Ледяные сердца

      Раннее утро ворвалось в номер не через шторы — они по-прежнему плотно закрывали окно, — а через настойчивую трель будильника на телефоне Лауры. Звук был резким, чужим в этой тёплой, сонной тишине, где ещё витал аромат их тел и отголоски прошедшей ночи.       Мария недовольно что-то пробурчала, не открывая глаз, и инстинктивно потянулась к источнику тепла. Её рука нашла тело Лауры, и она прижалась плотнее, уткнувшись носом куда-то в ложбинку между грудью и плечом. Её светлые волосы разметались по подушке и по коже шатенки, щекоча. Брюнетка замерла на мгновение, глядя на эту картину. Спящая Маша была такой… беззащитной, что ли. Обычно собранная, дерзкая, капитан, сейчас она выглядела маленькой девочкой, ищущей защиты и тепла. Это зрелище тронуло в ней что-то очень глубокое, что-то, чему она не могла подобрать названия. Улыбнувшись, она осторожно выключила будильник и мягко провела ладонью по светлым прядям, заправляя их за ухо. Пора было вставать, готовиться к игре, выпускать этот момент в реальность… Но стоило ей сделать движение, чтобы выбраться из кровати, как руки Марии, только что казавшиеся безвольными, вдруг сомкнулись на её талии с неожиданной силой, прижимая обратно. — Не уходи, — раздался тихий, сонный, но вполне осмысленный шёпот. — Давай ещё немного полежим… Пожалуйста. Шатенка замерла, чувствуя, как по телу разливается тепло от этой простой, искренней просьбы. Она не могла отказать. Не сейчас. — Хорошо, — ответила она так же тихо, и её рука снова легла на плечо Маши, поглаживая. — Только ты же не спишь, хитрюжка. Белокурая медленно открыла глаза. В полумраке они казались огромными, тёмными и бездонными. В них ещё дремала сонная поволока, но уже просыпалось осознание, память о ночи, и от этого взгляд становился тёплым, почти домашним. — Доброе утро, — прошептала она с лёгкой, счастливой улыбкой. — Доброе, — отозвалась старшая , и в её голосе слышалась непривычная мягкость. — Как ты себя чувствуешь?       Этот вопрос был не дежурной вежливостью. Лукина действительно переживала. Ночь была страстной, интенсивной, и она боялась, что могла не рассчитать силы, что Маша, несмотря на всю свою смелость, могла испытывать дискомфорт или сожаление. Но младшая лишь шире улыбнулась, поняв её тревогу. — Ммм, вполне нормально, — её голос звучал убедительно. — И знаешь… я ни о чём не пожалела. Ни об одном мгновении. Она потянулась вверх и коснулась губ Лауры лёгким, утренним поцелуем. Без страсти, но с огромной нежностью. Шатенка ответила, и её рука, будто сама собой, скользнула по спине Марии, поглаживая, исследуя знакомую уже кожу. Пальцы прошлись по позвонкам, задержались на пояснице, погладили ягодицу. Третьякова тихо вздохнула, чувствуя, как тело отзывается на эти даже самые невинные ласки. Мурашки побежали по коже, предвещая что-то большее. — Не дразни меня, — прошептала Лаура в её губы, хотя её собственные руки продолжали своё путешествие, оглаживая бедро, талию. — Мы правда не успеем. Завтрак, собрание, игра… — А сама-то… — фыркнула Мария, но в этом фырканье не было обиды, только нежное, понимающее поддразнивание. Она обняла старшую обеими руками, прижимаясь всем телом, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. — Знаю. Игра. Ответственность. Всё понимаю. Она закрыла глаза, наслаждаясь последними секундами этого уединения, этого тепла, этого утра вдвоём. Лаура обняла её в ответ, поцеловала в макушку и замерла, вдыхая запах её волос, смешанный с запахом их общей ночи.       Утро встретило Марию тишиной коридора и предательским скрипом половицы прямо у двери её номера. Она кралась, стараясь ступать бесшумно, боясь дышать, чтобы не разбудить ещё спящих девочек. В голове всё ещё кружился хмель прошедшей ночи, на губах горели поцелуи Лауры, а в теле жила та особенная, сладкая истома, которую хотелось сберечь подольше. Она почти справилась. Почти.       Едва приоткрыв дверь и скользнув внутрь, она столкнулась с парой очень живых, очень понимающих глаз. Буше не спала. Сидела на своей кровати, облокотившись на подушку, и смотрела на неё с той самой ухмылкой, которая умела быть красноречивее любых слов. — Ой… — выдохнула Мария, замирая с виноватым лицом провинившегося нашкодившего котёнка. — Вот тебе и «ой», — протянула Мари, не скрывая довольной усмешки. Но, к чести подруги, она не стала задавать вопросов, не стала сыпать шуточками. Просто подмигнула и отвернулась к стене, давая понять — всё вижу, но молчу, свои же люди. И через мгновение коридор взорвался знакомым, требовательным голосом: — Подъём, девочки! Через пятнадцать минут завтрак! Опоздавшие бегут кросс вокруг стадиона!       Лаура Лукина проходила по этажу, и её голос, усиленный акустикой коридора, не оставлял шансов на лишнюю минуту сна. За завтраком в гостиничном ресторане царила та особенная, предыгровая атмосфера: смешивались запахи омлета и кофе, звон приборов и тихие обсуждения тактики. Белокурая сидела за столом, механически нарезая блинчик, но всё её существо было настроено на одну единственную частоту. Она то и дело ловила на себе взгляды старшей. Те скользили по ней мимолётно, профессионально-спокойно, но в каждом таком взгляде читалось что-то сокровенное, понятное только им двоим. Мари, сидевшая рядом, делала вид, что абсолютно ничего не замечает. Уткнувшись в тарелку, она изо всех сил старалась не улыбаться, прекрасно зная, что ночью за стенкой происходило нечто, о чём её подруга будет рассказывать ещё долго. Или не будет. Но знать — знала. — Итак, — Лаура поднялась со своего места, привлекая всеобщее внимание. — Сейчас завтракаем. Через час — выезд на тренировку. Лёд, раскатка, привыкание к чужой площадке. Потом — возвращаемся, установка на игру, и вечером — матч. Вопросы? Вопросов не было. Лукина обвела всех строгим, оценивающим взглядом, задержалась на долю секунды на Марии, и, удовлетворённая молчанием, покинула зал.       У автобуса образовалась небольшая заминка. Пока девочки грузили сумки и рассаживались, недалеко от автобуса стояла небольшая группа: Лаура, Полякова, Мари и Мария. — Девочки, живее, нас вся команда ждёт! — донёсся из салона недовольный голос Жанны, которая явно взяла на себя роль главного организатора. Лаура поморщилась, бросив взгляд в сторону автобуса. — Что ж она так орёт? — проворчала она, но в её голосе сквозила скорее насмешка, чем раздражение. Мария, стоявшая рядом, не сдержала смешка. Этот звук вырвался непроизвольно, лёгкий и искренний. — Это говоришь сейчас ты? — она повернулась к шатенки, и в её глазах плясали озорные искорки. — Которая нас на тренировках гоняет до седьмого пота? Которая орёт так, что стёкла дрожат? Лаура приподняла бровь, но в уголках её губ дрогнула ответная улыбка. — Неправда, — возразила она с деланой обидой. — Я вообще-то очень добрая. Просто требовательная. — Ты полна сюрпризов, Лаура Лукина, — тихо, одними губами, произнесла Мария, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде было всё: и нежность прошедшей ночи, и восхищение, и лёгкое, счастливое удивление от того, как повернулась жизнь. — Правда? — Лукина чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка, такая редкая на её обычно строгом лице, была предназначена только для неё. Тут в разговор бесцеремонно, но с хитрой усмешкой, вмешалась Мари Буше. Она стояла, привалившись здоровым плечом к Поляковой, и смотрела на эту сцену с нескрываемым удовольствием. — После такой-то ночки, — протянула она задумчиво, но с таким намёком, что даже воздух вокруг, казалось, нагрелся, — Сюрпризы, знаете ли, сыплются один за другим. Особенно если стенки в гостинице тонкие. Полякова, стоявшая рядом, прыснула, но тут же сделала серьёзное лицо, хотя глаза её смеялись. Она-то точно знала, что той ночью и сама не скучала в компании Буше. — Буше! — Мария пылала, как маков цвет, и со всей силы пихнула подругу в бок локтем, но в её голосе не было злости — только смущение и попытка сохранить остатки приличий.       А Лаура… Лаура стояла, скрестив руки на груди, и выглядела при этом такой довольно-хитрой, что любой бы понял: этот день начинается просто замечательно. В её глазах плясали тени ночных воспоминаний, и она смотрела на разрумянившуюся, смущённую, но бесконечно родную Марию с чувством, которому даже не пыталась подобрать название. Мечты, оказывается, сбываются. И это утро было лучшим тому доказательством. — В автобус, девочки, — скомандовала она, но в её голосе не было привычной строгости, только лёгкая, счастливая нотка. — Игра ждёт. Третьякова, проходя мимо, задела её плечом, и этот мимолётный контакт сказал больше, чем любые слова. Они загрузились в автобус, и дорога, ведущая к новой игре, обещала быть не менее захватывающей, чем сама ночь. Только теперь они были не просто тренером и капитаном. Они были чем-то большим. И это «большее» только начиналось.       Раздевалка гудела приглушённой, напряжённой энергией. Воздух здесь был особенным — смесь пота, разогревающих мазей, металла от коньков и того неуловимого запаха предвкушения, который бывает только перед большими играми. Девочки сидели на скамейках, кто-то зашнуровывал коньки с сосредоточенностью монаха. В центре этого маленького мира стояла Лаура Лукина. Она не повышала голоса — в этом не было необходимости. Её слова, чёткие и выверенные, как удары шайбы, ложились в тишину раздевалки, и каждая из девчонок впитывала их, как губка. — Два дня подряд мы играем здесь, — голос её был спокоен, но в нём чувствовалась та стальная пружина, которая всегда заводила команду перед матчем. — Потом одна игра на другой площадке. Это мелочи. Детали. — Она обвела взглядом каждую из них. — Вы не думаете о мелочах. Вы думаете о шайбе. О пасе. О воротах соперника. Сейчас есть только игра. Всё остальное — за бортом. Мария Третьякова сидела ловя каждое слово. Рядом с ней, чуть сбоку, Буше которая поддерживала команду. Второй тренер, стоявшая чуть поодаль, лишь молча кивнула, подтверждая каждое слово главного тренера. Она была из тех, кто говорит мало, но когда говорит — слушают. — Выходим и делаем то, что умеем лучше всего. — Лукина сделала паузу, и в этой паузе поместилось всё: и месяцы тренировок, и боль от травм, и та ночь, о которой знали только двое, и общая вера друг в друга. — Побеждаем. Идём дальше. Вопросы? Вопросов не было. Только тишина, наполненная готовностью. — Тогда — на лёд.       Первой поднялась Мария. Она взглянула на Лауру, и в этом коротком, почти неуловимом обмене взглядами было всё: поддержка, доверие и обещание. Потом она шагнула к выходу, и за ней, как единый организм, поднялась вся команда.       Второй период только начался, а на табло уже горели цифры, заставляющие тренера соперников нервно грызть планшетку. 3:0 в пользу команды Лауры. Девочки летали по льду словно на коньках у них выросли крылья — передача шла в одно касание, игроки чувствовали друг друга с закрытыми глазами, и каждое движение дышало той особенной, хищной слаженностью, которая приходит только когда команда едина не только тактически, но и душевно. Брюнетка стояла у борта, вцепившись руками в ограждение, и не могла сдержать гордой улыбки. Ее девочки творили магию. А ее маленькая бесстрашная тройка с Машей во главе разрывала оборону соперниц в клочья. Маша была великолепна. Она неслась по льду, оставляя за спиной визг коньков и растерянные взгляды защитниц. Ее золотистые волосы, собранные в тугую косу, выбивались из-под шлема, глаза горели тем самым огнем, который Лаура знала так хорошо. Огнем победительницы. Огнем, который прошлой ночью горел совсем иначе — темным пламенем страсти в полумраке спальни. Главный тренер берёт тридцати секундный перерыв,старшая мгновенно подозвала всех к борту жестом, не терпящим возражений. Капитан подъехала, тяжело дыша, щеки раскраснелись от скорости, глаза блестели. — Смотри сюда, — Лаура склонилась над планшетом, водя маркером по схеме. Ее голос был ровным, деловым, но когда Маша наклонилась ближе, чтобы рассмотреть тактическую линию, она почувствовала на своей щеке теплое дыхание тренера и едва уловимый запах ее духов, смешанный с морозным воздухом арены. — Семнадцатая сейчас выпадает из обороны, видишь? Она тянется за шайбой, оставляет зону. Ты должна быть здесь, — Лаура ткнула маркером в точку, — ровно в момент, когда вратарь отбивает. Рикошет будет твой. Поняла? Полина страхуй капитана. Держимся девочки,у нас три минуты ещё. — Поняла, — кивнула Маша, и их взгляды встретились. На долю секунды дольше, чем требовала спортивная необходимость. Лаура кашлянула, отводя глаза. — Играй, — коротко бросила она. Маша усмехнулась, оттолкнулась и унеслась обратно в гущу событий.       На трибунах, прямо за бортом, сидели Мари и Таня. Мари с загипсованной рукой, устроившаяся поудобнее, и Таня, прильнувшая к ней с явно большей заинтересованностью, чем требовала простая дружеская поддержка. Они наблюдали за этой сценой у борта — за тем, как Лаура склоняется к Маше, как их головы почти соприкасаются, как тренер что-то объясняет, а капитан слушает, но взгляд ее при этом… взгляд был совсем не о хоккее. Мари тихо хмыкнула, толкнув Таню локтем. — Смотри, — прошептала она, кивая в сторону тренерской скамейки. — Общаются так, словно не ломали ночью кровать. Таня резко повернулась к ней, глаза расширились, бровь взлетела вверх, рисуя на лбу удивленную складку. — В смысле? — переспросила она, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Я чего-то не знаю? Что у них было? Мари откинулась на спинку кресла, и на ее лице расцвела медленная, многообещающая улыбка. Она перевела взгляд с Тани на лед, где Маша снова ворвалась в атаку, и обратно. — Милая, — протянула она, наклоняясь к самому уху Татьяны, так что ее горячее дыхание коснулось нежной кожи, — После игры я наглядно покажу тебе, чем они занимались прошлой ночью.       Она произнесла это с такой интонацией, с таким многозначительным прищуром, что Полякова почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она резко втянула воздух, задержала дыхание и покраснела до корней волос. Ее рука, лежавшая на подлокотнике, дернулась, и Мари, заметив это, накрыла ее своей ладонью. Просто накрыла. Но в этом жесте было столько обещания, что Таня забыла, как дышать. — Мари… — выдохнула она, не в силах сказать больше ничего. — Тш-ш, — Мари приложила палец к губам, но глаза ее смеялись. — Смотри игру. Сейчас Маша забьет третий. Я чувствую.       И словно по волшебству, в ту же       секунду шайба, пущенная мощным щелчком Маши, влетела в верхний угол ворот соперника, заставив вратаря лишь беспомощно взмахнуть ловушкой. Трибуны взорвались аплодисментами. Капитан подняла клюшку в победном жесте, и, обернувшись к скамейке, встретилась взглядом с Лаурой. И этот взгляд сказал больше, чем любая тактическая схема. На трибуне Мари сжала Танину руку чуть крепче и прошептала: — Видишь? Химия. Она повсюду. Таня сглотнула, чувствуя, как от этого простого прикосновения и намека на «наглядную демонстрацию» у нее внутри загорается ответный огонь. Игра только начиналась. Во всех смыслах.       Три игры. Три победы. Три раза они выходили на лёд, и трижды соперник уступал под напором «Метеора». Первая игра была самой тяжёлой — нервы, новая площадка, но команда выложилась на все сто. Вторая далась чуть легче, хотя в третьем периоде пришлось попотеть. А третья стала настоящим бенефисом — они летали, шайба слушалась, пасы были точными, как никогда.       Теперь позади остались три выездных матча, три победы, и впереди заманчиво маячил полуфинал. Автобус мерно гудел, убаюкивая уставших после тяжёлого турне девчонок. Кто-то спал, уткнувшись в окно, кто-то тихо переговаривался, пережёвывая детали прошедших игр. Пахло усталостью, немного потом и тем особенным запахом победы, который ни с чем не спутаешь. Лаура Лукина сидела впереди, делая вид, что изучает какие-то записи в планшете. Но на самом деле её мысли были не о тактике. Она чувствовала спиной взгляд, который то и дело ловила на себе на протяжении всей поездки. Тёплый, внимательный, полный той самой тихой гордости, от которой внутри всё переворачивалось.       Мария Третьякова сидела сзади, через пару кресел. Иногда они перекидывались парой ничего не значащих фраз — о прошедшей игре, о сопернике, о том, что кто-то из девчонок опять забыл форму. Обычные разговоры, за которыми никто бы не заподозрил ничего лишнего. Но взгляды… взгляды говорили больше, чем любые слова. В них было всё: благодарность за поддержку, восхищение тем, как Мария вела команду на льду, нежность, которую нельзя выразить при всех, и то самое обещание, которое они оставили в чужом городе, но увезли с собой в сердцах.       Лаура поймала очередной взгляд Марии и едва заметно улыбнулась. Та в ответ чуть приподняла уголки губ и тут же отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает проплывающие мимо поля. Но щёки её порозовели, и это было самым красноречивым признанием.       Город показался на горизонте, когда солнце уже клонилось к закату. Родные улицы, знакомые повороты — автобус медленно вползал в привычный ритм. У спортивной базы их уже ждали. Лаура поднялась, когда автобус остановился, и обвела взглядом уставшие, но счастливые лица. — Так, девочки, — её голос, хоть и уставший, звучал твёрдо. — Молодцы. Все три игры провели отлично. Я вами горжусь. — Она сделала паузу, и её взгляд на долю секунды задержался на одной конкретной блондинке, которая как раз поднималась с места, потягиваясь после долгой дороги. — Завтра отдых. Всем отоспаться, отъесться, отойти от дороги. Послезавтра в десять утра на лёд. Опоздавшие — штрафные круги. Всё понятно? — Да, Лаура Альбертовна! — нестройный, но дружный хор голосов. Девчонки потянулись к выходу, хватая сумки, клюшки, баулы. Мария замешкалась, пропуская вперёд сонную Буше, которую встречала хмурая, но довольная Полякова. Подходя к выходу, она оказалась совсем близко к Лауре, которая стояла у двери, пропуская игроков. Их взгляды встретились снова. Всего на миг. В этом коротком мгновении поместилось всё: и гордость за прошедшие игры, и счастье от того, что они снова дома, и обещание скорой встречи наедине, где не нужно будет прятать глаза. — Хорошей дороги, Лаура Альбертовна, — тихо сказала Мария, проходя мимо. — И тебе, Третьякова, — ответила Лаура, и в её голосе, официальном и сдержанном, Маша уловила ту самую нотку, от которой сердце пропускало удар. — Отдохни. Ты заслужила. Мария вышла на улицу, вдохнула полной грудью родной, знакомый воздух. Победа была прекрасна. Но ещё прекраснее было знать, что в этой победе есть нечто большее, чем просто спорт. И что дома её ждёт не только уютная постель, но и мысли о той, чей взгляд она будет чувствовать спиной до самой следующей встречи.