Ледяные сердца

      Прошло два дня. Два странных, вывернутых наизнанку дня, которые тянулись, как густой, тяжёлый сироп. В команде царила непривычная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шёпотом и скрипом коньков. Пустое место Буше в раздевалке и на льду было молчаливым укором для всех. В воздухе висели невысказанные вопросы и тяжёлый осадок вины.       Мария Третьякова навещала подругу в больнице. Мари лежала бледная, с гипсовой лангетой, её обычно живое лицо осунулось от боли и стыда. Они говорили мало. Главное было сказано без слов, в долгом, крепком объятии здоровой рукой. Маша не винила подругу. Винила себя. За то, что не нашла нужных слов тогда, на «требунах». За то, что её собственная душевная буря с Лаурой оказалась важнее трезвого расчёта и дружеского долга. Но упрёков не было. Была только тихая, общая боль и понимание, что назад пути нет.       Перед началом утренней тренировки в опустевшей арене, на самой верхней скамейке у борта, сидели двое. Лаура Лукина и Михаил Юрьевич. Они смотрели не на пустой лёд, а куда-то сквозь него, в суть проблемы, которая гноилась хуже любой физической травмы. — Скажи мне, — тихо начала Лаура, её голос был низким, без эмоций, — Какая первая мысль? Кто мог дать номера наших девочек этому… Андрею? Михаил, не отрывая взгляда от белой глади, ответил сразу, без раздумий: — Кирилл. Кто же ещё? У него доступ ко всему. И мотивы… прозрачные, как этот лёд. Уголок губ Лауры дрогнул в чём-то, похожем на горькую усмешку. — Тут наши мысли схожи. — Но есть одно «но». — Сказал Михаил. — Он был в шоке, когда мы их застали. Наорал на того типа так, будто тот лично ему карман обокрал. — Странно… — протянула Лаура, проводя рукой по лицу. — Играет в невинность? Или… или он и правда не в курсе был, что они выйдут? Может, просто слил базу данных, а уж кого и как нашли… —О, а вы чё тут, заговорщики? — весёлый, немного нарочито громкий голос прервал их размышления. К ним подошла второй тренер Жанна, жуя жвачку с беззаботным видом, который в данных обстоятельствах казался почти вызывающим. — Рассуждаем вот, — сухо ответил Михаил, откидываясь на спинку скамейки. — По поводу? — Жанна щёлкнула пузырём, усаживаясь рядом. Лаура медленно повернула к ней голову. Её взгляд был тяжёлым, изучающим. — По поводу того, кто номера девочек слил тому мужику. На подпольный матч. Эффект был мгновенным. Жвачка застыла у Жанны во рту. Её глаза округлились, а потом сузились от возмущения. — Щас не поняла, — её голос потерял всю беззаботность. — Вы чё, меня имеете в виду? Я ж на тренировке об этом только и узнала, от вас же! Я в шоке была, как и все! Её реакция была слишком искренней, слишком горячей для притворства. В ней читалась не вина, а оскорблённая невинность. — Кстати, — Жанна хмыкнула, уже с вызовом, — если уж на то пошло… Я видела, как этот ваш тип, Андрей, выходил из кабинета Кирилла. Пару дней назад. Шли они вместе, о чём-то оживлённо беседовали. Ну, это так… к слову. Она встала, демонстративно пожав плечами, и пошла на лёд. Лаура и Михаил переглянулись. Эта информация, брошенная как бы между делом, меняла картину. Кирилл знал этого Андрея лично. И встречался с ним до всей истории. Это уже не было просто «сливом базы». Это была целенаправленная связь. — Вот чёрт, — тихо выругалась Лукина. Пазл складывался, но картина получалась ещё более мутной и опасной. Совсем скоро начнётся тренировка, а через пару дней — выездные игры. Самое неподходящее время для внутренних разборок, травм и… личных драм. Всё свалилось в одну кучу, как снежный ком, несущийся с горы. И поверх всего этого, тихо, но неотступно, жила другая мысль. Мысль о Маше. О невысказанных словах, о взгляде, полном немого упрёка и боли на той злополучной тренировке, о том, что висело между ними с того вечера в ресторане. Весь этот хаос, предательство, травма подруги — всё это происходило на фоне их собственной, хрупкой и запутанной истории. Шатенка вздохнула, глядя, как первые девочки начинают выкатываться на лёд для разминки. Среди них была и Мария, сосредоточенная, чуть отстранённая. «Кажется, нам пора поговорить, — промелькнуло у неё в голове Но сначала — лёд, дисциплина, подготовка к играм. Сначала нужно было удержать на плаву то, что ещё можно удержать. А этот разговор… этот разговор нужно было отложить. Ненадолго. Но он уже маячил на горизонте, как неизбежная буря, и от мысли о нём у Лауры в груди становилось то тревожно, то до боли щемяще-нежно.       Тяжелый, насыщенный запахом пота, льда и резины воздух арены медленно рассеивался. Последние девочки, уставшие, но довольные, с грохотом клюшек и смехом тянулись к раздевалке. Тренер стояла у борта, опершись на него локтями, и наблюдала. Ее тело ныло от усталости, но это была знакомая, почти медитативная усталость — после хорошей, честной работы. А вот в душе было неспокойно. Тяжелый камень, застрявший там с той ночи, давил на солнечное сплетение. Ее взгляд выхватил из потока уходящих девушек одну фигуру. Маша. Она шла почти последней, опустив голову, сгорбив плечи под тяжестью не столько физической усталости, сколько внутреннего груза. Ее золотистая коса, обычно такая гордая, бессильно болталась за спиной. Вид этой сломленной осанки, этого молчаливого страдания, пронзил брюнетку острее, чем любое дерзкое слово. Эти игры в кошки-мышки, в ревность и отчаяние, изрядно надоели. Вымотали. Пора было ставить точку. Или, наконец, начать писать новую главу — честно, без экивоков и детских обид. Когда блондинка поравнялась с ней на расстоянии вытянутой руки, Лукина, не меняя позы, тихо, но так, чтобы слышала только она одна, произнесла: — Мария, зайдите в тренерскую, как переоденетесь. Девушка вздрогнула, будто от неожиданного щелчка. Подняла на нее глаза — быстрый, испуганный взгляд из-под влажных прядей. Потом кротко, почти неслышно кивнула и, не сказав ни слова, скрылась в дверях раздевалки.       В раздевалке было шумно и парообразно от горячего душа, но для Маши все звуки слились в отдаленный гул. В голове носился вихрь из тысячи мыслей, и каждая была острее и болезненнее предыдущей. Конечно, старшая затронет тему Веры. Будет спрашивать, зачем она устроила эту сцену, что хотела доказать. Но еще больше, чем возможный выговор, Машу волновало то, что творилось у нее внутри. Стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд за свою истерику, за эти глупые, ревнивые слова и трепет. Сладкий, нервный трепет предвкушения и страха. Она хотела — отчаянно хотела! — услышать Лауру. Услышать правду, какой бы горькой она ни была. Найти хоть какую-то точку опоры в этом водовороте чувств, в котором они обе захлебывались. Она быстро справилась под ледяными струями душа, смывая с кожи пот и как будто пытаясь смыть и следы вчерашней ночи. Натянула чистый спортивный костюм, даже не вытирая как следует промокшие волосы, которые тяжелыми прядями падали на плечи. Не могла заставлять ее ждать. Не смела.       Тренерская пахла старым деревом, кожей мячей и ее духами — тем самым сдержанным, чуть горьковатым ароматом, который для Маши стал синонимом дома и опасности одновременно. Главный тренер стояла у окна, спиной к двери, созерцая пустеющую арену. Ее фигура в строгой спортивной форме казалась особенно хрупкой и одновременно несокрушимой. — Вы звали меня, Лаура Альбертовна? — голос Маши прозвучал ровно, почти безжизненно. Она старалась держать дистанцию, защищаться этим формальным тоном. — Да, — ответила Лаура, не оборачиваясь. Ее голос был усталым, вымотанным, каким не бывал даже после самых изнурительных тренировок. — Закрой, пожалуйста, дверь. Третьякова беззвучно выполнила просьбу. Звук щелчка замка снова отделил их от внешнего мира, создав ту самую камерную, душную атмосферу, в которой так трудно было скрываться. Она сделала пару шагов вперед, но остановилась в почтительном расстоянии, не нарушая невидимую границу личного пространства. — Маш, я хотела поговорить… — начала старшая, наконец поворачиваясь к ней. Ее лицо было бледным, под глазами легли синеватые тени бессонной ночи. — О чем вы хотели со мной поговорить? — парировала белокурая, и в ее голосе, сквозь напускную холодность, пробилась та самая, детская, затаившаяся обида. Обида на ту, другую. На себя. На всю эту неразбериху. — Ты прекрасно знаешь, о чем, — Лаура устало провела рукой по лицу. — Ты не маленькая девочка, но иногда ведешь себя именно так. — Ты ради этого меня позвала? Чтобы напомнить мне о том, что я ребенок? — вспыхнула Маша, и злость, копившаяся все то время, наконец нашла выход. — Я не ребенок! — Знаю… — прошептала шатенка, и в этом слове было столько усталой нежности, что гнев Маши дал трещину. Шатенка потерянно потерла переносицу, глубоко, с надрывом вздохнула. И сделала шаг. Еще один. Сокращая дистанцию, которую так тщательно выстраивала Маша. — Послушай… пожалуйста, не перебивай. Мне тяжело сейчас формулировать свои мысли, а тем более чувства. Она стояла теперь так близко, что Маша чувствовала исходящее от нее тепло, видела мельчайшие трещинки на ее пересохших губах, тени ресниц на щеках. — Я знаю, что ты ждешь объяснений по поводу Веры, — продолжила Лаура, глядя куда-то в пространство за ее плечом, будто ища там нужные слова. — Маш… последний раз, когда я с ней виделась, это было пару недель назад. Я решила развеяться в клубе после тяжёлого дня. Но даже тогда у меня ничего с ней не было. Да, мы целовались, но… черт… как же сложно все это… Она подняла взгляд, и его тяжесть, его откровенная уязвимость приковали Машу к месту. В этих голубых глазах не было лжи. Была мучительная, неприкрытая правда. — Ты просто пойми, с ней у меня никогда ничего не было и не будет. Ты так плотно сидишь у меня в голове, что я и думать о других не могу. Я никогда ранее не испытывала таких чувств, и даже сейчас я не могу объяснить тебе… — голос ее дрогнул, но она не опустила глаз. — Я всегда была ледышкой. Сучкой. Холодной. Но с тобой… с тобой я меняюсь.. Я понимаю, что когда слышу твое имя, начинаю как дура улыбаться. Это далеко не свойственно той Лауре. Той железной и стальной Лауре. Третьякова слушала, затаив дыхание. Каждое слово прожигало в ней что-то старое, больное, ревнивое. Она видела, как тренер, ее неприступная, непоколебимая Лаура, стоит перед ней, разбитая и признающаяся в своей слабости. Из-за нее. Из-за Маши. И только сейчас она начала по-настоящему понимать — она изменила ее. Своей напористостью, своей нежностью, своей упрямой верой. Она вломилась в эту крепость и заставила лед растаять. И сейчас, в этот миг, она хотела только одного — быть рядом. Не отталкивать. Не играть больше в эти глупые, ранящие игры. — Лаур… — выдохнула белокурая, и ее голос стал мягким, беззащитным. Она сама сделала шаг вперед, окончательно стирая расстояние. Ее рука поднялась, коснулась плеча Лауры — легкое, робкое прикосновение. — Я понимаю тебя. Я тоже нахожусь на том же пути, что и ты. Сейчас мне страшно. Страшно, что ты оттолкнешь меня или предашь. Увы, прошлые мои отношения повлияли на меня. Но я хочу довериться тебе. И я верю тебе. Лукина медленно, будто боясь спугнуть, провела ладонью по щеке Марии. Ее пальцы были теплыми и слегка дрожали. Она заглянула в эти медовые, теперь такие родные и полные ответной нежности глаза. — Прости меня, — прошептала Лаура. Ответом стал поцелуй. Сначала робкий, вопросительный, просто прикосновение губ к губам. Маша замерла, давая ей время отстраниться, испугаться. Но Лаура не испугалась. Она ответила. Сначала неспеша, осторожно, как будто пробуя на вкус это примирение, эту новую хрупкую правду. А потом… Потом что-то щелкнуло. Накопившееся напряжение, дни страха, ночи бессонницы, горечь ревности и сладость надежды — все это взорвалось в одном мгновении. Маша, почувствовав ответ, углубила поцелуй. Он стал жадным, властным, требовательным. В нем не было больше места для сомнений. Страсть, долго сдерживаемая словами и обидами, хлынула наружу. Лаура ответила ей с той же силой. Ее руки, еще секунду назад такие нерешительные, стали твердыми, уверенными. Одним резким, но плавным движением она развернула младшую и мягко, но неумолимо прижала ее к краю старого деревянного стола, заваленного бумагами и схемами. Папки с грохотом посыпались на пол.       Руки их блуждали — по спинам, по бокам, впивались в волосы. Маша, оглушенная вихрем ощущений, не думала сдаваться. Ее пальцы вцепились в ткань футболки Лауры, тянули ее ближе, сливая их тела воедино. В порыве страсти, желая доказать свою власть, свою жажду, она прикусила ее нижнюю губу — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы заявить о себе.Из горла Лауры вырвался сдавленный, хриплый стон — не от боли, а от такого острого, такого всепоглощающего наслаждения, что у нее потемнело в глазах. Этот звук, этот вкус крови на губах, эта дикая, ничем не сдерживаемая реальность друг друга окончательно стерли все границы. Игры были окончены. Оставалась только эта — честная, жестокая и прекрасная правода тел и душ. Воздух в маленькой тренерской стал густым и сладким, как сироп, и когда он почти закончился, они отстранились, лоб в лоб. Губы были влажными, распухшими, дыхание сбитым в неровный, гармоничный дуэт. Тишину разорвал тихий, счастливый смешок Маши, а в ответ уголки губ Лауры дрогнули в той самой, редкой, сбивающей с толку улыбке, которую она больше не пыталась скрывать. Они молча, не отрывая друг от друга глаз, начали поднимать с пола рассыпанные папки, схемы тренировок, протоколы. Каждое движение было медленным, осознанным, как будто они заново учились существовать в этом пространстве после шторма. Бумаги легли на стол небрежной стопкой — сейчас было не до порядка. Лукина вытянула руку, провела пальцами по мокрым от невысушенных волос прядям Маши, откинув их с ее лица. Прикосновение было нежным, почти отеческим, и от этого оно жгло еще сильнее. — Я хотела еще спросить… по поводу Мари, — тихо начала она, но голос ее был уже другим — не уставшим, а мягким, бережным. Младшая не дала ей договорить. Она уже понимала. Всегда понимала. — Я знаю, что ты хочешь спросить, — она опустила глаза на свои руки, теребя край футболки. — И да, она предлагала мне поучаствовать в том матче. И да, я отказалась. Но я дура. Мне стоило… и ее отговорить. Сильнее. Настоять. Ее голос дрогнул от гнетущего чувства вины. Вины капитана, который не уберег свою подругу. — Чш… — Шатенка мягко приложила палец к ее губам, заставив умолкнуть. — Не вини себя. Никто не мог предположить, что она пойдет на такое. Но все обошлось. Сейчас с ней все хорошо. Михалыч говорит, что восстановится быстро. Правда, к следующему сезону. Сейчас ей нужно думать о здоровье, а тебе… — она приподняла подбородок Маши, заглядывая ей в глаза, — Тебе об предстоящих играх. О команде, которая сейчас смотрит на тебя. Ты — их капитан. Им нужна твоя голова здесь и сейчас, а не в прошлом. — Я понимаю, — прошептала белокурая,и в ее глазах боролись ответственность и боль. — Но я же как капитан должна была это предотвратить. Чувствовать такие вещи. — Так, — Главный тренер взяла ее за подбородок чуть тверже, и в ее тоне снова зазвучали знакомые, командные нотки, но теперь окрашенные теплом. — Прекрати себя накручивать. Сейчас этим ничего не исправишь. На ошибках учатся. И Мари, и ты. Главное — чтобы этот урок пошел всем на пользу. А сейчас… — она отпустила ее, сделав шаг назад и окинув взглядом растрепанную комнату и не менее растрепанную девушку перед собой, — Лучше пойдем. Я отвезу тебя домой. Завтра тяжелый день. У тебя ведь еще и школа. Последнюю фразу она произнесла с легким, едва уловимым подтруниванием, и в ее глазах блеснула искорка. Маша ответила ей своей самой озорной, беззаботной ухмылкой, которая так не вязалась с только что висевшей на ней тяжестью. — Ох, уж эта школа… Все вы знаете, Лаура Альбертовна, — протянула она игриво и, повернувшись к двери, на прощанье звонко и легко шлепнула Лауру по попе. Звук ладони по плотной ткани спортивных штанов прозвучал в тишине комнаты неожиданно дерзко. Шатенка замерла на мгновение, и на ее лицо набежала волна чистого, неподдельного удивления. Потом удивление растаяло, сменившись медленной, хитрой, обещающей улыбкой, которая тронула лишь один уголок ее губ. — Третьякова, — произнесла она, открывая дверь и пропуская Машу вперед. Голос ее звучал низко и чуть хрипловато от недавнего поцелуя. — Я же уже говорила тебе, что играть с огнем не стоит. — А кто играет? — парировала Маша, проскальзывая мимо нее в коридор и бросая через плечок вызывающий взгляд. — Я просто проверяю, не обжечься ли можно. Брюнетка лишь покачала головой, но улыбка не сходила с ее лица.       Они вышли на пустующую парковку, где вечерний воздух был свеж и прохладен. Дорога до машины прошла в молчании, но это было новое молчание — спокойное, наполненное общим, пока еще не озвученным пониманием. В салоне машины пахло кофе, кожей и ее духами. Белокурая пристегнулась, устроилась поудобнее и закрыла глаза, позволяя усталости и странному, новому чувству безопасности окутать ее. Лаура вела машину уверенно, но без обычной спортивной резкости. Она смотрела на дорогу, а краем глаза — на профиль девушки в свете уличных фонарей. На ее расслабленное лицо, на ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Она довезла ее до дома — того самого, откуда Маша сбежала когда-то с разбитым сердцем и сломанной клюшкой. Теперь он казался просто домом. Местом, куда можно вернуться, зная, что где-то есть другое место, куда тебя всегда ждут. Маша перед тем как выйти, задержалась, положив руку на дверную ручку. — До завтра на тренировке, — сказала она не как ученица, а как равная. Как партнер. — До Завтра, — кивнула Лаура. — И выспись, капитан. Мне нужна твоя голова на льду, а не на подушке. Младшая улыбнулась, выскользнула из машины и, не оглядываясь, направилась к подъезду. Белокурая уже коснулась холодной ручки подъездной двери, когда сзади раздался резкий, тревожный скрип открывающейся автомобильной двери, а следом — быстрые, легкие шаги по асфальту. — Маш, подожди! Голос старшей, обычно такой собранный, прозвучал немного сбившимся, почти паническим. Маша обернулась, и сердце ее екнуло — Лаура бежала к ней, отбрасывая длинную тень под желтым светом фонаря, ее спортивная куртка нараспашку развевалась за спиной. Она подбежала, остановившись так близко, что Маша почувствовала на лице ее теплое, прерывистое дыхание. — Да? — тихо спросила младшая, не понимая, что случилось. Лаура не отвечала словами. Она просто смотрела на нее — так пристально, так жадно, будто пыталась впитать в себя каждый контур ее лица в преддверии долгой разлуки. Потом ее руки поднялись, мягко, но неумолимо легли на Машины плечи, и она притянула ее к себе. Не в объятие — в причастие. — Я не могу просто так тебя отпустить, — выдохнула она прямо в губы Маше, и в этом признании было столько незащищенной, обнаженной правды, что у белокурой перехватило дыхание. И потом — поцелуй. Совершенно не такой, как в тренерской. Не жадный, не властный, не огненный. Он был нежным. Трепетным. Почти робким. Лаура касалась ее губ своими, словно боялась разбить хрусталь, словно пробуя на вкус эту новую возможность — нежности после страсти, тишины после бури. Ее губы были мягкими, теплыми, они шептали что-то беззвучное, что младшая понимала всем своим существом. Это был поцелуй-обет. Поцелуй-признание в том, что она важна. Что отпустить ее просто так, на самом деле, невозможно. Они оторвались, и Лаура прижалась лбом к ее лбу, все еще не отпуская. — Это… чтобы спалось лучше, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала неуверенная, смущенная нотка, смешная и бесконечно трогательная. Маша рассмеялась. Тихим, счастливым, немного недоуменным смехом. Она провела рукой по щеке старшей, зацепилась взглядом за ее небесные, теперь такие мягкие глаза. — Гроза всей лиги, а говоришь как девчонка, — прошептала она в ответ, но в ее словах не было насмешки. Была только нежность. Потом, с еще не остывшими от поцелуя губами, она повернулась и, не оглядываясь, скрылась в подъезде. Но на душе у нее пели птицы.       За всем этим, из окна квартиры на втором этаже, наблюдала пара острых, не по годам зорких глаз. Валентина Петровна, бабушка Маши, откинула край занавески и смотрела на освещенный фонарем пятачок у подъезда. Она видела, как ее внучка замерла у двери, видела, как к ней подбежала высокая темноволосая женщина, видела это внезапное, порывистое объятие и тот долгий, нежный поцелуй. Старушка не ахнула, не всплеснула руками. Она просто… улыбнулась. Доброй, понимающей, чуть хитрой улыбкой. Морщинки у глаз собрались в лучистые веерки. «Неужели это та самая Лаура, о которой все уши прожужжала моя Машенька? — подумала она, отпуская занавеску. — Та самая «железная тетенька», «лучший тренер на свете» и «просто богиня»? Похоже, богини тоже иногда бегают за девушками по ночам и целуют их у подъездов, как мальчишки-первокурсники». Дверь на кухне тихо скрипнула. — Ба, я дома! — донесся из прихожий звонкий, счастливо-усталый голос. — Внученька, проходи, я тут состряпала ужин, — отозвалась Валентина Петровна, принимая вид глубоко погруженной в созерцание ночного неба за окном. Девушка помыла руки и зашла на кухню. На столе стояли ее любимые драники со сметаной, пахло укропом и домашним уютом. Бабушка сидела на своем привычном месте у окна и смотрела на нее. И снова — эта хитрая, знающая улыбка. — Ба, ты чего? — насторожилась Маша, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Да так… — протянула Валентина Петровна, подмигивая внучке так, что та окончательно смутилась. — Видела тебя… с твоей Лаурой. Ей хоть пирожки мои понравились? Девушка почувствовала, как уши у нее становятся пунцовыми. Она опустила глаза в тарелку, ковыряя вилкой драник. — Ну, ба… — пробормотала она, и голос ее звучал так тонко и смущенно, как в двенадцать лет, когда она признавалась в первой двойке. — Понравились… Бабушка удовлетворенно кивнула. — Ну вот и славно. А когда ты ее приведешь на ужин? Не на бегу, а по-человечески. Супчику домашнего, котлеток… — Ба! — Маша подняла на нее округлившиеся от ужаса глаза. — Я… я поговорю с ней. Но это… это странно как-то… — Странно? — бабушка фыркнула, отодвигая свою чашку. — Странно — это целоваться у подъезда на виду у всей честной компании. А на ужин пригласить девушку, которая тебе дорога, — это по-человечески. Да и мне интересно. Хочу узнать о ней побольше. Как о твоем тренере… — она сделала многозначительную паузу, и ее глаза заискрились, — …и еще как о твоей возлюбленной. Последнее слово она произнесла четко, без тени смущения, как констатацию простого и очевидного факта. От него Машу залило такой волной краски, что, казалось, даже стены на кухне порозовели. Она опустила голову так низко, что почти уткнулась лбом в тарелку. Смущение было жгучим, сладким, всепоглощающим. Это был не стыд. Это была радость, такая огромная и новая, что она не знала, как с ней справиться, как вместить ее в себя. Ее тайна, ее огромное, трепетное чувство было не только увиденным, но и — принятым. Без вопросов, без осуждения. С простой, мудрой бабушкиной улыбкой и предложением домашних котлет. — Ба… — выдохнула она, и в этом слове было все: и благодарность, и растерянность, и безграничное облегчение. — Кушай, внученька, — ласково сказала Валентина Петровна, отодвигая свой стул. — Кушай и не дуйся. Завтра в школу, на тренировку… и своей Лауре от меня поклон передай. Скажи, ждем в гости. Как-никак, пирожков еще осталось. И она вышла из кухни, оставив Машу наедине с дымящимися драниками, тикающими часами и огромным, теплым, как бабушкин плед, чувством, что все в этой жизни, наконец, начинает становиться на свои места. Даже если эти места были такими новыми и невероятными.             Тихий, пыльный луч весеннего солнца падал на пустую парту рядом. В классе гудел предэкзаменационный шум — шёпот формул, скрип ручек, нервное постукивание ногой. Но для Марии Третьяковой всё это было как за толстым стеклом. Она сидела, обхватив голову руками, и чувствовала, как по её внутреннему миру разливается густая, тяжёлая тоска.       Через пару недель — последний звонок. Пройдёт ещё немного времени — и экзамены, тот самый рубеж, который должен был означать взросление, переход во что-то новое. Раньше она думала об этом с лёгким трепетом и азартом, как о новой игре. Сейчас же грустинка, мелкая и назойливая, как песчинка в ботинке, застревала где-то под сердцем. И не из-за школы. А из-за пустоты. Буквальной — вот этой, рядом, где должна была сидеть Мари Буше, подпирая щеку рукой и строя ей рожицы, чтобы развеять скуку на уроке. Мари была в больнице. За гипсом, за стенами палаты, в мире боли и неизвестности. Когда она выйдет? Когда сможет вновь играть? Эти вопросы висели в воздухе, не давая покоя. После уроков Маша собиралась к ней. Не из чувства долга, а потому, что тянуло. Их дружба была особенным явлением — редким, прочным, как горный хрусталь. Они были вместе везде: на льду, где понимали друг друга с полуслова, за этой самой партой, в радости и в проказах. Они были опорой и отдушиной. Самое главное — между ними всегда было безоговорочное доверие. И сейчас, когда это доверие было слегка надтреснуто молчанием об опасной авантюре, потребность его восстановить, просто посидеть рядом, сказать без слов «я здесь», была сильнее всего. В груди у Маши, поверх тоски, разливалось тёплое, согревающее чувство. Не только от мыслей о дружбе. В памяти всплыл вчерашний вечер. Не весь — а один, вырванный из контекста ссор, тренировок и общих проблем момент. Лаура. Не тренер Лукина, а просто Лаура. И тот поцелуй… не страстный и требовательный, как у неё дома, а нежный, почти робкий, исследовательский. И самое поразительное — Лауре, казалось, было всё равно. Всё равно на осторожность, на условности, на то, что кто то из знакомых мог кто-то находиться. В тот миг существовали только они двое и это тихое, доверительное прикосновение. Маше нравилось, как всё между ними зарождалось. Не стремительно, не с бурей и огнём, а потихоньку, как пробивается первый росток сквозь асфальт — медленно, но с невероятной силой. Каждый взгляд, каждое нечаянное прикосновение, каждый намёк, спрятанный в обычной фразе, были как маленькие открытия. Это было страшно и невероятно пьяняще. Сказать честно… рядом с Лаурой она чувствовала себя иначе. Не так, как с Настей, своей прошлой, несерьёзной симпатией. С Настей было легко, весело, и очень сложно..но как-то… по-детски. Рядом же с Лукиной просыпалась какая-то иная Мария — более смелая, более уверенная, более… настоящая. Она не понимала, откуда это бралось. Может, от той безусловной веры, что читалась в Лауриных глазах, когда та смотрела на неё на льду? Или от того, что с ней не нужно было притворяться или играть в какие-то игры? С Лаурой всё было сложно, честно и на разрыв. И тот вечер… мысль о нём заставляла сердце биться чаще, а в животе взметаться рой ослепительных бабочек. Страсть, с которой они целовались, была пугающей и всепоглощающей. И то, что могло случиться дальше… то, что они были в шаге от того, чтобы переступить последнюю грань… Эта мысль будоражила, манила и пугала одновременно. Ей жутко, до дрожи в коленях, хотелось этого. Хотелось узнать её, Лауру, полностью, без остатка, стерев все границы между тренером и игроком, между взрослой и юной, оставив только двух женщин. И тут же приходило осознание: предложи ей сейчас Настя или кто угодно другой — она бы сто раз отказалась. Даже мысль об этом была чуждой. Потому что это было не про физическое влечение. Это было про что-то гораздо большее. Мария Третьякова тихо выдохнула, оторвав взгляд от пустой парты и устремив его в солнечное окно. Грусть по подруге и это новое, яркое, всепоглощающее чувство сплелись в один сложный, болезненный и прекрасный клубок.Она понимала это с поразительной для себя ясностью, с принятием, не оставляющим места сомнениям. Она влюбилась. Не по-детски, не мимолётно. Безповоротно. Окончательно. И эта любовь была похожа не на лёгкий весенний ветерок, а на глубокое, мощное течение, подхватившее её и несущее неведомо куда, но назад пути уже не было.             Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокое больничное окно, ложился на стерильную белизну простыней и рисовал на полу длинные, тёплые прямоугольники. В воздухе висел знакомый, чуть тяжёлый запах антисептика и тишины. Мария Третьякова, затаив дыхание, приоткрыла дверь в палату, крадучись, как мышка. Она была уверена, что застанет подругу спящей — ведь больничные дни такие длинные и утомительные. Но каково же было её удивление, когда вместо неподвижной фигуры на кровати она увидела Мари. Та стояла у самого окна, прислонившись здоровым плечом к прохладному стеклу, и смотрела вдаль, на клочок голубого неба между городских крыш. — Эй, привет! — негромко окликнула Маша, переступая порог. Мари обернулась, и её лицо, чуть бледное от больничного заключения, озарилось самой настоящей, сияющей улыбкой. — Машка! Иди сюда! Она сделала шаг навстречу, и они осторожно, стараясь не задеть больное плечо, обнялись. Объятие было неловким, угловатым — гипс мешал прижаться по-настоящему, но от этого оно стало только искреннее. В этом несовершенном прикосновении была вся их дружба — неидеальная, порой колючая, но настоящая. — Ну как ты? — спросила Мария, отстраняясь и усаживаясь на краешек кровати. Мари взмахнула здоровой рукой, как бы отмахиваясь от всей больничной атмосферы. — Тут, знаешь, полный тухляк. Пациенты, как бабушки на лавочке, только обсуждают не соседей, а свои болячки. Еда — отдельный вид искусства, под названием «как сделать котлету из картона». Мне здесь не нравится, — заявила она с привычной прямотой. — Поэтому я сегодня выписываюсь. Врач только что был, дал добро. — Ого, быстро! — обрадовалась Маша. — Татьяна Алексеевна встретит хоть? — добавила она с игривым, понимающим подмигиванием. Буше фыркнула, но в её глазах вспыхнули тёплые искорки. — Куда же она денется, моя нянька. Уже всё организовала. Машину подогнала, дома, говорит, суп наварила куриный, — она передразнила заботливую серьезность Поляковой, и обе рассмеялись. — Кстати, я возможно с вами на поеду выездную игру. На трибунах буду сидеть, как почетный инвалид, и орать так, что у соперника уши свернутся. Но,пока под вопросом,вдруг мамка против. Третьякова покачала головой, прищурившись с нежной укоризной. — Лучше бы дома отдыхала, сил набиралась… Хотя… — она сделала паузу, и на её губах расползлась хитрая, сестринская усмешка. — С Таней, наверное, будете всю ночь кувыркаться, а не отдыхать. С поправкой на гипс, конечно. Лицо Мари окрасилось ярким румянцем, но в её глазах не было ни капли смущения, только озорное торжество. — Что-о-о? Это кто мне такое говорит? — она наклонилась к подруге, понизив голос до конспиративного шёпота, но с таким выражением, что было слышно даже в коридоре. — Мария Третьякова, которая на тренировке тает, как весенний снег, от одного взгляда определённой брюнетки? Которая ходит, как в тумане, и улыбается сама себе, будто нашла клад? Это она даёт мне советы по ночному времяпрепровождению? — Ах ты, сучка! — фальшиво-возмущённо воскликнула Маша, и, не сдержавшись, нежно пихнула подругу в здоровый бок. Мари взвизгнула от неожиданности, а затем они обе рассмеялись. — Хочешь кое-что тебе расскажу? — тихо прошептала белокурая, и в её голосе зазвучала та самая интонация, которая бывает только у девочек, делящихся самой сокровенной, немножко стыдной и дико захватывающей тайной. Мари тут же навострила уши. Она придвинулась поближе, забыв на секунду про неудобный гипс, и на её лице расцвела хитрая, понимающая улыбка. — Ну-ка, ну-ка, выкладывай, — прошептала она в ответ, будто они были не в больничной палате, а в своей комнате в общежитии, под покровом ночи. Третьякова глубоко вдохнула. Она действительно не любила выносить такое наружу, берегла свои чувства, как хрупкую, нежную птичку в ладонях. Но сейчас, в этой комнате с запахом лекарств, рядом с подругой, которая сама пережила недавно и боль, и стыд, ей вдруг страшно захотелось поделиться этим теплом, этим безумием. — Мы вчера… с Лаурой поцеловались, — выпалила она и тут же закусила губу, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — И нет, это было не просто так… Это было… чертовски жарко. Мари замерла, её глаза стали круглыми, полными немого восторга и поддержки. Она кивнула, подбадривая подругу продолжать. — А потом… потом я только хотела зайди в подъезд,так она резко хватает меня за руку. Стоим около подъезда, темно уже, только фонарь мигает. И она… она снова поцеловала меня. Прямо там. На улице. Нежно так, но… со смыслом, понимаешь? — Мария замолчала, и её взгляд стал немного отстранённым, будто она снова переживала тот миг. Потом её лицо озарила смешанная улыбка смущения и дикого веселья. — И как оказалось… моя бабушка, Валентина Петровна, в это самое время в окно подглядывала! Сидит себе на кухне, чай пьёт, и такое кино бесплатное смотрит! Мари не выдержала. Она закрыла рот ладонью, чтобы не захохотать слишком громко, но её плечи затряслись от беззвучного смеха. Глаза её стали влажными от сдерживаемого веселья. — Ха-ха-ха! О боже! И… и что она сказала? — прошептала она сквозь пальцы. Маша снова рассмеялась, уже не сдерживаясь. Её смех был лёгким, счастливым, таким, каким смеются только от нелепых и прекрасных совпадений. — Она мне вечером как ни в чём не бывало и говорит: «Машенька, а не позвать ли нам твою Лауру Альбертовну как-нибудь на пирожки?»— Мария передразнила степенный, задушевный тон бабушки, и её лицо снова выразило полное недоумение. — Мари, какие к чёрту пирожки?! Она же… она же никогда в жизни не пойдёт ко мне домой! Это ж Лаура Лукина! Она в доме у игроков не бывает! А тут… пирожки! Буше окончательно сдалась. Она откинулась на подушки, уже не скрывая смеха, который звонко отдавался в маленькой палате. Она смеялась над картиной сурового тренера, приглашённого на домашние пирожки под бдительным оком мудрой старушки. Смеялась над растерянностью Маши. И смеялась просто от счастья за подругу, потому что в этой абсурдной, смешной и такой житейской истории было столько тепла и надежды, что даже гипс на плече и больничные стены казались не такими уж страшными. — Ох, Маш… — выдохнула она наконец, утирая слезинки с уголков глаз. — С пирожками-то ты, конечно, погорячилась. Но сам факт… Бабушка видела, и не вызвала ОМОН, а пирожками зовёт. Это, считай, благословение! Пусть и странное. Очень ваше, семейное. И они снова рассмеялись, уже вместе, и в этом смехе было лекарство посильнее любого антибиотика — лекарство от одиночества, страха и неопределённости.       Мария вышла из больницы, оставив Мари в ожидании Тани, и весенний ветерок, уже тёплый и игривый, обнял её снаружи. На душе было странно — и тревожно за подругу, и как-то по-новому светло от того, что только что произошло между ними, от этого смеха и обмена секретами. Она засунула руки в карманы куртки и неспешно пошла домой, а в голове уже зрела новая, дерзкая мысль. Достав телефон, она скользнула пальцем по экрану, открыв переписку с Лаурой. Название чата было простым — «Л.А.», но каждое сообщение в нём было похоже на разминирование бомбы. Сегодня Маша решила не разминировать, а, наоборот, подложить мину. С милой, невинной улыбкой она набрала и отправила первое сообщение: «Слушай, а ты как любишь? Раком или нет? :)» Эффект она представила себе мгновенно. Где-то в строгом кабинете, на скучном тренерском собрании, Лаура Лукина, делающая вид, что внимательно слушает доклад о графике выездных игр, неожиданно поперхнётся своим же чаем. Её строгий, сосредоточенный вид даст трещину, а на шею и щёки наверняка выступит предательский румянец. Мария хихикнула про себя, представив эту картину. Ответ пришёл почти сразу, но был сдержанным, даже слегка раздражённым: «Маш, я сейчас занята. Очень. Давай потом…» Обычно такая отмашка охладила бы пыл. Но не сегодня. Сегодня Мария была настроена на игру. Она хотела быть не просто объектом желания, а тем, кто сам его разжигает. Она хотела удивлять. Начитавшись накануне на сомнительных форумах о «том, как завести женщину постарше», она решила, что пора действовать смелее. Её пальцы снова заскользили по экрану, набирая фразу, от которой у неё самой замирало сердце и по спине пробегали мурашки: «Ты бы хотела нагнуть меня раком и отшлёпать?» Отправив это, она широко, почти до ушей, улыбнулась, глядя на экран. Сердце колотилось где-то в горле. Она никогда, никогда не позволяла себе таких разговоров даже в шутку. Это было за гранью её привычного мира. Но эта грань сейчас манила. Манила возможностью увидеть Лауру не просто тренером или влюблённой женщиной, а кем-то… другим. Страстным, властным, лишённым привычных масок. В кабинете спортивного дворца Лаура действительно поёрзала на стуле, будто сиденье внезапно стало раскалённым. Её телефон, лежавший под столом, светился, как запретный плод. Она украдкой взглянула на экран, и второе сообщение заставило её кровь буквально ударить в виски. Она резко выпрямилась, откашлялась, надеясь, что никто не заметит, как у неё перехватило дыхание. «Что творит эта девчонка?» — пронеслось в голове, смешиваясь с удивлением, резкой волной возбуждения и лёгкой паникой. Её пальцы сжались, ногти впились в ладонь. Это была чистая, неприкрытая провокация. Игра на её же поле. Но игра по новым, незнакомым правилам. Она медленно, стараясь, чтобы рука не дрожала, набрала ответ. Её лицо было невозмутимым маской профессионала, но внутри бушевала буря: «Маш, ты играешь с огнём.» Отправив это, она отложила телефон и пристально уставилась в бумаги перед собой, ничего не видя. Но в её мыслях уже не было места отчётам и графикам. Там был образ Маши — дерзкой, игривой, с той самой хитрой улыбкой, которая обещала и вызов, и подчинение одновременно. «Ну что ж, — пронеслось где-то в глубине её сознания, где уже копилась ответная, тёмная и нетерпеливая энергия. — Раз хочет поиграть с огнём… будет у неё такая возможность. И увидит она, у кого в руках спички.»             Весеннее солнце щедро заливало асфальт парковки, отражаясь в стёклах собранного в дорогу автобуса. Воздух дрожал от предвкушения дороги, смеха и лёгкой нервозности перед выездными играми. Девочки, с сумками и клюшками, кучковались у дверей, перебрасываясь шутками. И среди этой суеты, будто два магнитных полюса, стояли капитан и главный тренер. Мария Третьякова и Лаура Лукина лишь краем глаза, украдкой, ловили взгляды друг друга. За последние дни им не удалось выкроить ни минуты наедине . Марии мысли прервало неожиданное появление. Взгляд скользнул по парковке и застыл на знакомой фигуре, медленно приближающейся к автобусу , с гипсом, но с сияющей, озорной улыбкой. — Буше? — удивлённо выдохнула Мария. — Не ожидала? — Мари широко улыбнулась, подходя сначала к подруге, а затем, переведя дух, к строгой фигуре тренера. — Лаура Альбертовна, можно я с вами поеду? Пожалуйста! — она затараторила, глядя на Лукину умоляющими глазами. — Обещаю, буду тихой и спокойной! Как мышка! Буду просто моральной поддержкой с трибун! Шатенка закатила глаза, но в уголке её губ дрогнула тень улыбки. Вид травмированной, но не сломленной игрока, рвущейся быть с командой, тронул даже её железную тренерскую душу. — Ой, как затараторила-то, — с фальшивой строгостью проворчала она. — Ладно-ладно… можно. Но чтобы ни звука о боли, ни нытья, и чтобы слушалась Татьяну Алексеевну как родную. Понятно? — Спасибо! Спасибо огромное! — лицо Мари озарилось такой радостью, что, казалось, гипс стал светиться изнутри. Затем она повернулась к застывшей в изумлении Третьяковой. — Эй, капитан, хватит на солнце стоять, загоришь! Это тебе на игре не поможет! — Чья бы корова мычала, — фыркнула Мария, но в её глазах светилось облегчение — подруга едет с ними. — Да иду я, иду! И, проходя мимо шатенкм, забираясь в автобус, она на секунду задержалась. Их взгляды встретились. И Мария, быстро, почти неуловимо, подмигнула. Не игриво, а с тем самым вызовом и обещанием, что витало в их последних сообщениях. Лаура лишь чуть приподняла бровь, но внутри всё ёкнуло от предвкушения.       Автобус тронулся, увозя команду в другой город. Дорога тянулась, заполненная гулом двигателя, тихими разговорами и музыкой в наушниках. Мария сидела одна — Мари устроилась рядом с Таней, заливая её шепотом своими планами на «моральную поддержку». И вот, в уединении своего кресла, Третьякова вспомнила кое-что. Фотографию. Ту самую, что сделала накануне, долго думая, сомневаясь, но в итоге решившись. План требовал действий. Она открыла галерею, нашла снимок. Сердце заколотилось так, что, казалось, заглушит шум мотора. Она прикрепила его к сообщению Лауре и, зажмурившись на секунду, отправила. Шатенка сидела в начале салона, просматривая последние тактические заметки на планшете. Вибрация телефона в кармане кофты была едва заметна. Она машинально достала его, открыла сообщение… и замерла. Весь шум автобуса, все мысли об игре — всё это растворилось, отступило куда-то в белый шум. На экране была фотография. Не просто фотография. Это был крупный план. Нежная, светлая кожа, изгиб груди, и… стоящие, твёрдые, будто ягодки, соски. И на одном из них, вызывающе и нежно одновременно, лежало маленькое пёрышко — белое, почти невесомое. Контраст хрупкости и откровенной, животной чувственности был ошеломляющим. В груди у Лауры всё сжалось, потом резко, горячо распахнулось. Защемило так, что перехватило дыхание. «Что творит эта девчонка?» — пронеслось в голове, но это уже был не вопрос, а констатация факта. Это была чистая, беспощадная провокация. Вызов, брошенный прямо в лицо. И брошенный с таким знанием дела, с такой смелостью, что отнимало дух. Её пальцы, чуть дрогнувшие, набрали ответ: «Мария, это точно мне?» Ответ пришёл почти мгновенно, будто Маша ждала его, затаив дыхание у себя в конце салона: «Это Вам. А ещё я хочу тебя поцеловать. Как тогда у тебя дома. И закончить начатое…» Слова обожгли. Старшая тяжело вдохнула, откинувшись на спинку сиденья. Перед глазами поплыли картинки — не фотография, а живые воспоминания. Тот вечер. Тёплый полумрак её квартиры. Вкус Машиных губ. Её руки, скользящие по её спине. Дрожь, которую она чувствовала под своими пальцами. То, как они были на грани, в шаге от того, чтобы стереть все границы и стать одним целым в порыве страсти, который пугал и манил одновременно. Она снова взглянула на фотографию. И поняла — Мария не просто играет. Она ведёт. И ведёт уверенно. Но тут что-то отвлекло девушку наверное, к ней обратилась кто-то из девочек. Переписка оборвалась, оставив Лауру наедине с нарастающей, тёмной волной желания и… справедливого возмущения. Так нельзя. Такой наглости, такого беспардонного вторжения в её мысли, в её контроль, нельзя оставлять без ответа. Шатенка медленно выдохнула, и в её голубых глазах, обычно таких сосредоточенных, зажегся новый, опасный огонёк. Не гнева. А твёрдой, непреклонной решимости. Мария хотела играть в опасные игры? Хотела провоцировать? Что ж. Она получит ответ. Но не в переписке. И не здесь, в автобусе. Она знала теперь точно, Третьякову нужно наказать. Не как капитана команды. А как дерзкую, непослушную девушку, которая осмелилась разжечь в ней такой пожар и думает, что сможет управлять им на расстоянии. Наказать так, чтобы она запомнила, у кого в этой игре последнее слово. И чтобы это «наказание» оставило на её коже не синяки, а воспоминания, от которых будет перехватывать дыхание ещё очень, очень долго.       Шум отеля стих, уступив место тяжёлому, безжизненному гулу кондиционеров. Воздух в номере казался спёртым, несмотря на открытую форточку. Мария ворочалась на кровати, простыни сбивались в недовольные комки под её беспокойным телом. Внутри — то жар, будто она проглотила уголёк, то озноб, заставляющий ёжиться. Мысли, навязчивые и яркие, крутились вокруг одного образа: строгий профиль, голубые глаза , которые вчера в автобусе смотрели на экран с немым укором и… чем-то ещё. — Маш, иди уже на балкон или в душ, — прошипела из-под одеяла Буше, голос её был сонным и раздражённым. — Ты как маятник. Мешаешь. Сдавленно вздохнув, младшая сползла с кровати, нащупала в темноте кроссовки и накидку. Дверь в коридор закрылась за ней с тихим щелчком, похожим на взвод курка. Коридор был длинным и пустынным, освещённым лишь тусклым, экономичным светом ночных бра. Она шла медленно, шла по мягкому ковру, слушая, как стучит её собственное сердце. Размышления о Лауре, о той фотографии, о её собственном дерзком вызове были прерваны. Не голосом. Тенью. Из ниши у лифта, где стояли вазоны с искусственными цветами, выплыла фигура. Высокая, знакомая до боли. Лаура. В простых серых спортивных штанах и чёрной футболке, с мокрыми от умывания прядями волос у висков. Она не выглядела спящей. Она выглядела… ожидающей. — Комендантский час, Третьякова, — её слова упали в тишину мягко, но с отчётливой, стальной интонацией. — Для всех. Тебя это не касается? Она вздрогнула, отпрянув на шаг. Адреналин резко ударил в кровь. — Чёрт! — вырвалось сгустком воздуха. — Ты чего тут стоишь? Дежуришь за всеми или не спится? — Дежурство типо , — сухо подтвердила Лаура, делая шаг вперёд. Свет лампы наконец упал на её лицо. Никакой злости. Только холодная, непроницаемая собранность. — Особенно по несовершеннолетним, которые шатаются по этажам после отбоя. Нарушение дисциплины. Игнорирование режима. — Режима? — попыталась парировать Мария, но её голос звучал слабее, чем хотелось. — Да тут ещё вечер по сути… — За мной, — перебила её шатенка,и в этих двух словах не было места для дискуссии. Она развернулась и пошла к своему номеру в конце коридора, не оглядываясь, в полной уверенности, что приказ будет выполнен. Мария, сбитая с толку и странно возбуждённая этой внезапной встречей, поплелась следом. Что это? Формальный разнос? Или начало того, на что она втайне надеялась, отправляя то фото? Тот самый ответ на её вызов? Дверь в номер Лауры закрылась, поглотив их. Тишина здесь была иной — не гостиничной, а личной, пахнущей её шампунем и кожей. И в этой тишине маска тренера растаяла мгновенно. Лаура не включила свет. Она просто повернулась к Маше, и в полумраке её глаза блестели, как у крупной кошки. — Так, — прошептала она, и шёпот этот был густым, как мёд. — «Раком» и «отшлёпать». Интересные фантазии для капитана команды. Мария почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Я… это не всерьёз, — пробормотала она, отводя взгляд. — Просто… баловалась. — Баловалась, — повторила брюнетка, медленно приближаясь. Она остановилась так близко, что Мария чувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань футболки. — Со мной не «балуются», Мария. Я не игрушка. И не анонимный чат для грязных разговоров. Её рука поднялась и легла на шею Маши, большой палец провёл по линии челюсти. Прикосновение было лёгким, но от него по всему телу пробежали искры. — Ты завела игру, — продолжила Лаура, наклоняясь так, что её губы почти касались уха девушки. — Слишком смелую для переписки. Так что теперь играем по-настоящему. Правила устанавливаю я. И прежде чем блондинка успела что-то сказать, губы Лауры нашли её губы. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это был захват. Утверждение права. В нём была вся накопившаяся ярость, всё подавленное желание, вся власть, которую Мария так дерзко пыталась оспорить. Младшая ответила с той же жадностью, вцепившись в её футболку, притягивая ближе. Они спотыкались в полутьме, пока Лаура не подвела её к кровати. Не уложила, а развернула и мягко, но недвусмысленно надавила на плечи, заставляя опуститься на край матраса. Она стояла перед ней, глядя сверху вниз, и в её взгляде читалась не просто страсть, а нечто более сложное — вызов, принятый и возвращённый бумерангом. — Ты хотела внимания, — тихо сказала старшая, её пальцы распутывали беспорядочный хвост Маши. — Получи его. В полном объёме. Но на моих условиях. Игра в слова закончилась. Начиналось нечто настоящее, осязаемое и пугающе желанное.Окно в номере было плотно зашторено, но полоска лунного света, упрямая, как сама Маша, пробивалась сквозь ткань, выхватывая из полумрака бледные силуэты. Лаура, всё ещё одетая, надвисла над Марией. В её движениях не было спешки, только методичная, почти хирургическая точность. Её пальцы зацепились за край футболки Маши и мягко, но неотвратимо потянули вверх. Ткань скользнула по торсу, оголяя кожу, мурашками отозвавшуюся на прохладный воздух и на этот властный взгляд. Футболка была отброшена в темноту. Затем — ловкий щелчок кнопки на джинсах, молния, и они соскользнули с бёдер, упав бесформенной тёмной кучкой на пол.       Тело Марии горело не метафорически. Кажется, под кожей тлели угли, готовые вспыхнуть от одного прикосновения. Она лежала, почти не дыша, и это пламя, эта потребность в большем, была написана в каждом вздохе, в трепете ресниц. Лукина видела это. Чувствовала всем своим существом. И вот, перед ней предстало то, что свело с ума на фотографии, только теперь — живое, дышащее, настоящее. Мария в простом чёрном белье. Бюстгальтер, поддерживающий упругую, красивую грудь, и трусики, подчёркивающие изгиб бёдер и плоский живот. Контраст светлой кожи и тёмной ткани был ослепительным. «Слишком красиво, — пронеслось в голове у Лауры, и её губы тронула хитрая, одобрительная улыбка. — Слишком маняще. И слишком идёт ей. Чёртовски красивая блондинка в чёрном.»       Руки Марии, будто движимые собственной волей, поднялись. Её пальцы, чуть дрожащие от нетерпения, нашли пряжку на поясе Лауры, затем — пуговицы на её штанах. Она не просила разрешения. Она брала. И Лаура позволила. Одежда тренера, символ дистанции и власти, беззвучно упала рядом с джинсами Маши. И вот они — обе, в одном лишь белье, стояли друг напротив друга в серебристом лунном свете. Молчание было оглушительным. Они смотрели, пили глазами друг друга, считывая тысячу невысказанных слов в подъёме грудной клетки, в игре теней на животе, в блеске глаз. Говорить было не нужно. Всё уже было сказано. Но первой нарушила тишину Лаура. Её голос был тихим, низким, отлитым из того же серебра, что и свет за окном. — Ляг. И повернись ко мне… попой. Мария медленно облизнула губы. Мысль пронеслась, яркая и стыдная: «Неужели правда? Она… отшлёпает?» Но тело уже повиновалось, опережая сомнения разума. Она легла на прохладную простыню, ощущая, как сердце колотится где-то в горле, и перевернулась на бок, подставляя старшей изгиб спины и округлость ягодиц, прикрытых чёрным кружевом. Сначала пришло не наказание, а ласка. Ладонь Лауры, тёплая и сухая, легла на одну ягодицу, погладила её почти невесомо, изучающе. Потом губы. Тёплое, влажное прикосновение к одной щеке через тонкую ткань, затем — к другой. Поцелуи были медленными, почти нежными, но от них по всему телу Марии пробежали разряды тока. Она зажмурилась, вцепившись пальцами в простыню. — Встань. Раком, — прозвучало следующее указание. Голос был твёрже. Мария сглотнула. Комок в горле. «Что происходит? Почему это… так чертовски возбуждает?» Вопросы метались в голове, но ноги уже сгибались, тело принимало требуемую позу, унизительную и невероятно эротичную одновременно. Она стояла на коленях, опираясь на локти, чувствуя, как воздух касается её обнажённой спины и той самой части, что теперь была полностью открыта и уязвима. И снова — поцелуи. На этот раз — на самой коже, без преград. Губы Лауры скользили по нежной, чувствительной коже ягодиц, и Мария сдерживала стон. А потом… Шлепок. Резкий, звонкий, неожиданный. Звук рассек тишину комнаты. Боль была быстрой, острой, и тут же сменилась разлившимся по всему низу живота густым, сладким жаром. Мария ахнула, её тело дёрнулось от неожиданности, но не чтобы уклониться, а будто впитывая это ощущение.Лаура поставила её раком и шлёпала. Именно так, как та написала в своём дерзком сообщении. Реализация этого факта была ошеломляющей. «Какого чёрта?» — промелькнуло в голове Маши. Но тело кричало обратное. Это было слишком приятно. Слишком возбуждающе.Каждый шлепок отдавался не только жгучей вспышкой на коже, но и глубоким, влажным спазмом внутри, заставляя её непроизвольно выгибаться навстречу.       Так продолжалось недолго — может, минуту, может, вечность. Ощущения были невероятными, сбивающими с толку, смешивающими боль, стыд, покорность и нарастающую, неукротимую волну возбуждения. Оно росло с каждой секундой, с каждым прикосновением, заполняя всё её существо. — Ммм… пожалуйста… — вырвался у неё сдавленный, хриплый шёпот, когда Лаура на мгновение остановилась. — Что ты хочешь? — голос над ней прозвучал спокойно, даже слегка насмешливо, но в нём тоже слышалось напряжение. — Займись уже мною… — прошептала Мария, уже не стыдясь своей мольбы. — Я и так занята тобой, малышка моя, — ответила Лукина, и в её тоне была та самая, твёрдая нежность, которая сводила с ума. Резким, но плавным движением она перевернула младшую на спину и нависла над ней, опираясь на руки. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Лунный свет теперь падал прямо в глаза Маши, и Лаура видела в них всё. Не страх. Не раскаяние. А чистый, неразбавленный огонь. То же самое возбуждение, что выжигало её изнутри, отражалось в этих широких, тёмных от страсти зрачках. И вид этого отражения, этой ответной, дикой жажды, заставил и её собственное тело вспыхнуть в ответ, окончательно и бесповоротно. Шатенка, всё ещё нависая над Марией, медленно опустила голову. Её губы коснулись губ девушки нежно, почти смиренно. Это был поцелуй-извинение, поцелуй-обетование, стирающий резкость предыдущих минут, но не их страсть. Она словно говорила: «Прости за грубость. Но это было нужно. Для нас обеих.» Затем её поцелуи поползли вниз, как тёплый дождь. Шея, чувствительная впадина у ключицы, линия челюсти… Она возвращалась к уже исследованной территории — к груди белокурой, но теперь уже без преград. Её пальцы нашли застёжку чёрного бюстгальтера, и он расстегнулся с тихим щелчком, упав по бокам. Следом, не отрывая губ от кожи Марии, Лаура сбросила и свой собственный. Теперь их тела соприкасались полностью, грудь к груди, и Мария почувствовала, как её сосок задевает упругий, твёрдый сосок Лауры. От этого контакта по всему телу пробежала новая, ослепительная волна удовольствия.       Лаура не спешила. Она целовала каждый сантиметр обнажённой кожи Маши — от ключиц до рёбер, скользя губами по животу, оставляя влажные, горячие следы. Её тело было невероятно отзывчивым, каждая мышца вздрагивала, кожа покрывалась мурашками. Мария, захлёбываясь от новых, незнакомых ощущений, от смущения, захлестнувшего её с головой, закрыла глаза и вцепилась пальцами в простыню, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом водовороте. Но опорой стала брюнетка. Когда её пальцы зацепились за резинку чёрных трусиков и мягко стянули их, младшая инстинктивно сжалась. Лаура остановилась. Она не стала продолжать, пока Маша не открыла глаза. — Не закрывай глаза, родная, — её голос прозвучал тихо, но с невероятной силой убеждения. Она легла рядом, касаясь её всем телом, и поймала её взгляд. — Я здесь. Ты… ты прекрасна. Невероятно. Она снова поцеловала её в губы, долго, глубоко, словно передавая через этот поцелуй всю свою уверенность и восхищение. А потом, не отрывая взгляда от её глаз, медленно раздвинула её ноги. Пространство между ними стало священным и уязвимым.       Первый прикосновение языка к самому чувствительному месту было похоже на удар молнии. Тёплое, влажное, невероятно точное. Мария вздрогнула всем телом, и из её губ вырвался громкий, сдавленный стон, которого она от себя никак не ожидала. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком хорошо. Мысль, что там, между её ног, сейчас Лаура, эта самообладающая, строгая, сексуальная женщина, сводила с ума. Язык Лукиной не был пассивным. Он играл, исследовал, находил самые отзывчивые точки и сосредотачивался на них. Её руки лежали на бёдрах Маши, слегка прижимая их, не давая ей вырваться, но и не сковывая. Тело Марии извивалось под её ладонями, непроизвольно поднимая таз навстречу каждому движению языка. — Боже… Лаура… — её голос сорвался на хриплый шёпот, полный мольбы и нетерпения. — Пожалуйста… Она медленно подняла голову. Её губы блестели. В её глазах горел тот же огонь, что и в глазах Маши, но приправленный твёрдой, властной нежностью. — Чего ты хочешь, милая? — спросила она, хотя и так всё знала. — Пожалуйста… я хочу тебя… — выдохнула Мария, и её тело, пылающее и влажное, само было ответом. Старшая кивнула. Её рука скользнула вниз, ладонь легла на лобок Маши, тёплая и успокаивающая. Потом один палец, аккуратный и неторопливый, начал входить в неё, давая привыкнуть к новой, более глубокой близости. Всё это время Лаура не сводила с неё глаз, ловя каждую перемену в её выражении, и одной рукой продолжала ласкать её грудь, кружа пальцем вокруг твёрдого соска. — Ммм… очень… хорошо… — прошептала Мария, её глаза снова закатились, но теперь она не закрывала их, а смотрела сквозь влажные ресницы на лицо женщины над ней. Услышав это, Лаура позволила войти второму пальцу. Снова дала привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы младшей обхватывают её, учатся новому ритму. Её движения оставались медленными, выверенными, но Мария, теряя остатки стеснения, начала двигать бёдрами навстречу, моля без слов о большем, о быстрее. — Лаура..ещё..мм..пожалуйста.. И Лаура уступила. Её пальцы ускорили ход, найдя внутри тот самый чувствительный участок, от которого у Маши перехватило дыхание. А большой палец её другой руки вновь нашёл клитор, нажимая и кружа с той же знающей точностью, что и её язык ранее. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Волна нарастала из самой глубины, стремительная, неудержимая. Мария вскрикнула, её тело выгнулось в дугу, ноги судорожно обвились вокруг Лауры. Она кончила, громко, без стыда, хватая шатенку за плечи, впиваясь в них пальцами, как в последнюю надежду на земле. Мир сузился до размеров кровати, до лунного света, выхватывающего бледную кожу, до звуков их дыхания — тяжёлого, синхронного, живого.             После первой, ослепительной волны Мария не упала в изнеможении. Наоборот, будто получив заряд неведомой энергии, она перевернулась, и теперь уже её тень нависла над Лаурой. Она не говорила. Действовала. Её губы прикоснулись к губам Лауры, потом поползли вниз — к шее, к ключицам, снова и снова возвращаясь к её рту, будто проверяя, не мираж ли это. Потом её внимание привлекла грудь. Та самая, которую она так часто видела под спортивной формой, сильную, упругую. Теперь она была здесь, обнажённая, и Мария не могла оторваться. Она целовала мягкую кожу под грудью, провела языком по её нижнему изгибу, а потом взяла один твёрдый, тёмный сосок в рот. Сначала нежно, потом — увереннее, посасывая, задевая кончиком языка, слыша, как дыхание старшей срывается где-то над её головой. Руки Лукины, вначале лежавшие на простыне, ожили. Они скользили по спине Маши, по её бокам, сжимали её ягодицы, прижимая ближе. Каждое прикосновение было полусловом, полуприказом. Но вдруг Мария резко остановилась. Она поднялась на руках, и в лунном свете её лицо, обычно такое уверенное, выражало сомнение и трепет. Она опустилась, чтобы их губы снова почти соприкоснулись, и прошептала так тихо, что это было больше похоже на дуновение: — Если… если что-то не так, или не так, как тебе нравится… ты лучше веди, хорошо? Покажи. Я… я хочу, чтобы тебе было хорошо. Это была не неуверенность. Это была забота и ответственность. Лаура увидела в её глазах не страх перед неизвестностью, а тревогу о том, чтобы не причинить дискомфорта. Это тронуло её сильнее любой страсти. Она просто кивнула, и её рука мягко потянула Машу за шею снова вниз, к себе, к поцелую — долгому, благодарному, передающему всё, что она не могла сказать словами: «Всё правильно. Ты всё делаешь правильно». И девушка продолжила. Но теперь она слушала не только своё желание, а язык тела Лауры. Она чувствовала, как её тело изгибается, как мышцы напрягаются в определённых местах, слышала изменения в дыхании. И поняла — Лауре нужно больше. Нужно то же, что только что подарила она. Не раздумывая, Мария сползла вниз по её телу, оставляя влажные поцелуи на животе, на внутренней стороне бёдер. И вот она оказалась там. В святая святых. Запах, интимный и пьянящий, ударил ей в голову. Она сделала глубокий вдох и, руководствуясь инстинктом и памятью о собственных ощущениях, коснулась языком того самого чувствительного бугорка. Реакция была мгновенной и оглушительной. Боюнетка выгнулась, и из её губ вырвался низкий, хриплый стон, которого Мария никогда от неё не слышала. Она не ожидала такой смелости, такого… мастерства? Но в этом не было мастерства — только желание угодить, доставить то же безумие, что испытала сама. — Ах, Машенька… — имя сорвалось с губ Лукины, обрывками, между стонами. — Божечки… как же… Она не могла сдерживаться. Годами подавляемое желание, мечта, в которой она боялась признаться даже себе, теперь материализовалась в горячем, неумелом, но невероятно чутком языке этой девушки. Это было слишком. Слишком приятно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Язык Марии недолго оставался на одном месте. Она поднялась, снова нашла губами сосок Лауры, и в этот момент та выгнулась навстречу с новой силой, её руки вцепились в волосы Маши. — Ммм…— Простонала шатенка. Видя, как Лауре не терпится, видя это потерянное от наслаждения лицо, Мария поняла, что хочет дать ей больше. Её рука скользнула между ног Лукины. Она вошла двумя пальцами, медленно, осторожно, чувствуя, как горячая, влажная плоть обволакивает её. И начала двигаться. Не быстро, не резко, а в среднем, нащупывающем темпе, внимательно следя за каждым вздохом, каждым движением тела под ней. — Машенька…да..ещё.. Стоны теперь летели с обеих сторон. Лаура стонала громко, без стыда, её тело извивалось, выгибалось дугой, её пальцы рвали простыню. — Машенька..да..не останавливайся прошу Белокурая, понимая, что она на верном пути, ускорила движения пальцев, добавляя давление большим пальцем на клитор, как делала Лаура для неё. И вот — кульминация. После нескольких особенно глубоких толчков брюнетка резко замерла, её тело напряглось в струну, а потом её руки с силой притянули Марию к себе, и её губы впились в её плечо, заглушая громкий, срывающийся крик наслаждения. Волны конвульсий прокатились по её телу, передаваясь Марии через их соединённые пальцы, через каждую точку соприкосновения.       Потом наступила тишина. Тяжёлая, сладкая, наполненная только ровным дыханием, постепенно приходящим в норму. Они лежали, сплетённые в объятиях, их кожа липла друг к другу от пота. Мария уткнулась лицом в шею Лауры, чувствуя, как бьётся её сердце — уже не бешено, а мощно и ровно. Они лежали и улыбались. Глупо, до ушей, как две дурочки, нашедшие клад. Но они не были дурами. Они были теми, кто долго шёл друг к другу сквозь запреты, страхи, условности и собственную гордость. Они были теми, кто наконец-то нашёл в себе смелость не просто желать, но и брать. И этот момент, эта тишина после бури, была слаще любого триумфа на льду. Потому что это был их личный, ни с кем не делимый триумф. Триумф над собой. И начало чего-то нового, пугающего и невероятно прекрасного.