Ледяные сердца

      Обычный день в ледовом дворце начинался как всегда: с запаха свежего льда, приглушённого гула вентиляции и привычного скрежета коньков, доносящегося с арены. Но сегодня для Лауры Лукиной этот день не был обычным. Внутри неё кипела та тихая, холодная ярость, которую она умела прятать за маской невозмутимости.       На улице, под серым, но сухим небом, команда отрабатывала силовые упражнения. Девчонки носились между конусами, выполняя её указания, а она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдала. Но мысли её были далеко от правильности разворотов и скорости рывков. Мари Буше. С гипсом. Выведенная из строя на неопределённый срок. Из-за подпольного матча, который организовал... Кирилл. Спортивный директор, который должен был заботиться о команде, а не подставлять игроков под удар ради наживы.       Лаура всегда была за справедливость. Это качество в ней ценили и боялись одновременно. Она не умела закрывать глаза на то, что было неправильно. И сейчас внутри неё созрело твёрдое, как лёд, решение: рассказать всё Павлу. Тот одним щелчком вышвырнет Кирилла из кресла, если узнает, что тот провернул с девочками.       Закончив тренировку и отпустив команду, Лукина направилась в здание. Её шаги были твёрдыми, дыхание ровным. Она знала, что делает. И была готова к последствиям. В холле, у лестницы, ведущей в административные кабинеты, она столкнулась с ним. Кирилл Александрович шёл навстречу, жуя жвачку с таким самодовольным видом, будто только что выиграл миллион. Его улыбка была широкой, расслабленной — ни тени беспокойства. — А я смотрю, вы в настроении, Кирилл Александрович, — голос Лауры прозвучал ровно, но в нём чувствовалась та особая стальная нотка, от которой у подчинённых обычно поджимались хвосты. Кирилл остановился, лениво повернув к ней голову. Жвачка хрустнула. — А почему я не должен быть в настроении? — усмехнулся он, всем своим видом показывая, что разговор с тренером — пустая формальность. — Всё идёт по плану. Команда побеждает, деньги капают. Шатенка сделала шаг ближе. Её глаза, обычно спокойные, сейчас горели ровным, опасным огнём. — Я думаю, ваше настроение скоро испортится, — сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Мы все в курсе, кто устроил тот подпольный матч. Где пострадала Буше. Эффект был мгновенным. Улыбка сползла с лица Кирилла, глаза дёрнулись, расширившись от неожиданности. Жвачка застыла во рту. Он явно не ожидал такой прямой атаки. Ни намёков, ни полутонов — чистый, безжалостный удар в лоб. Несколько секунд он просто смотрел на неё, переваривая информацию. Потом его губы снова растянулись в улыбке, но теперь в ней не было самодовольства — только холодная, хищная настороженность. — Интересные у вас фантазии, Лаура Альбертовна, — процедил он, медленно пережёвывая жвачку. — Берегите нервы. Они вам ещё пригодятся. И, не сказав больше ни слова, он развернулся и зашагал прочь, оставив после себя запах жвачки и тяжёлое, вязкое напряжение. Лаура смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается волна злости и решимости. Она знала этого типа. Знала его повадки. Этот взгляд, эта фальшивая улыбочка означали только одно он не отступит. Он будет бороться.       Кирилл пересёкся с Жанной на верхнем ярусе пустующих трибун. Здесь, вдали от чужих глаз и ушей, можно было говорить свободно. Внизу, на льду, ещё слышались отголоски тренировки, но здесь, наверху, было тихо и пыльно. Жанна подошла, вопросительно глядя на спортивного директора. Тот не стал тянуть кота за хвост. — Я знаю, что нужно сделать, чтобы Лукина ушла отсюда, — без предисловий начал он, понизив голос до конспиративного шёпота. Жанна удивлённо вскинула брови, но в её глазах тут же зажглось любопытство. — Да ты что? И что же? Кирилл оглянулся по сторонам, убеждаясь, что они одни. Потом приблизился к Жанне почти вплотную. — Лукина знает, что это я устроил тот подпольный матч, — процедил он сквозь зубы. — Она, естественно, захочет рассказать Павлу. А тот меня вышвырнет в две секунды, даже слушать не станет. Нам нужно быть на шаг впереди. — И что ты предлагаешь? — Жанна подалась вперёд, в её глазах горел азарт заговорщицы. — У меня на примете есть Женя, — Кирилл хищно улыбнулся. — Нужно сделать так, чтобы Лукина к ней придиралась. Постоянно. При всех. Чтобы это видели, слышали, запоминали. Ты понимаешь, о чём я? Жанна задумалась лишь на секунду. Потом на её лице расцвела понимающая, чуть жестокая улыбка. — Понимаю, — кивнула она. — Действуй, — Кирилл хлопнул её по плечу и, развернувшись, зашагал к выходу, оставляя Жанну наедине с её новой миссией.       Вечерняя тренировка на льду шла своим чередом. Главный тренер, как всегда, была требовательна и внимательна к каждой мелочи. Она носилась вдоль борта, подгоняя, поправляя, указывая. Девчонки работали на пределе, как она и любила.       Но Жанна, незаметно для тренера, внимательно следила за одной конкретной целью. Она успела сделать одну махинацию , и теперь лезвия Жени были именно такими, какими нужно — не опасными, но достаточно тупыми, чтобы создать проблемы. Женя выкатилась на лёд, полная энтузиазма. Но первые же повороты дались ей с трудом. Коньки скользили не так, как надо, она то и дело теряла равновесие, сбивалась с ритма. — Женя, твою мать! — голос Лукиной прорезал гул арены, как свисток. — Ты что делаешь? Это хоккей или фигурное катание на льду для начинающих? Женя покраснела, остановилась и виновато посмотрела на тренера. — Лаура Альбертовна, у меня с коньками что-то не то... — пролепетала она. — Неужели? — Лукина стремительно подкатила к ней, её лицо выражало крайнюю степень недовольства. — Ты затачивала их вообще? — Да, конечно, — Женя растерянно моргнула. Она действительно отдавала коньки сегодня утром. Тренер резко наклонилась, схватила её за ногу и, игнорируя неловкость позы, поднесла лезвие к глазам. Её опытный взгляд пробежал по кромке металла. — Оно тупое, — отчеканила она, отпуская ногу. — Совершенно тупое. Бегом иди затачивать. Чтобы через пять минут была здесь с нормальными коньками. Бегом! Женя, чуть не плача от обиды и непонимания, поспешила к выходу. А старшая проводила её взглядом и устало покачала головой, не замечая, как в стороне, у бортика, Жанна довольно улыбнулась, делая вид, что поправляет шнурки. — Дурдом... — тихо прошептала Лукина, возвращаясь к тренировке.       На следующее утро лёд встречал команду привычным холодом и скрежетом коньков. Тренировка шла уже минут десять, когда дверь служебного входа приоткрылась и на площадку, виновато пятясь, выкатилась Женя. Она была бледнее обычного, под глазами залегли тени — видно, ночь прошла неспокойно. Лаура, стоявшая у борта с секундомером, резко обернулась на звук. Её брови сошлись к переносице. — Опять двадцать пять, — голос её прозвучал жёстко, но без привычного металла. Скорее устало. — Почему опаздываем, Женя? — Простите, Лаура Альбертовна, — девушка опустила голову, пряча глаза. — Я… проспала. — Иди давай, в строй. И чтобы больше не повторялось. Женя кивнула и влилась в общий поток, но что-то в ней было не так. Движения скованные, взгляд в пол, плечи ссутулены. Она старалась, очень старалась, но руки не слушались, коньки путались, пасы уходили в сторону. Главный тренер , как всегда, не пропускала ни одной мелочи. Её взгляд то и дело возвращался к Жене, и с каждой ошибкой лицо тренера становилось всё мрачнее. — Женя! — окликнула она после очередной неудачной передачи. — Ну что опять у тебя не так? Ты сегодня на льду или в облаках витаешь? — Да всё так, Лаура Альбертовна, — тихо ответила девушка, даже не поднимая глаз. — А я не вижу, что всё так, — Лукина покачала головой, но в её голосе сквозило скорее недоумение, чем злость. Она собиралась сказать что-то ещё, но вместо этого махнула рукой. — Ладно. Все в душ! Завтра чтобы без опозданий и с головой на месте. Команда потянулась к выходу. Полина, идя рядом с Машей, толкнула ту локтем и кивнула в сторону уходящей Жени. — Чего это она цепляется к ней сегодня? — шепнула она. — Женя вроде не хуже других работает. Мария пожала плечами, но взгляд её был задумчивым. — Не знаю. Может, настроение плохое. Сегодня к ней, завтра к тебе, — она отмахнулась, но в глубине души что-то шевельнулось. Странное предчувствие. — Пошли, в душ надо Раздевалка быстро пустела. Девчонки, уставшие после тренировки, разъезжались по домам, оставляя после себя запах мыла и влажный пар. Остались только несколько человек — Женя, которая почему-то медлила, собираясь с какой-то неестественной тщательностью, и пара девчонок, обсуждавших вчерашний сериал.       Дверь резко распахнулась. На пороге стояла Жанна, её лицо было невозмутимым, но в глазах мелькнуло что-то хищное. — Жень, тебя Лукина ищет. К себе в тренерскую зовёт, — бросила она и тут же исчезла за дверью, даже не взглянув на остальных. Женя вздрогнула. На мгновение её лицо исказилось страхом, но она быстро взяла себя в руки. — Меня? — переспросила она тихо, ни к кому не обращаясь. — Иди, раз зовут, — пожала плечами одна из девчонок. — Может, похвалить хочет за старания. Женя криво усмехнулась, но ничего не ответила. Поправив форму, она вышла в коридор и направилась к тренерской. Сердце колотилось где-то в горле.       Она постучала. Тишина. Постучала ещё раз. Дверь приоткрылась, и чья-то рука втянула её внутрь. В тренерской, кроме неё, был только один человек. Кирилл. Он стоял у стола, поигрывая ключами от машины, и на его лице застыла та самая липкая, хищная улыбка. — Меня… Лаура Альбертовна звала, кажется, — пролепетала Женя, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Она, она, — Кирилл медленно приблизился. — Не волнуйся, это я тебя позвал. Нужно кое-что обсудить. Женя попятилась, но дверь за спиной была закрыта. А Кирилл уже был рядом. Слишком рядом.       И прежде чем она успела что-то сказать или закричать, его рука взметнулась в воздух и с чудовищной силой опустилась на её правую щеку. Удар был настолько мощным, что девушка пошатнулась и чуть не упала, вцепившись в край стола. В глазах вспыхнули искры, щека загорелась огнём. Кровь прилила к месту удара, распухая на глазах. — Что вы… что вы делаете?! — воскликнула она, и в голосе её звенели слёзы боли и ужаса. Кирилл навис над ней, не давая опомниться. Его глаза, холодные и пустые, смотрели на неё, как на вещь. — Запомни, — прошипел он тихо, но каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. — Тебя ударила Лукина. Ты поняла? Лукина. Если скажешь, что это была не она, будет хуже. Намного хуже. — Он сделал паузу, давая угрозе пропитаться страхом. — Твоя бабушка, кажется, болеет? Думаю, она очень расстроится, если её единственную внучку вышвырнут из команды с позором. А я могу это устроить. Легко. Женя молчала. Она стояла, прижимая ладонь к пылающей щеке, и смотрела на него с ужасом и ненавистью. Но сказать ничего не могла. Слова застряли в горле, перекрытые страхом за себя и за единственного родного человека. — Свободна, — бросил Кирилл, отворачиваясь к окну, давая понять, что разговор окончен. Она выскочила в коридор, как ошпаренная. Щека горела, в глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. Сжав зубы, она почти бегом вернулась в раздевалку, где её ждали. — Что хотела Лукина? — тут же спросили девчонки, но, увидев её лицо, замолкли. Женя не поднимала головы. Спрятав опухшую щёку за волосами, она молча схватила сумку и, не сказав ни слова, выбежала вон, оставив после себя только хлопок двери и тяжёлое, вязкое недоумение. — Что это было? — растерянно спросила одна из девушек. Никто не ответил.       Новый день начался для Кирилла Александровича с неприятного звоночка. Буквально. Павел Владимировича будет сегодня. Кирилл быстро привел себя в порядок, натянул официальный костюм и уже через час сидел в своем кабинете, прокручивая в голове выверенную речь. Он мысленно репетировал интонации, с которыми будет докладывать о ситуации: о возмутительном поведении главного тренера, о том, как она посмела поднять руку на Женю, как третирует команду, как тренировки превратила в ад. Главное — подать это правильно.       Сделать так, чтобы Павел Владимирович увидел в нем, Кирилле, единственную надежду на наведение порядка. Павел шёл внушительной, тяжелой походкой, и по его лицу — красному, с набрякшими венами на висках — было ясно: он уже не просто негодует. — Ну что, Кирюша, — начал он, и голос его сочился угрозой, как патока из перевернутой банки, — рассказывай, что за беспредел тут у тебя творится. Почему Буше с трамвой? Кирилл сглотнул, собираясь с мыслями. Он выступил вперед, готовый выдать заготовленную тираду. — Павел Владимирович, тут вообще беда. Лукина от рук отбилась окончательно. Команду травмирует, — он для убедительности развел руками, — девочек бьет. Жалуются они. Тренирует на износ, никакого режима, никакой жалости. Мы же не в армии, а в спорте! — Ты давай не заливай мне, — оборвал его Павел. — Сейчас всё узнаем сами. Он подался вперед, ткнув в Кирилла толстым пальцем почти в переносицу. — Павел Владимирович, правда, я не при чем! — Кирилл попятился, но его голос звучал фальшиво даже для него самого. — Но Лукина… Лукина правда перешла все границы!       И в этот самый момент, словно в подтверждение его слов, со стороны ледовой арены донесся звонкий, раздраженный крик. Голос Лауры Альбертовны, прорезающий шум вентиляции и гул холодильных установок, был слышен даже сквозь закрытые окна кабинета. — Полина! Какого хрена ты в стоячего игрока влетаешь?! Тебе что, надо ускорения придать?! Четыре круга с ускорением! Бегом! Кирилл торжествующе посмотрел на Павла и указал на дверь выходящее прямо на площадку. — Вот, что и требовалось доказать, — произнес он с плохо скрываемым злорадством.             Лаура стояла у тренерского мостика, когда дверь служебного выхода открылась и на лед вышли двое мужчин. Она удивилась. Павел Владимирович, владелец дворца, появлялся здесь не чаще, чем раз в пару месяцев , и обычно его визиты были связаны с финансами, а не с тренировочным процессом. А Кирилл, семенящий за ним, вообще не вызывал ничего, кроме легкого раздражения. — Добрый день, Павел Владимирович, — поздоровалась Лаура, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Добрый, Лаура, добрый, — кивнул тот, окидывая ее цепким взглядом. — Можете попросить всех подойти? Лаура моргнула, но спорить не стала. Короткий, резкий свисток пронзил воздух арены, и девочки, словно по команде, прекратили кататься и собрались у бортика, выстроившись в неровный полукруг. Их лица были мокрыми от пота, глаза горели азартом только что закончившейся тренировки.       Павел Владимирович медленно прошелся взглядом по шеренге девушек. Взгляд его был тяжелым, оценивающим. И вдруг он остановился. Замер на одном лице. Женя стояла чуть поодаль, пытаясь спрятать щеку за плечом, но тщетно. Синяк на скуле расплылся лилово-желтым пятном, слишком заметным, чтобы его можно было скрыть. — Это что? — тихо, но с металлическими нотками спросил Павел, оборачиваясь к Кириллу. Кирилл тут же подскочил к Жене, нависая над ней, как коршун над добычей. — Женя! Ну-ка, расскажи, откуда это?! — потребовал он, и в его голосе звучало плохо скрываемое торжество. Девочка сжалась. Ее взгляд заметался — по лицу Павла, по насупившемуся Кириллу, по удивленным лицам команды. Давление было слишком сильным. Слишком очевидным. — Я… — начала она, и голос ее дрогнул. — Я вчера заходила к Лауре Альбертовне… вот… — она проглотила комок, и тишина на арене стала звенящей. — В общем, это она.       Команда ахнула. Рты девочек открылись в немом изумлении. Полина, стоявшая рядом с Женей, отшатнулась, будто ее ударили. Маша замерла. В ее глазах, устремленных на Лауру, смешались неверие, ужас и отчаянная надежда на то, что это ошибка. Что Жена врет. Что все это — страшный, дурацкий сон.       Лаура стояла внешне спокойно. Только желваки на скулах заходили ходуном, и в глубине карих глаз полыхнуло что-то темное, опасное. Она вообще не понимала, что происходит. Вчера она не видела Женю. Вообще. Ни в тренерской, ни где-либо еще. Последний раз они общались на тренировке. — Ты уверена, что именно я ударила тебя? — спросила она, и голос ее звучал слишком ровно для человека, которого только что обвинили в рукоприкладстве. — Женя, подумай. Точно я? — Девочки… — Женя отвела глаза, — девочки сами сказали, что вы позвали меня в тренерскую. Павел Владимирович не стал ждать продолжения. Он поднял руку, останавливая возможные споры, и повернулся к Лауре. Его лицо было непроницаемо. — Продолжайте тренировку,— объявил он громко, чтобы слышали все. Потом сделал паузу и добавил, глядя Лауре прямо в глаза: — А ты за мной! Маша смотрела на Лауру, и в ее взгляде было столько боли, столько отрицания, что, казалось, это могло растопить весь лед арены. Но Лаура не смотрела на нее. Она смотрела на Павла. Секунду. Две. Три. Потом она медленно кивнула. Развернулась. И пошла к выходу с арены. Стоя там с Павлом у них завязался разговор. — Что происходит Лукина? Это что такое? — Да,я откуда знаю? Ты же понимаешь,что это не я. — Ты била её? — Да я её пальцем не трогала! Никогда!— Психанула шатенка. — Если это всё выплывет наружу,то я не буду покрывать тебя. Брюнетка покачала головой и ушла в раздевалку.       В раздевалке стоял невообразимый гвалт. Девочки окружили Женю плотным кольцом, и в этом кольце не было дружелюбия. — Женя! — Маша первой ворвалась в круг, схватив Женю за грудки формы и притянув к себе так резко, что та покачнулась. — Какого хуя?! Ты зачем наговорила на Лауру?! Зачем?! Ее голос сорвался на крик. Глаза горели бешеным, диким огнем. Она трясла Женю, не в силах контролировать ярость и отчаяние. — Нахер иди, Третьякова! — огрызнулась Женя, пытаясь вырваться, но Машина хватка была мертвой. — Сама разберусь! — Разберешься?! — заорала Маша. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! Полина подскочила и с усилием оттащила Машу, обхватив ее за талию и отрывая от Жени. — Маша, хватит! Остановись! — крикнула она, пытаясь удержать брыкающуюся капитана. Маша вырывалась, но Полина была сильнее. Она прижала ее к скамейке, не давая снова броситься. Белокурая замерла, тяжело дыша, и в ее глазах, устремленных на Женю, плескалась такая бездна боли, что рядом стоящие девочки опустили взгляды. — Я не верю, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Не хочу и не могу. Но где-то в самой глубине, вопреки желанию, вопреки любви, зашевелился мерзкий, липкий червячок сомнения. Дурная мысль, от которой хотелось выть. А что, если?.. Что, если она чего-то не знает? Что, если Лаура могла?.. Маша зажмурилась, пытаясь затолкать эту мысль обратно в подсознание. Но она уже пустила корни. Ядовитые, тонкие, неистребимые.       Вылетев из ледового дворца, младшая не чувствовала под собой ног. Адреналин кипел в крови, смешиваясь с паникой и яростью. Она схватила телефон, пальцы дрожали, едва попадая по экрану. Вызов пошел, и после второго гудка в трубке раздался встревоженный голос Мари. — Маш? Ты чего? У вас же тренировка еще… — Мари, — выдохнула Маша, и голос ее сорвался на полпути. — Мари, слушай. Только что было… — Она зажмурилась, пытаясь собраться. — Короче, приперся Павел Владимирович с Кириллом. Женя сказала, что Лаура ее ударила. Вчера. В тренерской,мне кажется её уволили.. В трубке повисла тишина. Потом Мари выдохнула так, будто ей в солнечное сплетение прилетела шайба на полной скорости. — Маш, ты шутишь, — прошептала она. — Скажи, что шутишь. Она же не ушла? Не могла она уйти! — Мари, какие нахрен шутки?! — заорала Маша, не сдерживаясь больше. Слезы душили, но она не позволяла им пролиться, только голос срывался в хрип. — Я не знаю, что делать! Я не знаю, что думать! Женя стояла и пиздела прямо в лицо, а Лаура просто… просто молчала. И ушла. Спокойно так ушла, будто ее это не касается! — Чего ты ждешь? — Голос Мари стал резким, командным, как на льду. — Ты чего стоишь? Иди к Лауре домой. Сейчас же. Поговори с ней. Ты же знаешь, что она не могла. Ты же видела ее лицо. Маша замерла на миг, впитывая эти слова. Да. Да, Мари права. Она должна. Должна увидеть. Услышать. — Да… ты права, — выдохнула она и, сбросив звонок, рванула к дороге ловить такси.       Дорога до знакомого района пролетела как одно мгновение. Блондинка сидела на заднем сиденье, вцепившись в край куртки, и в голове у нее крутился бесконечный водоворот мыслей. Как начать разговор? С чего? С обвинения? С поддержки? А вдруг Лаура не захочет ее видеть? Вдруг она решит, что Маша пришла допрашивать? И вообще… кто они друг другу? Тренер и капитан? Женщины, которые целовались у подъезда? Любовницы, еще не успевшие стать чем-то большим?       Неопределенность жгла изнутри. Лифт полз невыносимо медленно. Маша вылетела на этаже и через несколько секунд уже стояла перед знакомой дверью, подняв руку для стука. Сердце колотилось где-то в горле. Тук-тук-тук. Тишина за дверью длилась вечность. А потом щелкнул замок, дверь открылась, и на пороге появилась Лаура.       Она выглядела уставшей. Не сломленной — именно уставшей. Темные волосы слегка растрепаны, на лице — тени бессонной ночи или тяжелого дня, плечи чуть опущены. Но когда она увидела младшую, когда их взгляды встретились — ее лицо озарилось улыбкой. Той самой, редкой, предназначенной только для нее. Уставшей, но такой родной. — Привет, — тихо сказала Лаура, отступая вглубь прихожей. — Проходи. Маша шагнула внутрь, и дверь за ее спиной закрылась, отсекая внешний мир. — Лаур… — начала белокурая, и слова запутались в клубок. — Я… я не знаю, что происходит. Шатенка посмотрела на нее с легким, почти грустным удивлением. — А что происходит? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала та самая пугающая отстраненность. — Ну, ничего страшного,возможно будет другой тренер. Мне просто намекнули,между словом. — Ты что несёшь?! — Маша рванула к ней, врезаясь в объятия так, что Лаура покачнулась. Ее руки обхватили старшую, прижимая к себе изо всех сил, будто та могла исчезнуть. — Мне никакой другой тренер не нужен! Ты нужна! Только ты! Старшая замерла на секунду, а потом ее руки медленно поднялись и обвили Машу в ответ. Она прижалась щекой к ее макушке, вдохнула знакомый запах волос. — Знаю, мышонок, — прошептала она, и в этом шепоте было столько нежности, что у Маши защипало в носу. — Знаю. Маша отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Вгляделась в эти голубые глаза, ища ответы. — Ты так спокойно на это реагируешь, — сказала она медленно, и слова давались с трудом, — будто это… будто это правда.       Что-то изменилось в лице Лауры. Усталость не исчезла, но к ней добавилось что-то еще. Напряжение. Осторожность. — Что? — переспросила она тихо, почти беззвучно. — Что ты сказала? Она мягко, но настойчиво высвободилась из объятий, отступила на шаг. Расстояние, возникшее между ними, было физически ощутимо. — Ты действительно в это веришь? — спросила шатенка, и в ее голосе, впервые за весь вечер, прозвучала боль. Не громкая, не истеричная — тихая, сдерживаемая, от этого еще более страшная. Маша замерла. Слова застряли в горле колючим комом. — Я… я не знаю, во что верить, — выдохнула она честно. — Я уверена, что ты никого не трогала. Я знаю это здесь, — она прижала руку к сердцу, — но твое спокойствие… оно сбивает меня. Ты просто стоишь и принимаешь это. Как будто тебе все равно. — Мне не все равно, — голос Лауры дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я никогда никого не била! Никогда. И если ты действительно веришь, что я могла… — она замолчала, сглатывая комок. — Если ты веришь хоть на секунду, что я способна на такое, то тебе лучше уйти. Сейчас. — Не прогоняй меня, — младшая шагнула к ней, но Лаура выставила руку, останавливая. — Пожалуйста. Я хочу разобраться. Я хочу помочь тебе. — Ты не в силах помочь, — жестко сказала Лаура, но в этой жесткости слышалась не злость, а отчаяние. — Тут поможет только одно — если вскроется правда. А правда сейчас зарыта Кириллом глубоко. И видя твое сомнение… — Она не договорила, отвернулась к окну, пряча лицо. Плечи ее напряглись.       Маша стояла посреди комнаты, и каждый мускул ее тела был напряжен, как струна перед разрывом. Руки безвольно висели вдоль тела, но пальцы мелко подрагивали, выдавая то, что она пыталась скрыть за внешним спокойствием. Она смотрела на Лауру — на эту женщину, которая всего несколько минут назад прижимала ее к себе так отчаянно, а теперь стояла напротив, и между ними снова образовалась эта невидимая, но физически ощутимая пропасть. — Маша, — голос брюнетки прозвучал тихо, но в этой тишине он отдавался эхом в каждом углу комнаты. — Скажи мне, почему ты сомневаешься? Я что, дала тебе повод? Хоть один? Маша отвела взгляд. Ей было невыносимо смотреть в эти глаза — такие честные, такие открытые сейчас, требующие ответа. Она уставилась в пол, на стык ламината, где свет от торшера рисовал причудливые тени. — Я не знаю, — прошептала она, и голос ее звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Мы после той ночи… — она запнулась, сглотнула, — мы толком не разговаривали о нас. О том, что это вообще было. О том, кто мы теперь друг другу. Я… боюсь. Последнее слово вырвалось почти беззвучно, но Лаура услышала. Она всегда слышала то, что Маша не договаривала. — Чего ты боишься? — спросила Лаура мягко, делая шаг вперед, но не приближаясь вплотную, давая пространство. Третьякова подняла на нее глаза, и в них, в этих бездонных картх глазах, плескалась такая незащищенность, такая детская, первобытная уязвимость, что у Лауры сжалось сердце. — Боюсь, что ты просто оставишь меня, — выдохнула Маша. — Что все это — только здесь и сейчас, а завтра ты соберешь вещи и уедешь.Исчезнешь из моей жизни так же внезапно, как появилась в ней. И я останусь одна. С этими чувствами. С этой болью.       Она не плакала. Слезы были бы облегчением. Она просто стояла, и каждое ее слово было пропитано такой горечью, что воздух в комнате, казалось, стал тяжелее. Лаура вздохнула. Глубоко, устало, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него следы этого бесконечного дня. — Ты же сама должна понимать, — начала она, и голос ее звучал ровно, но с той особенной, теплой хрипотцой, которая появлялась только когда она говорила с Машей наедине. — У нас игра за игрой была. Тренировки, разборы, разъезды. У тебя школа, у меня отчеты. Не было даже свободной минуты, чтобы мы могли просто сеть и поговорить. Обсудить нас. Не на бегу, не украдкой, а по-настоящему. — Я все понимаю, — младшая кивнула, но в этом кивке не было согласия, была только констатация факта. — Я все понимаю головой. Но от этого страх не уходит. Он там, — она прижала ладонь к груди, туда, где под ребрами бешено колотилось сердце. — Он сидит внутри и шепчет: «А вдруг? Вдруг для нее это просто… просто игра? Вдруг я для нее просто…» — Просто кто? — перебила старшая, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала острая нотка. — Договаривай. Маша промолчала. Опустила голову еще ниже. Лаура смотрела на нее — на эту упрямую макушку, на золотистые волосы, выбившиеся из небрежного пучка, на тонкую шею, на ссутуленные плечи, и чувствовала, как внутри разрастается что-то горячее и болезненное. Любовь? Отчаяние? И то, и другое вместе. — Знаешь… — начала она медленно, взвешивая каждое слово. — Мне кажется, что мы слишком поторопились. Маша дернулась, будто от пощечины. Ее голова резко поднялась, глаза распахнулись, впиваясь в лицо Лауры с такой интенсивностью, что, казалось, они могли прожечь дыру. — Ты… — голос ее сорвался. — Ты жалеешь?.. Она всматривалась в лицо старшей, ища подтверждение своим самым страшным догадкам. Тишина длилась бесконечность. Одна секунда. Две. Три. — Да… — выдохнула Маша, и в этом выдохе было столько боли, что, казалось, стены комнаты дрогнули. — По твоему молчанию все понятно. Ты жалеешь. Какая же я дура. Какая дура… Она отвернулась, закрывая лицо руками, прячась от этого мира, от этой правды, от этой женщины, которая сейчас разбивала ей сердце одним своим молчанием. Плечи ее затряслись — беззвучно, без слез, в сухом, страшном спазме. Старшая рванула к ней быстрее, чем успела подумать. Схватила за запястья, оторвала ладони от лица, заставляя смотреть на себя. Ее собственные глаза горели — не гневом, нет. Отчаянием от того, как Маша поняла ее слова. — Что ты несешь?! — голос Лаура сорвался на хрип. — Ты вообще слушаешь, что я говорю? Или уже придумала себе какую-то трагедию и веришь в нее?! Она держала Машу за руки крепко, не давая отвернуться, вглядываясь в это заплаканное, растерянное лицо. — Я не жалею, — произнесла она четко, по слогам, будто вбивая каждое слово в сознание младшей. — Слышишь? Ни секунды не жалею. Ни о той ночи, ни о каждом поцелуе, ни о каждом мгновении, проведенном с тобой. Маша замерла, перестав вырываться. Ее дыхание — рваное, прерывистое — касалось губ Лауры. — Я сказала, что мы поторопились, — продолжила Лаура тише, но не отпуская рук. — Потому что у нас не было времени на разговоры. На то, чтобы понять, кто мы друг другу. На то, чтобы привыкнуть к этой мысли. Но это не имеет никакого отношения к моим чувствам. Совсем. Она отпустила одно запястье и осторожно, почти благоговейно коснулась пальцами щеки Маши, отирая влажную дорожку, которую та даже не заметила. — Ты мне безумно нравишься, — просто сказала Лаура. Без пафоса, без надрыва. Как факт. Как данность. Как единственную истину в этом обезумевшем мире. — И от этого никуда не деться. Даже если мы поторопились. Даже если нам страшно. Даже если завтра весь мир пойдет против нас. Это не изменится. Маша смотрела на нее, не веря. В ее глазах все еще плескалась боль, но сквозь нее уже пробивался робкий, неуверенный свет. — Правда? — спросила она шепотом, как ребенок, который боится спугнуть чудо. — Правда, — ответила Лаура и, наклонившись, поцеловала ее. Медленно. Нежно. Обещая. — А теперь, — она отстранилась, но не отпустила, — Давай сядем и наконец поговорим. Обо всем. Сколько потребуется. Потому что я больше не хочу, чтобы между нами были недомолвки. Маша кивнула, все еще не веря до конца, но уже позволяя себе надеяться. Вечер опустился на маленький городок мягко, но неумолимо, как тяжёлое бархатное покрывало. За окнами уже зажглись жёлтые огни фонарей, рисующие на мокром после недавнего дождя асфальте длинные, дрожащие тени. Город затихал, готовясь к ночи.       Мария ушла пару часов назад. Они расставались в квартире шатенки, как всегда, с этим щемящим чувством, когда пальцы не хотят разжиматься, а губы помнят тепло чужих губ. А теперь Лаура стояла одна посреди вечера, и мысли сжимали её сердце ледяными тисками. Слишком много всего навалилось в последнее время. Этот чёртов хоккей с его интригами, этот подонок Кирилл, который плетёт сети, травма Буше, несправедливость, которую нужно исправить, что она ударила девушку… и Маша. Сказать, что она ударит девушку — свою подопечную — это было немыслимо. Она никогда пальцем не тронет даму. С Машей было сложнее всего. факт оставался фактом: между ними больше не было дистанции, не было правил. Было что-то огромное, тёплое и пугающее, что росло с каждым днём. И что теперь? Какой статус у их отношений? Она — тренер. Маша — игрок. Им бы сосредоточиться на полуфинале, на подготовке, на победах. А вместо этого мысли заняты совсем другим: как она улыбается, как пахнут её волосы, как дрожит её тело от прикосновений. «Мы не спешим? — спрашивала себя Лаура, шагая по пустынной улице к ледовому дворцу. — Или, наоборот, летим в пропасть с такой скоростью, что не заметим края?»       Она вошла в пустой вестибюль. Охранник у входа кивнул, узнавая, и снова уткнулся в телефон. Её шаги гулко отдавались в тишине коридоров, привычных, как собственное дыхание. Запах хлорамина и холодного льда, который она любила больше всего на свете, сегодня казался чужим. Тренерская встретила её тишиной и полумраком. Брюнетка не стала включать свет — так, в серых сумерках, было легче думать. Она опустилась на стул у стола и замерла, глядя прямо перед собой в пустоту. Мысли крутились по замкнутому кругу. Кирилл, Женя, подстава, которую она чувствовала кожей, но не могла доказать. Буше, которая, возможно, не вернётся в этом сезоне. Команда, которая смотрит на неё и ждёт чуда. И Маша. Всегда Маша. Что она делает? Имеет ли право рисковать карьерой, репутацией, будущим — своим и её — ради этого хрупкого, такого желанного счастья? Или, может, она просто трусиха, которая ищет оправдания, чтобы сбежать, пока не стало слишком больно?       Лукина закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо Маши сегодня вечером — счастливое, расслабленное, полное доверия и нежности. Так смотрят только на того, кому верят безоговорочно. Рука сама потянулась к столу, к стопке чистой бумаги. Долгие минуты она сидела неподвижно, а потом, словно приняв неизбежное, взяла ручку и начала писать. Буквы ложились на бумагу ровно, без дрожи, хотя внутри всё кричало. «Заявление об увольнении по собственному желанию…» Она написала его без пафоса, без длинных объяснений.       Закончив, она отложила ручку и долго смотрела на исписанный лист. Так будет лучше. Для всех. Она встала, подошла к окну. В отражении стекла увидела усталую женщину с глазами, полными боли. Где-то там, за этими окнами, в тёплой квартире спала Маша, не зная, что утром её мир перевернётся. — Прости меня, маленькая, — прошептала Лаура в пустоту, и голос её дрогнул. — Так будет лучше. Правда. Но слова эти были горькими, как полынь, и вера в них таяла с каждой секундой, оставляя только холод и пустоту.       Этот день с самого утра был наполнен особым напряжением. Воздух, казалось, вибрировал от предвкушения. Сегодня полуфинал. Если девчонки выиграют — они в финале. Если проиграют — всё, сезон закончен, мечты откладываются до следующего года.       Раздевалка гудела приглушёнными голосами, кто-то уже зашнуровывал коньки, кто-то прокручивал в наушниках боевые треки. Но в этом гуле не хватало одной, самой главной ноты — голоса Лауры Альбертовны, которая обычно в такие моменты была здесь, собранная и жёсткая, заряжающая уверенностью.       Перед самой разминкой Женю вызвали в коридор. Михаил Юрьевич ждал её у дверей медицинского кабинета, лицо его было серьёзным, даже суровым. — Вы звали? — Женя вошла следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Да, проходи, — Михаил закрыл за ней дверь и несколько мгновений просто смотрел на неё, будто собираясь с мыслями. Потом его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. — Ну рассказывай, Женя. За что тебя ударила Лукина? Девушка замерла. Слова застряли в горле колючим комом. Она молчала, опустив глаза, не в силах вымолвить ни звука. — Я знаю Лукину сто лет, — голос Михаила дрогнул и стал громче. — Чтобы она хоть пальцем тронула кого-то? Никогда! Такого не было и быть не может! — он повысил голос, и в нём звучала не злость, а отчаянное желание докопаться до правды. — Что ты молчишь, Женя? Скажи хоть что-нибудь! Что происходит? И тут плотина прорвалась. Женя всхлипнула, закрывая лицо руками. — Это не она… это не Лаура Альбертовна, — слова вырывались вместе со слезами. — Это Кирилл… он ударил меня. В тренерской. Он сказал, что если я скажу правду, он выгонит меня из команды. И бабушке… бабушке угрожал. Я испугалась, простите… Михаил на мгновение зажмурился, будто от боли. Потом подошёл и положил руку на плечо девушки. — Нужно было сразу прийти к нам, Женя. К Лауре. Ко мне. Мы бы защитили. — Он вздохнул. — Ладно. Иди к команде. Я разберусь. Обещаю, всё будет хорошо. Женя вытерла слёзы, кивнула и вышла. На душе было тяжело, но хоть камень свалился — правда вырвалась наружу. В раздевалке на неё тут же накинулись с вопросами. Девочки видели, что она плакала, и хотели знать, что случилось. Женя молчала, не зная, с чего начать.       В этот момент дверь распахнулась, и в проёме появилась Жанна. Жевала жвачку с таким видом, будто всё происходящее её абсолютно не касалось. — Чё стоим? — лениво бросила она, обводя раздевалку безразличным взглядом. — Лёд ждёт. Или забыли, что у нас игра? — А где Лаура Альбертовна? — подала голос Полина. — Она должна установку давать. Жанна усмехнулась уголком рта, смачно хрустнула жвачкой и, не глядя ни на кого, бросила: — А она уволилась. Так что установку даю я. И вышла, оставив после себя хлопок двери и гробовую тишину. Секунд тридцать никто не мог произнести ни слова. Информация была слишком чудовищной, чтобы в неё поверить. Уволилась? Сегодня? В день полуфинала? Третьякова стояла бледная, как полотно. Её губы дрогнули, она прикрыла рот рукой, пытаясь переварить услышанное. Какого чёрта происходит? Лаура… ушла? Без неё? Почему? — Жень… — голос Марии прозвучал хрипло, но в нём уже зарождалась догадка. — Тебя же не Лукина ударила, да? Скажи правду. Женя разрыдалась в голос. Слёзы, которые она сдерживала в кабинете Михаила, хлынули с новой силой. — Не она! — выкрикнула она сквозь рыдания. — Не Лукина! Это Кирилл… это он всё подстроил… он угрожал… Простите меня, девочки, простите! В раздевалке повисла тяжёлая, но уже другая тишина. Не шока, а понимания. Всё вставало на свои места: придирки к Жене, её странное поведение, напряжение последних дней. И теперь — уход Лауры. Мария глубоко вздохнула. Внутри всё кипело, хотелось бежать, искать Лауру, выяснять, возвращать. Но она была капитаном. И через десять минут — игра. — Так, девочки! — её голос, хоть и дрогнул вначале, набрал силу. Она обвела взглядом каждую. — Всё, что мы сейчас узнали — это важно. Это правда. Но сейчас нам нужно подумать об игре. Всё остальное — потом. Вы же помните, мы выигрывали и без Лауры Альбертовны на скамейке? У нас есть тренер, есть мы, есть наша игра. Так что давайте соберёмся и сделаем это! Для себя. Для команды. И для неё тоже! Давайте!       Первой к ней подошла Полина, молча хлопнув по плечу. За ней — Лена, Кристина остальные. Молча, но этот жест значил больше, чем слова. Они быстро собрались, зашнуровались, поправили форму. И через пять минут, чеканя шаг, вышли в коридор, ведущий ко льду.       Игра ждала. И они были готовы. Ради себя. Ради команды. И ради той, чьё место сегодня пустовало за бортиком, но чей дух, они знали, будет с ними на каждом метре этой ледовой битвы. Лёд гудел от напряжения, зрители на трибунах вскакивали с мест, а девчонки в бело-синей форме «Метеора» носились по площадке с такой скоростью, что, казалось, ветер свистел в ушах у каждого, кто находился в этом зале.       Игра началась бурно и эффектно. С первой же секунды команда включила тот самый режим, о котором так часто говорила Лаура: «Не думайте, просто делайте. Лёд сам подскажет». И они делали. Мчались, врезались в соперников, забирали шайбу, отдавали пасы с такой точностью, будто всю жизнь только и делали, что играли в этом составе. На трибунах, за специальным ограждением, сидела Мари Буше. Её гипсовая рука покоилась на перевязи, но вторую, здоровую, она сжимала в кулак так, что костяшки побелели. Глаза её горели, она подскакивала при каждом опасном моменте, кричала, ругалась и молилась одновременно. Ей безумно хотелось быть там, на льду, вместе с ними, но пока оставалось только верить и поддерживать. Жанна металась у борта, раздавая указания. Её голос, резкий и требовательный, то и дело перекрывал шум трибун: — Не возиться! Вперёд! Встречайте жёстче, не давайте развернуться! Первый период закончился со счётом 1:0. Забили наши. Полина отдала пас на Лену, та протащила шайбу и точно бросила в угол. Вратарь соперника даже не шелохнулся.       В раздевалке, в перерыве, Жанна стояла перед ними, как генерал перед боем. — Не расслабляемся! — крикнула она, хотя в её голосе чувствовалась гордость. — Это только начало. Второй период будет тяжелее. Встречайте их жёстче, не давайте дышать.       Но второй период действительно оказался тяжёлым. Команда соперника, злая и отчаянная, понеслась в атаку. Наши девочки устали — первый период выпил много сил. Движения стали чуть медленнее, пасы чуть неточнее. И вот оно — соперник прорвался, бросок, и шайба влетела в ворота. 1:1. Трибуны охнули. Мари вцепилась в поручень, едва сдерживаясь, чтобы не выбежать на лёд. Но девчонки не растерялись. Они собрались в круг на секунду, что-то крикнули друг другу, и рванули в атаку. И вот оно — снова гол! Наши вырвались вперёд. 2:1.       Третий период стал настоящим испытанием на прочность. Соперник наседал, пытаясь сравнять счёт. Вратарь трудилась в поте лица, отбивая одну атаку за другой. Защитники выкладывались по полной, порой просто падая на шайбу, лишь бы не пропустить. А нападение, несмотря на усталость, не забывало об острых выпадах. И за три минуты до конца основного времени случилось то, что заставило трибуны взорваться овацией. Красивейшая комбинация, несколько пасов в одно касание, и капитан, Мария Третьякова, оказавшись с шайбой прямо перед воротами, хладнокровно переиграла вратаря. 3:2 Сигнал сирены прозвучал, как гимн победы. Они сделали это. На льду творилось что-то невообразимое. Девчонки обнимались, прыгали, кричали, плакали и смеялись одновременно. К ним выбежала Мари, забыв про гипс и осторожность, и рухнула в общие объятия. Мария стояла в центре этого счастливого хаоса, и сердце её разрывалось от противоречивых чувств. Победа, эйфория, счастье за команду — и острая, ноющая боль от того, что здесь, рядом, нет одного самого важного человека. Той, кто учил их всему. Той, кто верил в них, даже когда они сами в себя не верили. Той, кто сейчас, возможно, сидит где-то одна и думает, что поступила правильно, уйдя. «Мы в финале, Лаура, — подумала Мария, глядя в пустоту над трибунами, где мелькали радостные лица болельщиков. — Мы сделали это. Для тебя. Слышишь? Для тебя».       Раздевалка гудела от радости, смеха и счастливых криков. Девчонки обнимались, хлопали друг друга по плечам, кто-то уже строил планы на вечер. Победа в полуфинале — это было нечто невероятное. Они сделали это. Они в финале. Мария стояла в центре этого счастливого хаоса, и улыбка не сходила с её лица. Но в глубине души уже зрела одна мысль, одна потребность, которая была сильнее любой эйфории. — Девчонки, — перекрыла она шум, подняв руку. — Предлагаю прямо сейчас поехать к Лукиной. Гомон стих. Все обернулись к ней, и в глазах каждой зажглось понимание. Да, конечно. Надо ехать. Надо сказать, что они всё знают. Надо вернуть её. Им нужна их тренер. Но вдруг дверь в раздевалку открылась, и на пороге появился Михаил Юрьевич. Его лицо было бледным, серьёзным, и в глазах читалось что-то такое, от чего у Марии ёкнуло сердце. Он слышал последние слова и теперь медленно покачал головой. — Я боюсь, девочки, — голос его звучал глухо, — у вас не получится. Лаура Альбертовна... уезжает из города. Навсегда. Тишина, повисшая в раздевалке, была тяжелее любого крика. Слово «навсегда» упало в эту тишину, как камень в стоячую воду, расходясь кругами шока и неверия. — Что? — выдохнула Лена, и в её голосе звенели слёзы. — Как? Куда? Мария замерла. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах даже моргнуть. Мысли, только что такие ясные, превратились в белую, шумящую пустоту. «Навсегда. Уезжает. Навсегда». Слова бились в висках, как пойманные птицы. — Мне позвонила её соседка, — продолжал Михаил, и голос его дрогнул. — Сказала, что Лаура съехала, оставила ключи у неё. Билет, видимо, взяла заранее. Не знаю, девочки... Не знаю, получится ли у вас что-то сделать. Поезд, наверное, уже скоро.       Секунда — и раздевалка взорвалась движением. Девчонки, забыв про усталость, про то, что ещё не отошли от игры, хватали сумки, куртки, обувь. Они переглянулись — и в этом взгляде читалось одно: успеем. Должны успеть. Мария очнулась первой. Рванула молнию на бауле, выхватила куртку, джинсы. Пальцы дрожали, но она заставляла себя двигаться быстро, чётко, не думая. Нельзя думать. Если начнёшь думать — рассыплешься. Через пять минут они уже мчались к выходу из дворца. Ловить такси, бежать, лететь — неважно. Главное — успеть.       Вокзал встретил их гомоном толпы, запахом дорожной пыли и металлическим эхом объявлений. Люди спешили, тащили чемоданы, прощались, встречались. А они бежали, лавируя между пассажирами, высматривая глазами один-единственный поезд, одну-единственную фигуру. И вот — перрон. Поезд уже стоял, готовый к отправлению. Проводницы суетились у вагонов. И там, у раскрытой двери одного из них, спиной к ним, стояла Она. Лаура. В простом тёмном пальто. Она смотрела куда-то вдаль, вдоль путей, и в её позе было столько усталости, столько щемящего одиночества, что у Марии сжалось сердце. Девочки замерли в нескольких метрах, не решаясь подойти. Тяжело дышали после бега. Смотрели на эту фигуру, такую знакомую и такую внезапно чужую, далёкую. Третьякова сделала шаг вперёд. Потом ещё один. В горле стоял ком, в глазах щипало, но она шла. Потому что не могла не пойти. Потому что это была Лаура. Её Лаура. — Лаура Альбертовна... — голос сорвался, прозвучал тихо, почти беззвучно. Но шатенка услышала. Медленно, будто во сне, она обернулась. И в её глазах, усталых, покрасневших, плескалась такая боль, такое отчаяние, что Мария забыла, как дышать. Они стояли друг напротив друга на шумном перроне, между ними было всего несколько метров, и целая пропасть невысказанных слов, обид и любви. Поезд готов был тронуться в любую минуту. Время утекало сквозь пальцы, как вода. Но сейчас, в это мгновение, для них двоих существовал только этот взгляд. Только эта встреча. Только надежда, что всё ещё можно исправить.