя в голове Костя, почесав подбородок. — Три месяца — предел.       Москва промолчал, услышав эти цифры.       Вообще, задались они этим вопросом уже давно; Уралову был даже выделен целый год отпуска взамен на то, что он позволит Омску с его компанией в сибирской лаборатории поизучать свою шею и их с Юрой силу до и после “кормежки”. Новосибирск, единственный в своем роде Темный целитель, долго давил на них с тем, чтобы замерить все и в процессе тоже, но оба резко отказались; пусть ничего неприличного в этом и не было, момент был слишком уж личным и уязвимым.       Так что странно, что Москва переспрашивал, хотя сам и так прекрасно должен был помнить ответ.       Если он только не…       — Ты не мог… — начал он ошарашенно.       — Спасибо, что ответил, — попытался оборвать его Москва.       — Ты же не заставил его голодать дольше? — невзирая на стремление Московского закончить разговор, продолжил Костя.       — Он сам не приходил, а когда пришел… — в других обстоятельствах Уралов сполна насладился бы тем, как высокомерный и жесткий глава Светлых оправдывался, но сейчас был не тот случай.       — Сам знаешь, что они могут пытаться откладывать это до посинения, если думают, что момент неподходящий! Ты тоже должен контролировать и помнить, и, если давно не пил, то предлагать! — воскликнул Екатеринбург, однажды, совсем давно, и сам попавшийся на такое стеснение Татищева.       — Слишком много думаешь, Уралов, работы мало? Так я добавлю, — резче и холоднее прежнего осек его Москва; видимо, в точку. — У меня Пермь от работы отстранили, Хабаровск с Иркутском ранены и ушли на больничный, только вот отчеты об их состоянии от сибирских получил, Архангельск уехал красоты Байкала смотреть в первый отпуск за десять лет, Курган там занесло с его соблазнением женщин, что аж зама Темных Сибири соблазнить пытался… Пахать у меня будешь, как ломовая лошадь, раз умный самый тут, понял?       — Но я только из двух командировок… — простонал вымученно Екатеринбург. — Если бы ты только знал, что я вчера…       — Задание выполнено; дальше мне неинтересно, — отмахнулся от уже его объяснений Московский с явным раздражением. — А если снова в отгулах закопаться захотел, я приеду проверять твою великую усталость лично. Хочешь?       Уралов не хотел. Ой, как не хотел.       Мало того, что Михаил куда угодно путешествовал в компании пары-тройки Московских, которые чуть ли не шипели на Татищевых и первым делом, заходя, заставляли демонстрировать регистрационные метки на их груди — что было, по рассказам, как будто по шее, немного надавливая, но не прорезая, проводили острым лезвием. У Кости же дома сейчас жил Химки; и Даня точно не был готов к такой встрече.       — Буду ждать информации и билетов, — рыкнул, чтобы Москва точно понял его настроение, в трубку Константин.       — Всех благ, — попрощался тот.       Телефон в руке снова стал мертвым и безмолвным кирпичом.       Хотелось выругаться на него, проклясть и послать, на чем свет стоит — но Екатеринбург был Иным уже слишком давно, чтобы знать, что такие слова действительно имеют силы и вес.       Он досчитал в уме до десяти, пообещал себе сохранить этот гнев до следующего зарвавшегося Темного — да хоть бы и завтра, раз ему опять работать, — и снова открыл дверь подъезда, на этот раз, заходя в него и поднимаясь по лестнице.       Нужно было как можно скорее прийти и лечь спать. Может, хотя бы сегодня удастся урвать больше шести часов сна и восстановиться; истощен он был и физически, и морально, и как пес, и как человек. И Силы у него тоже почти не было. Хорошо, что Юра пил совсем недавно; сейчас дать ему без ущерба для себя было бы нечего.       Оказавшись на своем этаже, Костя, на всякий случай оглядев себя еще раз на предмет свидетельств вчерашней ночи, зашел в квартиру, открыв дверь через Сумрак, чтобы не утруждать себя поисками ключей.       Вот теперь сил точно не осталось.       В квартире было удивительно тихо; можно было даже подумать, что дома никого нет. Сняв с себя грязную куртку и бросив ее на пол — вешалка в шкафу была переполнена, стоящая опрокинута на пол, — он подошел к зеркалу и загнул обагренные кровью рукава так, чтобы пятен было не видно. Проведя еще раз по небритому подбородку и немного поморщившись, он прошел по коридору к кухне, чтобы перекусить перед сном.       И, зайдя, обнаружил, наконец, все население своей квартиры — и временное, и постоянное.       Было мертвенно тихо. Только плеск воды прерывал эту крайне напряженную, наэлектризованную тишину.       Первым делом взгляд упал на Юру — он стоял в дальнем конце кухни, в темном углу, у раковины, отвернутый от всех, со включенной водой; наверное, мыл посуду. Рядом с ним стояла Катя, чьи глаза были, почему-то, красными; наверное, опять пыталась почистить лук, или порезалась. Если рядом был Челябинск — а рядом он был, она буквально приобнимала одну из его ног рукой, стоя вплотную, — беспокоиться было не о чем, он уже точно обо всем позаботился.       Кухонный стол у окна же представлял собой картину куда более занимательную.       На дальнем стуле, около Юры, сидел Сережа, сложив руки в замок и расположив на этой конструкции свою голову; он, не мигая и даже особенно не обратив внимание на зашедшего, смотрел вперед, на кого-то, кто сидел перед ним. На его лице застыло высокомерное, уверенное в себе выражение, пускай руки и были сжаты крепко-крепко, настолько, что немного тряслись, а побелевшие немного костяшки было видно даже на его бледной вампирской коже.       За ним стоял, опираясь на подоконник и сложив руки на груди, Химки. Он был куда более беспокойным на вид, и единственный посмотрел на Костю, когда тот переступил порог; смотрел он на него со смесью надежды и того самого страха, с которым в первый день говорил о том, как боится Светлых. Тем не менее, он тоже сохранял молчание, только сменив теперь объект своего наблюдения.       Пройдя немного вперед, так, чтобы было видно стул за холодильником, Уралов без особого удивления обнаружил сидящую на излюбленном месте — таком, откуда по-минимуму было видно проходящих по коридору вампиров, — Пермь. Она сидела, отвернутая к окну, с не исчезнувшим хвостом за спиной и прижатыми к голове ушами; не перевоплотилась обратно, в человека, полностью.       Повздорили, значит.       Что ж, особенного желания битый раз пытаться их примирить не было; отводить Аню в сторонку и пытаться убедить, что живет он с ними для того, чтобы следить за вторым по силе зарегистрированным вампиром России, и своими выпадами она ломает ему конспирацию, было бесполезно тоже; он как-то уже пытался, но Камская не продержалась и пары месяцев.       Ее поведение немного отличалось от обычных ее конфликтов с вампирской частью дома: мелкое вредительство, вроде отбирания у Татищевых, старшего и младшего, разрешения переступать порог, обычно заканчивалось тем, что она бежала к Косте; убеждать, что это была безобидная шутка, или что так надо было для того, чтобы она спокойно переоделась или приняла душ.       Сейчас же она молчала так, как будто знала, что ничем не оправдается.       — Ну, — тяжело вздохнув, Константин открыл морозилку, доставая оттуда начатую пачку пельменей. — И что у вас тут?       — Да так, пап, — медленно, со смесью гордости и гнева начал Сережа, так и не отрывая от Перми глаз. — Можешь меня поздравить. Я впервые выполняю свою работу в соло. Будущий оперативник Дневного расту, как-никак.       Положив пельмени на столешницу рабочей поверхности, Уралов повернулся к Ане снова, начиная понимать, почему она, все-таки, в своей обычной манере не пошла объясняться и оправдываться перед ним первой; и действительно, не прогадал.       Пермь удерживал застывшей на месте взгляд Магнитогорска. Довольно распространенный прием Дневного дозора, едва они пронюхивали превышение полномочий. Костя не ощущал на себе этого довольно давно, являясь для большинства законопослушных Темных из-за своего известного среди низших донорства лицом угрозы не представляющим, но помнил ощущение довольно хорошо — не болезненно, не забирает силы, просто покалывающе морозно и не слишком приятно.       Неужто решил опробовать свои растущие силы? Похвастаться прогрессом, параллельно отомстив тете Ане за косые взгляды и ее недобрые “шуточки”, начавшися после того, как он стал вампиром?       — Представляешь, рубимся мы с Даньком, значит, в танки, слышим, возня какая-то в коридоре. Ну мы и выходим; может, думаем, помощь какая нужна, — продолжил Магнитогорск. — Выходим, наша тетя Аня тут превратилась без разрешения…       Перми из-за отстранения действительно нельзя было, по-хорошему, пользоваться ничем боевым из своего арсенала, и ее перевоплощение в лисицу подходило под это описание тоже; формально, Магнитогорск действительно имел право задержать ее до прибытия любого другого сотрудника Ночного дозора. Она только и могла, что поджать губы, но даже головы ей сейчас было не повернуть.       Забавно.       Приятный контраст с действительно доведшим Костю до ручки Темным вчера; ярость на договор, на Тьму и желание искоренить все зло в этом мире поубавились, и маска спокойного, уютного и мягкого Екатеринбурга, известного своей лояльностью и пониманием всех Темных, даже низших, со знакомой легкостью упала на него, расслабляя и оставляя борьбу за добро и Свет где-то за дверью этой квартиры.       Его милые, законопослушные, родные комарики, ни разу еще не оступившиеся с момента, как он впервые предложил Юре съехаться — пусть и не с самым милым и искренним позывом, а по заданию Москвы.       Но сегодня сил не было даже пытаться как-то разрулить эту ситуацию; отдохнуть хотелось слишком сильно.       — Мы сначала даже не поняли ничего, но…       — Да ничего страшного! — так и не выключая воды и не оборачиваясь, прервал его Челябинск. — Никто же не умер? Не умер!       Сережа не пошевелился, и взгляда от Перми не отвел.       Маленький, все-таки, совсем еще. Безобидный почти, плюшевый; опытные оперативники Дневного могли не то, что на месте заморозить, и смотреть потом, куда вздумывается — даже отходить на пару десятков метров, вообще теряя замороженного из виду.       — Ладно, Сереж, поигрался, и хватит, — махнул ему рукой Уралов, доставая из ящика кастрюлю с отбитой ручкой. — Размораживай. А то она еще обидится на тебя, нажалуется, что тут злоупотребляешь вне дозора…       — Я злоупотребляю? — нервно хохотнул Сережа, наконец, переводя взгляд на Екатеринбург. — Давайте, тетя Аня. Рассказывайте дальше сами.       Едва глаза младшего из Татищевых ушли с фигуры Перми, она рухнула на стол, едва спасая свое лицо тем, что оперлась на него обеими руками в последний момент; уши и хвост мгновенно втянулись, делая ее теперь на вид совершенно обычным человеком; ее даже стало немного жаль. Она дышала тяжело; видимо, заморозили ее после какой-то активной физической нагрузки, не дав расслабиться.       Как только она смогла хоть немного восстановить свое дыхание, то мигом подскочила со стула и бросилась к Косте — вот теперь все было так, как бывало всегда:       — Все не так, как это выглядит; я не могла иначе! — начала она быстро, отрывисто и с надрывом. — Мы со Снежиночкой вышли погулять, погода была просто прекрасная; возвращаемся, а коридор полностью темный, и не включался свет.       Действительно, Уралов даже как-то и не обратил внимание; привык уже жить в почти постоянной полутьме. Наверное, перегорела лампочка.       — И тут я вижу, как из ниоткуда, с дальнего конца коридора, нас обдает волной холода, — продолжала Аня, прижавшись к Екатеринбургу и обняв его, трясясь. — И красные глаза, сперва далеко, а за пару секунд — совсем близко. И Катю вырывают из моих рук, отпрыгивая и подбрасывая в воздух.       Вот оно что. Испугалась Юры, опять; профдеформация и давняя травма опять налицо.       Тут даже пытаться убеждать ее, что Челябинск ей больше ничего не сделает, было пустой тратой воздуха; некоторые шрамы лежали слишком глубоко, чтобы пытаться их залечить пластырями, наклеенными на кожу. Хорошо хоть, что последние лет пятьдесят она с Юрой начинала хотя бы говорить; уже прогресс.       Дергаться почти перестала, и на том спасибо. Может, их троица, все-таки, однажды снова обретет прежние дружбу и спокойствие.       — Да, Катюша обожает, когда Юра так ее подбрасывает; особенно зимой, на улице, в снегу, — с улыбкой от теплого воспоминания сказал Уралов, успокаивающе пригладив Камской волосы.       Она, вздрогнув, промолчала.       Ну и хорошо.       — И час назад, в семь часов сорок три минуты, — продолжил за нее, внезапно, Химки, снова сорвавшись в свою официальную, протокольную, как Юра ее называл, “Московскую” манеру речи. — Задержанная, неправильно оценив обстановку и решив, что Юрий Иванович представляет опасность, набросилась на него в форме лисицы, повредив мягкие ткани и край печати…       — Я не могла иначе! Я спасала ее! — воскликнула Пермь, еще сильнее начиная дрожать и прижиматься к Уралову.       Тот застыл с совершенно каменным выражением лица, смотря теперь мимо всех, только на Юрину спину. Выглядело со стороны так, как будто Магнитогорск теперь заморозил уже его; но, на самом деле, он прекрасно контролировал свое тело, что выдавала упавшая с Аниной спины рука, до этого успокаивающе поглаживавшая ее.       — Спасала от собственного отца?       Он отцепил от себя Пермь и почти швырнул обратно, на ее стул; спокойная маска, царившая на его лице дома обычно, сегодня не выдерживала, выдавая спрятанное за ней кипение вчерашней ночи. Вместо нее Уралов переключил теперь все свое внимание на Челябинск, выключивший воду, но все так же не поворачивавший к комнате своего лица.       Так вот, почему он так стоял.       — Да там ниче такого, Кость, правда, — начал он, услышав, видимо, за спиной шаги Екатеринбурга. — Она же просто Снежку хотела защитить; моя лажа, я не подумал, что это может выглядеть, как нападение…       — Повернись ко мне, пожалуйста, — негромко сказал Костя.       Татищев не подчинился.        — Обещай, что ты с ней ничего не сделаешь. Она не виновата.       — Юра, — почувствовав, что картина может ждать даже хуже описанной Химками, Константин скрипнул зубами, мягко, как только мог, отодвинув заплаканную Катю немного в сторону, где на ее плечи аккуратно положил руки Даня. — Повернись.       — Обещай.       Спорить было бесполезно.       — Клянусь, — сдался Уралов.       Челябинск медленно, немного шипя и двигаясь неестественно, развернулся к нему передом, обеими руками опираясь о раковину сзади.       Первым, что бросилось в глаза, был глубокий, рваный, характерный для когтей порез на его лице. Выглядел он ужасно, но темная, почти черная совсем кровь у вампиров работала не так, как у живых, и рану явно уже промыли, поэтому запачкана она так, как Костины руки, почти не была.       Но куда страшнее было другое повреждение.       Три пугающе ровных, словно прорезанные быстрым взмахом трех лезвий, дыры на Юриной темной кофте от плеча куда-то к солнечному сплетению. Екатеринбург, не спрашивая разрешения, поднял ткань, и увидел, наконец, предмет ярости в Сережином взгляде, страха в Данином, и заплаканных глаз Катюши.       Находившаяся немного ниже солнечного сплетения и бледно переливающаяся регистрационная печать была немного, самую малость, повреждена по внешнему своему кругу. Если бы ее внешняя окантовка была бы прорезана полностью, еще хотя бы на пару миллиметров — Челябинск был бы развоплощен. Безвозвратно; буквально обратился бы в прах.       Костя безмолвно провел под раной, едва не забравшей Татищева, пальцами; тот слабо дернулся.       Совершенно не заботясь о том, что на кухне полно людей, Екатеринбург снял с себя свой всегдашний зеленый свитер — хотелось сорвать его рывком, чтобы побыстрее, но случайно задеть Юрины раны было слишком рискованно, — расстегнул все пуговицы на своей рубашке и подставил свою шею прямо к Юриному рту.       — Не надо; я в полном порядке, — прошептал ему Челябинск. — И ты сам едва на ногах стоишь.       — Пей, — безапелляционно прошептал ему в ответ Константин, почти насаживая свою шею на его клыки сам.       Видимо, даже спорить и отпираться у вампира сил никаких не осталось; он осторожно прислонил свои зубы к Костиной шее и медленно, осторожно проколол ее в двух местах, придерживая ладонью голову Екатеринбурга, чтобы тот случайно не дернулся сам и не прорезал больше, чм было абсолютно необходимо.       — Было темно, и это выглядело совершенно, как атака; ты знаешь, сколько раз я их видела, Кость! — продолжала, не заметив, видимо, чем занимается ее коллега из-за его широкой спины, Аня. — Я была совершенно уверена, что намерением было нападение.       — Теть Ань, Вы даже ведь не извинились, ну ё-мое… — воззвал к ее совести Магнитогорск.       Юра оторвался от Костиной шеи, отпив совсем чуточку — гораздо меньше, чем ему на самом деле было нужно. Посмотрев на Екатеринбург, теперь еще более уставший, с благодарностью, он облизнул губы и, высунувшись из-за него, чтобы видеть происходящее, попытался закончить конфликт:       — Давайте просто успокоимся; все мы перенервничали, — сказал он теперь куда более живым голосом. — Тетя Аня сделала это не нарочно.       Он одернул свою кофту обратно вниз, выныривая из-под Костиного плеча к остальным; Екатеринбург успел заметить, что раны от когтей на его груди немного затянулись, отступив от регистрационной метки, и теперь зияя открытыми только в районе ключиц.       — Почему ты всегда выгораживаешь ее, пап?! — воскликнул Магнитогорск, вставая со своего места. — Ты никогда ей ничего плохого не делал, чтобы она так к тебе относилась!..       Пермь, переставшая, наконец, дрожать, и полностью восстановившая дыхание, заслышав это заявление, истерично, пугающее расхохоталась, запрокидывая голову, но тут же опуская ее, когда ее шею лизнул прохладный вечерний ветерок, попавший на кухню через приоткрытую форточку.       — Так ты им так и не рассказывал, как почти убил меня, мертвечина ходячая?..       — Вон из моего дома.       Аня, все еще не способная полностью остановить свой истерический смех, подняла взгляд на Екатеринбург, который даже не потрудился застегнуть рубашку или стереть две оставшиеся на шее маленькие капельки крови. Звучал он, несмотря на валящую его с ног усталость, уверенно и грозно; так в свои боевые годы звучал Москва.       — Вон! Я не собираюсь больше этого терпеть! — прикрикнул он, когда Пермь не встала и никак не отреагировала на его слова. — Забудь сюда дорогу!       — Кость, все обошлось, — снова попытался Татищев. — Она не виновата…       — Она почти убила тебя! — крикнул уже на него Екатеринбург.       — Ты и сам сегодня убил Темного! — вступила, наконец, в эту словесную перепалку и сама Пермь. — Даже рукав еще не выстирал!       Костя быстро одернул рукав.       — Я был в дозоре, а ты — у Юры дома, в гостях. Он, может, и будет продолжать прощать тебе все из-за той ситуации, но вот я перед тобой не в долгу, и терпеть более не намерен, — сказал Костя. — Проси прощения и дай свою кровь для восстановления, или вон.       — Костенька, я… — растеряла всю свою спесь Анна, обнимая теперь себя за плечи.       — Перед Юрой извиняйся, не передо мной. И шею открывай, давай.       Она снова крупно задрожала.       — Костя…       — Нет? Тогда вон, — заключил Константин. — И забудь дорогу обратно. И будь счастлива, что по твою отстраненную от работы душу еще не выехал Дневной дозор; поверь мне, большинство из них спят и видят еще одну твою такую оплошность, чтобы развоплотить наверняка.       Не став больше пытаться объясниться, Аня выбежала с кухни, сразу заходя в Сумрак, чтобы как можно быстрее покинуть квартиру. Не накинула на себя ни одежды, ни взяла вещей; схватила лишь свои телефон и бумажник, и пропала из поганой вампирьей берлоги, в которой, почему-то, выбирал жить Екатеринбург.       Ее прекрасный, справедливый, сильный и добрый Екатеринбург. Не запятнанный ничем бесчестный Светлый — или запятнанный, но скрывавший это столь искусно, что никто до сих пор и не подозревал.       Старый двойной агент. Мастер любой маскировки, по заданию Московского уже который век следивший за Юрием Татищевым.       За своей спиной, захлопывая в Сумраке за собой дверь, она услышала приглушенное “Что значит, ты почти убил ее, пап?” и резкий ответ Кости: “Не сейчас, ребята”.       Конечно, не сейчас. Всем всегда было не до нее.       Соликамск несколько десятков лет назад ушел из Ночного дозора и исчез, сказав, что хочет действовать только от себя, не пятная организацию; с тех пор она своего учителя так ни разу и не видела. Вокруг нее, почему-то, не появлялось ни одного нового Светлого вот уже сотню лет — а все старые товарищи, кроме Екатеринбурга, пали в битвах за Свет.       Большинство, что иронично, были забраны у нее низшими Темными. Кто-то был укушен, кто-то — выпит полностью; одну девчушку из своей области, только инициированную в Свет, Аня просто не успела вырвать из лап одного их таких мразей, среагировав слишком поздно.       Сегодня перед ней развернулась точно та же картина снова.       Могильный холод.       Появившиеся из ниоткуда сияющие красным глаза.       Девочка, вырываемая прямо из ее рук и забираемая вампиром куда-то далеко от нее — туда, где уже нельзя будет ее спасти.       Она не считала себя виноватой. Ни секунды. Она сделала все так, как должна была сделать в этой ситуации, и готова была ответить за это головой.       Одного из Костиных детей, Сереженьку, который рос прекрасным, талантливым Иным, она и так уже не сумела спасти от влечения мертвого, ужасного существования; не смогла убедить Костю в том, что нужно попытаться дождаться Светлых целителей, когда в один вечер его состояние резко ухудшилось. Этот укус, скорее всего, можно было предотвратить — вероятность того, что Магнитогорск не дождется нормальной подмоги, была совсем невелика.       Снежинск, как она решила уже давно, она от такой судьбы избавит любой ценой. Пусть хоть Темной станет — но Темной нормальной, а не проклятой нежитью.       А, может, и Светлой. Девочка милая, радостная и веселая; подгадать нужный момент, и инициация точно пройдет, как надо.       Она надеялась, что Костя так и сделает. Катя очень похожа на него — и видом, и душой.       Если б можно было только избавиться от всей низшей Тьмы, всегда маячащей опасностью где-то на перефирии, и жить счастливо, сравнительно спокойно и без потерь, в мире, где не было бы этих паразитов…       Аня вырвалась из подъезда, быстрым шагом удаляясь от дома, в котором ее больше совсем не ждали.       Костя.       Ее спаситель, ее старая любовь, выбрал того, кто напал на нее, а не ту, что всегда была рядом.       Она не любила его уже, на самом деле, переросла; просто в темном, холодном, полном опасностей и жестокости мире, где ее свет не мог осветить каждый уголок, их свет вместе способен был бы сделать все вокруг хотя бы немного ярче.       Хотелось вытащить его из лап этих Темных, наконец. Хотелось перестать быть одной.       Вот и все. Она продолжала пытаться его вразумить только поэтому.       Вернуть, наконец, долг за свое давнее спасение.       Но он упорно продолжал притворяться, словно Тьма его нисколько не смущает; улыбался чертову Татищеву, братался даже с низшими, и, страшно подумать, даже свою шею…       Она никогда не смогла быть столь же хорошим двойным агентом. Московский не прогадал.       Когда же, наконец, его задание будет закончено?..       Погрузившись в эти размышления и перестав, наконец, дрожать от охватившего ее давнего страха вампиров близ своей шеи — и дрожа теперь оттого, что шла без куртки по городу, в котором в свои права вступала ночь, — она совсем потеряла бдительность.       И зря.       — О, неужто Камская?       Ее сбили с ног, сильно толкнув сзади, и она ударилась об асфальт, прокатываясь немного вперед; кожа на ее ладонях и щеке теперь была содрана.       Черт. Не с ее послужным списком задумчиво ходить по ночам в одиночку.       — Наконец-то расквитаемся.       Ее утянули в Сумрак, насев сверху; она не могла даже увидеть нападавшего, но чуяла, что это опять была какая-то мертвечина.       Да уж, умничка. Дозорный мирового класса.       Запаниковав, чуть не убила не нарушавшего ничего Татищева, а, как защитить себя от реальной опасности, так она ворон считала.       Ну ничего. И не с такими дело имела.       Рука уже сама, натренированная годами службы, потянулась на пояс, где обычно был прицеплен фонарь, но его там не было — конфисковали при отстранении.       Вот же дрянь.       И Костя не увидит через Сумрак, что творится почти под его окнами — и так еле на ногах держался. А, даже если увидит, не поможет, наверное; слишком зол на нее сейчас.       — Я знаю, что ты отстранена; либо я тебя убью, либо тебя развоплотят за нарушение отстранения, — видимо, новость об ограничении ее прав на работу действительно произвела в рядах вампиров фурор; что очень явно говорило о том, как хорошо она работала последнее столетие, но было очень некстати сейчас. — У тебя и фонаря-то нет, полностью убить меня не сможешь, милая; я сыт полностью, твои коготки мне ничего…       Костенька, пожалуйста. Только в этот раз.       Спаси ее еще раз.       — Дневной дозор.       От страха, охватившего ее, когда близ шеи почувствовалось едва теплое дыхание, а по нежной коже полоснуло острым клыком, она не разобрала, кто и что сказал; поняла только, что голос был спокойным, мелодичным, а с ее спины исчез весь вес, удерживавший ее в положении лежа.       Ладони и щека горели. Сердце билось очень быстро.       Голова шла кругом, поддавшись страху.       Светлые пришли на помощь. Костя, наверняка Костя, пришел ей на выручку снова, второй раз в жизни спасая от острых, ужасных клыков, которые подобрались к ее шее слишком близко.       Вампира взяли за шкирку и оттащили от Ани подальше — теперь она снова могла мыслить ясно.       Она подняла голову, чтобы сказать Косте спасибо.       — Незарегистрированный, северный, кажется, сибирский… — приподняла над землей напавшего высокая, стройная фигура, совершенно Ане не знакомая. — Вы в порядке, девушка?       Потерявшая дар речи от того, как близко минуту назад была к концу, Пермь просто кивнула.       — Камская, значит… — стоявшая перед ней женщина протянула ей свободная от вампира руку, чтобы помочь подняться. — Наслышана. Подскажите, к Татищеву и Уралову в тот дом?       — Да… — встала на ноги Аня, сразу отшагивая в сторону от преступника.       Женщина, спасшая ее, была Темной, но точно не вампиром; клыков не было, красных глаз — тоже.       — Спасибо, — бросила спасительница Перми, замечая ее дрожь и легким движением бросая ей свой перевешенный ранее через локоть темный плащ. — Как-нибудь вернете. Хорошего вечера.       И, даже не дав спросить, как зовут ее, женщина удалилась в сторону Костиного дома, волоча за собой, будто мешок, слабо отпирающегося вампира, чтобы, наверное, зарегистрировать его у Екатеринбурга, как этого требовал договор.       Ну вот бывают же нормальные, не низшие Темные.       Оставить бы на этой земле только вот таких.       Снова оставшись в одиночестве, Пермь выдохнула, накинув на свои плечи неожиданно теплый плащ и присев к стене ближайшего дома, обратно, на асфальт.       Серость Сумрака ей видеть не хотелось, и она вышла из него, позволяя ушам наполниться шумом проезжавших автомобилей и разговорами прохожих, смотрящих на нее косо, но не останавливающихся, чтобы спросить, как у нее дела или нужна ли ей помощь.       Люди, что с них взять. Легче было задавить в себе крупицы добра и сострадания, чем отдавать себя миру, получая взамен только бесконечную опасность подставы.       Куда ей теперь идти…       Осветлить, что ли, волосы, и податься к Московским…       Она посмеялась с этой своей мысли, но рядом не было никого, кто мог бы посмеяться вместе с ней.       Она снова осталась одна.