Ты мой брат и я люблю тебя.
9 ноября 2025 г., 00:26
Мрак в особняке Джеппетто был настолько густым, что в нём можно было задохнуться. Карло стоял в гостиной на фоне залитого дождём окна, скрестив руки на груди. Ромео тихо толкнул тяжёлую дубовую дверь, мягко щёлкая каблуками по натертой плитке. Карло не обернулся.
— Он, наконец-то уснул, — пробормотал Карло хриплым голосом после бессонных ночей. Ромео пересёк комнату и положил руку на напряжённое плечо Карло.
— Настолько стало хуже? — Карло наконец повернулся, его карие глаза — зеркало Пиноккио, но терзаемые усталостью — встретились с серо-голубыми глазами Ромео. — Я даже не думал, что будет так, — выдохнул Карло, и это пронзило его, как осколки стекла. — Он теперь кашляет кровью. Врач… он не думает, что отец протянет больше месяца… — Он глянул в сторону вторго этажа, где была комната отца.
Ромео нежно провёл большим пальцем по костяшкам пальцев Карло — жест, выученный за годы дружбы и близости.
— Джемини ответил?
Карло покачал головой, снова переведя взгляд на окно.
— Нет… и Пиноккио тоже. — Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь ритмичным стуком дождя по стёклам. Плечи Карло поникли. — Что, если письмо так и не дойдёт до них? — прошептал он. — Или что, если… — его голос затих, в воздухе повис невысказанный страх — что Пиноккио всё ещё достаточно обижен на отца, чтобы приехать.
Ромео крепче сжал руку Карло.
— Он приедет, — твёрдо сказал Ромео, хотя в его глазах мелькнуло сомнение. — Джемини сам притащит его сюда. Как и Беттино не позволит проигнорировать твоё послание.
Карло прислонился лбом к холодному стеклу, ритмичный стук дождя размывал вид мрачных улиц Крата внизу. Усталость прорезала глубокие морщины вокруг его карих глаз. Он чувствовал себя опустошенным, израненным бессонными ночами, слушая, как прерывистое дыхание отца становится влажным и отчаянным. Дрожь пробежала по его телу, когда он представил, как Пиноккио получит письмо — поверит ли его брат? Будет ли ему все равно? Горькое воспоминание всплыло непрошено: будучи совсем детьми они стояли у могилы своей матери Камилы, в воздухе витал густой запах влажной земли и увядающих лилий. В тот день его брат не плакал, по крайней мере, тогда; его молчание было ужасающим. Это глубокое, невысказанное горе переросло в холодную обиду на Джузеппе, который больше всего отстранился от Пиноккио. Да, они оба оказались в приюте из-за эгоцентризма отца, но имено по брату это ударило сильнее всего, он отстранился ото всех, даже от него — Карло, его близнеца. Они должны были быть близки как никто, преодолеть вместе боль утраты и предательства, но что-то тогда сломалось в Пи, и это нарушило их связь. Иногда Карло васпоминал их последний разговор перед отъездом брата с караваном, но был ли брат честен тогда, откровенен с ним. Есть ли у них шанс преодолеть пропасть между ними и стать по настоящему родными друг другу. Ведь совсем скоро только они останутся друг у друга.
Ромео смотрел, как напряглись скулы возлюбленного. Ему не требовались слова, чтобы понять, куда занеслись мысли Карло — к похоронам матери, к пропасти между ним и Пиноккио, о которой он стал всё чаще упоминать, с тех пор как брат покинул Крат.
— Он приедет, — повторил Ромео, на этот раз твёрже, хотя сомнение оставалось. Он оттащил Карло от окна и подвёл к бархатному креслу у догорающего очага. Карло опустился в кресло, пружины которого тихо заскрипели, и уткнулся лицом в ладони.
Ромео опустился перед ним на колени. Он осторожно отвёл руки Карло от лица, открыв глаза, покрасневшие от усталости и непролитых слёз. Не говоря ни слова, Ромео поцеловал костяшки пальцев Карло, а затем прижался лбом к его колену. Пальцы Карло запутались в светлых волосах мужчины, словно пытаясь найти в них утешение. Они оставались так долгие минуты, слышны были лишь потрескивание влажного дерева в каминной решётке и неустанный стук дождя по стеклу. Нежность излучалась от неподвижности Ромео; он не произносил пустых слов, не пытался исправить неисправимое. Всё, что он мог делать, — это молча стоять рядом с Карло, непоколебимо стоя в удушающем мраке, чертя большим пальцем ленивые круги по лодыжке Карло сквозь тонкую ткань брюк. Огонь догорал до тлеющих углей, отбрасывая длинные, колышущиеся тени на измождённом лице Карло.
Внезапно тяжёлые дубовые двери со стоном раскололись, разорвав гнетущую тишину. Пиноккио стоял в дверном проёме, Джемини нервно топтался прямо за ним. Дождь прилип к длинным каштановым волосам Пиноккио, вода капала с его пальто на полированный кафель, скапливаясь у ног. Его сапфировые глаза, широко распахнутые и пугающе пронзительные в тусклом свете, мгновенно обвели взглядом комнату — задержавшись на угасающем камине, бархатном кресле, на том, как Ромео опустился на колени перед Карло, — прежде чем остановиться на своём близнеце. Карло смотрел в ответ, застыв, недоверие боролось с отчаянной, ноющей надеждой. Взгляд Пиноккио задержался на взгляде Карло, в его глубине бушевала безмолвная, сложная буря — проблеск общей боли, дрожь старой обиды. Джемини переступил с ноги на ногу, его обычная шумность полностью исчезла, уступив место ощутимому беспокойству.
Ромео отступил назад, позволив потрясённому Карло вскочить на ноги.
— Ты прибыл! Ты прочел письмо! — воскликнул Карло, его голос дрожал от волнения, и он рванулся вперёд, сократив расстояние между ними тремя широкими шагами. Он подбежал к брату, инстинктивно протянув руки, слегка дрожа, прежде чем замереть, неуверенно зависнув в нескольких сантиметрах от влажных плеч брата. Пиноккио застыл совершенно неподвижно, выражение его лица было непроницаемым, если не считать лёгкого сжатия челюстей, но он не отстранился, лишь медленно проводил взглядом движениях рук Карло.
Джемини смотрел мимо них обоих, его тёмно-серые глаза скользили по знакомому вестибюлю особняка — высокий потолок, потёртый персидский ковёр, парадная лестница, где он когда-то ежедневно каматывал километры бегая туда-сюда то с посудой, то с сумками. Воспоминания нахлынули на него: как он натирал серебро до ломоты в пальцах, как тайком таскал сладости тихому Пиноккио, как руки болели от частой глажки. У него в горле образовался ком.
Взгляд Пиноккио не отрывался от Карло, его голос был тихим и напряженным, когда он нарушил тишину.
— Отец… как он? — Слова повисли в воздухе, острые, как осколки стекла. — Мы успели? Джемини беспокойно заерзал рядом с ним, теребя пальцами ручку чемодана. У Карло сжалось горло; он увидел неподдельный страх в сапфировых глазах брата — зеркале своих собственных — и медленно покачал головой.
— Он сейчас отдыхает, — выдавил он дрогнувшим голосом. — Но болезнь… стало хуже. Пиноккио едва заметно вздрогнул и сжал кулак.
Ромео плавно шагнул вперёд.
— Вы с дороги, присядьте лучше, — сказал он, указывая на бархатный диван у угасающего огня. — Вы выглядите продрогшими.
Джемини засуетился ещё до того, как Ромео закончил говорить, его натренированные руки уже стаскивали с плеч Пиноккио промокшее от дождя пальто. Он таке же ловко снял с Беттино промокший плащ и повесил их на латунные крючки у камина, где тепло могло хоть немного подсушить ткань. Карло откинулся в глубоком кресле, Ромео молча стоял позади него, легко опираясь рукой на высокую спинку.
Карло смотрел, как Джемини опускается на колени, чтобы аккуратно расставить заляпанные грязью ботинки Пиноккио у двери — рефлекс слуги, укоренившийся с детства. Его взгляд метнулся к близнецу. Пи застыл неестественно неподвижно, оглядывая большую комнату, которую Карло всегда находил душной: пыльные портреты, тяжелые бархатные шторы, от которых слабо пахло плесенью, мраморный камин, забитый остывшим пеплом. Шесть лет, подумал Карло. Шесть лет с тех пор, как Пиноккио исчез с цирковым караваном. А Беттино… Карло вспомнил худощавую фигуру, без усилий забрасывающую сундуки в телегу. Эти жилистые мышцы, выкованные на канатах, были не просто для красоты. Пронесли ли они Пиноккио через болота? Бежали ли рядом с дымящимися паровозами? Взгляд Карло скользнул по рукам Пиноккио — мозоли указывали на старые раны, которые Карло не узнавал.
— Я рад, что ты успел приехать, Пиноккио. Отец тоже будет рад увидеть тебя. Я так понимаю вы с караваном прибыли?
— Нет, — отрезал Бетти, вытаскивая портсигар, — я могу закурить? — Карло кивнул и мужчина ловким щелчком отправил сигарету в рот, прикуривая. — Мы прибыли на поезде с пересадкой. Цирк прибудет лишь к октябрю, а мы не могли столько ждать.
Тишина неловко затянулась. Беттино небрежно развалился на подлокотнике дивана, закинув ногу за ногу.
— Три года… мы не виделись столько лет, и ты так мало отвечал на письма, — наконец пробормотал Карло, изучая залитое дождём лицо Пиноккио. — Каково это… жить в цирке? Ты, наверно очень привык.
Вопрос повис в воздухе, словно пылинки в слабом свете камина. Пи скрестил руки на груди, смотря на тлеющие поленца за решеткой камина.
— Всегда в движении, — ответил он, не отрывая взгляда сапфировых глаз от догорающих углей. — Тишина бывает только глубоко ночью после выступлений, и то не всегда.
Джемини беспокойно заерзал. Карло продолжал настаивать, наклоняясь вперёд.
— А… Беттино? Ты оправился от той травмы? — Карло замолчал, не зная, как выразить свое любопытство к высокому эквилибристу, занявшему важное место в жизни его брата, возможно, важнее, чем Карло.
Беттино ухмыльнулся, пробуя согнуть правое колено. Сустав тихонько хрустнул в тишине комнаты.
— Зажило приемлимо. Я снова могу танцевать. — Он искоса взглянул на Пиноккио, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то непонятное. — Хотя иногда… когда перенапрягу… болит пиздец.
Карло наблюдал за тонким взаимодействием — за тем, как взгляд Беттино задержался взглядом на Пиноккио, за тем как ёрзает Джемини.
— И… на долго вы останетесь в Крате?
Пиноккио не отворачивался от огня. Его голос был ровным, окончательным.
— До октября. — У Карло перехватило дыхание: «Шесть месяцев». Пиноккио продолжил, глядя на угли. — Тогда приедет цирк. Сейчас за ним гнаться пустая трата времени…
Карло почувствовал, как рука Ромео мягко прижалась к его плечу, безмолвный жест, спасающий от головокружения от заявления Пиноккио. Шесть месяцев в этом душном доме, с умирающим отцом и братом, который казался чужим.
— Конечно, — выдавил Карло, стараясь придать голосу теплоту. — Вы, должно быть, устали после этого путешествия. Он указал на парадную лестницу. — Отец всё равно спит — нам всем лучше отдохнуть. Особенно тебе, Пи.
Джемини подпрыгнул, словно раскрывшаяся пружина, его ботинки заскрипели по полированному мрамору.
— Комната Пиноккио! — воскликнул он, широко раскрыв глаза от внезапного волнения. — Она всё ещё…? — Карло кивнул, и на его губах мелькнула тень улыбки.
— Точно так же, как он её оставил, Джем. Горничные вытирают пыль каждую неделю, но ничего не тронуто. Ни книги, ни даже этот дурацкий снежный шар на столе.
Джемини лучезарно улыбнулся и уже бежал к лестнице:
— Пошли, Пи! Твоё убежище ждёт!
Пиноккио медленно последовал за Джемини, его взгляд скользил по знакомому изгибу перил, по выцветшему узору на персидской дорожке, которая давно уже стерлась. Карло наблюдал, как они поднимаются. Беттино задержался ещё на мгновение, стряхивая пепел в камин.
— Шесть месяцев, — пробормотал Беттино, встретив прямой взгляд Карло, пронзительно глядя на него своими зелёными глазами. — Мы все понимаем что ждёт тебя и Пиноккио, каким бы чужим он не казался, ты будешь ему нужен. Как бы я не был с ним близок, ты брат, — Он сделал упор на последнее слово. — Ему, как и тебе, нужна будет поддержка. — Карло сглотнул и медленно кивнул, когда Беттино повернулся и начал подниматься по лестнице широкими, плавными шагами, оставляя за собой запах табака и шоколадного парфюма.
Карло и Ромео молча поднялись по в свою спальню. Их шаги гулко разносились по большому коридору. Карло опустился на край кровати, уперев локти в колени и склонив голову. Ромео опустился перед ним на колени, осторожно расшнуровывая его ботинки.
— Ты же понимаешь, что не нужно этого делать, Ромео, — тихо вздохнул юноша, наблюдая за действиями парня.
— Понимаю да, и я знаю, что тебя это напрягает. Но, во-первых, я хочу поухаживать. А во-вторых, если я этого не сделаю сейчас, ты так и уснешь, как это бюыло на той неделе. Карло тяжело вздохнул, не имея сил на споротивление, он лишь молча смотрел куда-то сквозь Ромео.
— Они здесь, — пробормотал Ромео, прижавшись губами к колену Карло. — Вот что важно.
Карло вздрогнул, коснувшись щеки возлюбленного:
— Он похож на призрака в облике моего брата, — прошептал он хриплым голосом. — Вся эта тишина… она удушает. — Карло поднял голову, в его карих глазах читалась тревога. — А Беттино — он всё видит. Эти глаза пронзают тебя насквозь.
Большой палец Ромео чертил круги по икре Карло. Затем парень сел рядом, пробняв его за плечо:
— Тогда доверься ему. Он привёл Пиноккио домой, не так ли?
Карло прерывисто вздохнул, прижавшись к крепкому телу Ромео.
Джемини театрально распахнул дверь в комнату Пиноккио:
— Ваше королевство, Ваше Высочество! — объявил Джемини, низко кланяясь.
Пиноккио замер на пороге, окидывая взглядом нетронутые реликвии: просторную кровать, застеленную всё тем же, уже слегка выцветшим, синим одеялом, высокую книжную полку, забитую презираемыми Карло астрономическими текстами, стойку с оружием, которое некогда было важной частью его обучения в лицее.
Беттино прислонился к дверному косяку, наблюдая за неподвижностью Пиноккио — за едва заметным напряжением его челюстей, когда его сапфировые глаза проследили за Джемини, затем по ковру, остановившись на столе из красного дерева, где фотография Камилы в серебряной рамке все еще стояла рядом с наполовину законченной моделью каравеллы.
Джемини бросил сумку у кровати и тут же плюхнулся на мягкий матрас, испустив долгий вздох.
— Всё ещё пахнет мылом Пи, — пробормотал он, уткнувшись лицом в подушку.
Беттино тихонько усмехнулся, отталкиваясь от дверного косяка:
— Подвинься, сверчок. Некоторым из нас нужно больше места для ног. — Он легонько подтолкнул Джемини коленом в бедро и тот с ворчанием отодвинулся в сторону, освобождая место, пока Беттино расстёгивал свою влажную рубашку.
Пиноккио молча подошел к своему старому столу, его пальцы скользили по холодной серебряной раме портрета Камилы — ее нежные карие глаза застыли в вечности. Он поднял стоявшую рядом наполовину законченную модель каравеллы, ее изящные мачты хрупкие под его прикосновением, и воспоминание всплыло непрошено: грубые руки Джузеппе, направлявшие его собственные в восемь лет, деревянная стружка, закручивающаяся на полу, как осенние листья. Тогда мама была жива, тогда они с Карло были близки. У него вырвался резкий вдох.
Влажная рубашка Беттино распахнулась, когда он спрыгнул с кровати и подскочил к Пи. Не говоря ни слова, он легко положил руку на поясницу Пиноккио, собственнически растопырив пальцы, притягивая к себе. Прикосновение приземлило его; Пиноккио слегка откинулся назад, напряженная линия его плеч смягчилась, он поставил модель на место. Джемини сел на постели, смотря на друга, внутри него что-то кололо, словно он сам переживает те же чувства. Наступила тишина, прежде чем Джемини заговорил, его голос был тише обычного:
— В кровать, Пи. Твои кости скрипят громче, чем колеса наших телег.
— Хорошая идея, только сначала… — Взгляд Беттино был прикован к Пиноккио, его зелёные глаза были полны любви, когда он обхватил пальцами подбородок своего возлюбленного. — Ты слишком напряжен, буквально дрожишь, — пробормотал он в губы Пиноккио, их дыхание смешивалось — запах дождя, табака и усталости. Затем он нежно, глубоко поцеловал его, его язык исследовал рот Пи с привычной интимностью, медленно, глубоко, которое растопило напряжённую позу Пиноккио.
Джемини наблюдал за ними с кровати, его губы слегка сжались — от того, как длинные пальцы Пино вцепились в расстёгнутую рубашку Беттино, как Бетт поглаживал щеки и шею парня. Джемини понимал, что сейчас совсем не время, но жар изнутри начал растекаться во телу. Когда Беттино наконец отстранился, он смахнул влажную прядь с виска Пиноккио. — В душ? — предложил он, проводя большим пальцем по нижней губе Пи. — Настоящий, цивилизованный. Человеческие условия, как никак.
Пиноккио молча кивнул, сапфировые глаза были расслаблены. Он глянул на замершего друга и ухмыльнулся, протянув тому руку.
— Пойдем с нами?
— А… я? М. Ну… да, конечно, да, почему нет, — Джемини спорхнул с постели и взялся за руку, чувствуя как жар заливает его шею.
Ванная была огромной и окутана паром. Пиноккио стоял неподвижно под обжигающими струями, вода хлестала по спутанным волосам, приклеивая их к напряженным плечам. Глаза его оставались закрытыми. Джемини прислонился к раковине, наблюдая, как Беттино скользил руками по ребрам Пи, впиваясь большими пальцами в напряженные мышцы поясницы. Пиноккио вздрогнул, и у него вырвался тихий стон, когда пальцы Беттино методично и неустанно ослабляли напряжение, пока голова Пи наконец не откинулась вперед, его лоб не коснулся прохладного кафеля.
Джемини нерешительно шагнул под брызги. Жар обрушился на него стеной, перехватив дыхание. Беттино молча пошевелился, его сильная рука обхватила его за талию и притянула к себе. Неожиданный контакт заставил юношу резко ахнуть, его спина плотно прижалась к груди Бетти, влажные волосы Пиноккио коснулись его лица, когда тот повернулся к нему. Пар становился всё гуще, у Джемини перехватило дыхание, когда влажный лоб Пиноккио коснулся его ключицы. Руки Беттино обняли их обоих — левая рука лежала на талии Джемини, правая скользнула по позвоночнику Пиноккио. На мгновение он замер, остро ощущая, как большой палец Беттино проводит по нижнему ребру, как выдох Пи скользит по его горлу. Затем пальцы друга запутались в мокрых волосах Джемини, втягивая его в грубый, отчаянный поцелуй со вкусом солоноватой карамели. Джемини застенал, его руки взлетели, чтобы схватить Пи за бедра, а смех Беттино отдался в его спине, низкий и одобрительный.
После этого, завернувшись в тонкие полотенца, слегка пахнущие розовой водой, они, спотыкаясь, добрались до постели. Джемини первым рухнул на кровать, преждевременно скинув одеяло. Пиноккио скользнул рядом с ним, его кожа всё ещё горела от жары, а Беттино растянулся на другом боку, едва помещаясь по длине на матрасе.
— Пыльный, — пробормотал Джемини в плечо Пи, уже полусонный. Беттино обнял их за талии, прижимая к себе, его дыхание согревало влажные волосы Пи.
— Отбой нахуй, — пробормотал Бетт, укрывая всех пуховым одеялом, погасив лампу у кровати.
***
Неистовый стук в дверь нарушил предрассветную тишину комнаты. Не дождавшись ответа, Ромео ворвался в дверь. — Пиноккио! Быстрее! — прохрипел он, удерживая дверь распахнутой. — Твой отец — он проснулся. Полностью в сознании… зовет тебя. Карло уже у него. Пиноккио резко выпрямился, одеяло слетело с него. Сон мгновенно исчез из его сапфировых глаз, уступив место острой, почти дикой настороженности. Он вскочил с кровати, чуть не споткнувшись в спешке, и вслепую схватился за скомканные на полу брюки. Беттино резко выпрямился рядом с ним, простыня обвилась вокруг его талии, мгновенно оценив ситуацию быстрым, проницательным взглядом. Под толстым синим одеялом Джемини с приглушённым криком проснулся, испуганный внезапным вторжением. Он инстинктивно зарылся глубже под одеяло, полностью натянув его на голову, смущённый тем, что запутался в простынях Пиноккио. — Чёрт возьми, — раздался из-под одеяла его приглушённый, смущённый стон. — Это была не совсем та встреча рассвета, которую я себе представлял… — Ахах, если честно я тоже, — с улыбкой проговорил Бетт и погладил Джемини по коленке под одеялом, затем встал с кровати и заглянул в свой портсигар. — Плохо дело, мне этого даже до обеда может не хватить. Джемини осторожно выглянул из-под одеяла, его взъерошенные каштановые волосы прилипли ко лбу, и он покраснел от смущения, встретив любопытный взгляд Ромео. Пиноккио тем временем возился с пуговицами рубашки — его пальцы так дрожали, что он дважды сбил их. Беттино, уже полностью одетый, за исключением жилета, легко двигался рядом и ловкими пальцами быстро поправил сбившиеся пуговицы. Его спокойствие резко контрастировало с лихорадочными движениями Пиноккио. — Дыши, любовь моя, — пробормотал он тихим и ровным голосом, разглаживая воротник рубашки Пиноккио. Джемини наконец вылез из кровати, поспешно натягивая штаны, его взгляд метался между дверью и бледным лицом Пиноккио. Ромео задержался в дверях, напряженный. — Он в ясном сознании, — тихо добавил Ромео, обращаясь к Пиноккио. — Пока. Но… это ненадолго. Пиноккио резко кивнул и, не оглядываясь, направился в коридор. Его шаги гулко разносились по полированному каменному полу. Джемини нерешительно шагнул вперёд, но Беттино твёрдо положил ему руку на плечо. — Куда намылился, сверчок, — пробормотал Беттино, мягко подталкивая Джемини к лестнице. — Разговор отца с сыновьями должен быть личным. Ромео на мгновение задержался, устремив взгляд на закрытую дверь в конце коридора, а затем молча последовал за ними. Старые напольные часы в прихожей громко тикали, отмечая время, пока они спускались. Джемини бесшумно проскользнул на кухню, его босые ноги слегка подпрыгивали на холодном мраморе. Хотя прошло уже шесть лет с тех пор, как он закончил свои обязанности здесь, мышечная память без труда направляла его: банка с крупномолотыми кофейными зернами, спрятанная за мешком из-под муки, помятая медная турка, висящая возле плиты, вчерашний хлеб, завернутый во влажную ткань. Он работал методично, моля зерна ритмичными поворотами мельницы, наслаждаясь резким ореховым ароматом, пронизывающим воздух. Это не было работой — больше нет. Теперь это желание порадовать друзей. Ромео устроился в бархатном кресле напротив Беттино, который откинулся на спинке дивана с кошачьей грацией, а сигаретный дым клубился к потрескавшемуся гипсовому потолку. Между ними повисла тишина, густая от невысказанных вопросов. Серо-голубые глаза Ромео следили за вялым пеплом сигареты Беттино, его плечи напряглись под рубахой. — Ты его знаешь, — наконец начал Ромео низким и размеренным голосом. — Пиноккио — лучше, чем сейчас Карло. Лучше, чем любой из нас. — Он наклонился вперёд, уперевшись локтями в колени. — Что будет, когда Джузеппе…? — Он позволил вопросу повиснуть в воздухе, незаконченному, тяжёлому. — Никто не знает Пиноккио на все сто. Он очень замкнутый. Единственный, кто сможет его знать по настоящему — Карло. Я знаю Пино только шесть лет, а он всю жизнь. — Бет выдохнул струйку вишневого дыма в сторону от Ромео, слегка покачав ногой. — Я не могу сказать что будет, потому что я не знаю, что чувствует Пи к своему отцу, простил ли он его, любит ли. Но я могу сказать точно, что всё изменится. Он изменится, и он будет нуждаться в брате. — Зеленые глаза плавно подняли свой взгляд на Ромео. — И ни ты, ни я, не сможем помочь им пережить это, так, как они смогут помочь друг другу. — Они смогут стать снова близкими? — Ромео хотел отвести взгляд, но что-то держало его. — Вполне. Судя по изредким и коротким историями Пиноккио, в их разрозненности виноват отец. После смерти матери, мужик поймал грустинку и зашвырнул пацанов в приют, ты и сам это знаешь. — Ромео кратко кивнул. — А когда они немного подросли, он со временем стал искать утешения в Карло, ведь у него глаза миссис Джеппетто, похожий смех и все такое. А Пиноккио стал отстранятся, закрываться в себе, в то время, как Карло прохавал эту тему и стал доить её, став любимым сыночкой, премером для нерадивого Пино. — И как же гибель отца закапает эту пропасть между ними? — Светлые волосы юноши ловили первые рассветные лучи, сияя золотом. — Просто. Эта смерть — камень, огромный валун, который когда рухнет, закроет эту пропасть. Они вынужденны будут раскрыться друг другу, чтобы не утонуть в боли от потери последнего родного человека, каким бы хуевым этот папаша не был. — Щелчком Беттино отправил окурок в давно остывший камин. Наша с тобой задача, красавчик, подтолкнуть их друг другу. Карло гордый парень, чутка заносчивый, а Пиноккио тихоня, держащий всё в нутри. И они оба должны сделать первый шаг. Затем тихо появился Джемини, балансируя с подносом, уставленным дымящимися кружками крепкого чёрного кофе, и тарелкой, полной печенья с мёдом — ещё тёплых после утренней выпечки кухарок. Ромео взял кружку, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Джемини. Он сделал медленный глоток, горьковатый жар немного привел его в чувство и разогнал мрачные мысли, прежде чем его пронзительный взгляд остановился на раскрасневшемся лице Джемини. — Скажи мне, Джемини, — вдруг спросил он тихим, но пронзительным голосом. — Что у тебя «на самом деле» общего с Пиноккио и Беттино? Кроме того, что вы делили постель пэтой ночью? Джемини замер, поднос слегка дрожал в его руках. Его светлая кожа залилась румянцем, и он пробормотал: — М-мы друзья! Просто… близкие друзья, вот и всё. Он избегал взгляда Беттино, сосредоточившись на том, чтобы с преувеличенной осторожностью поставить поднос на стол. Беттино спешно взял печенье, чтобы подавить смешок. — Друзья, которые спят, запутавшись в простынях Пиноккио… друзья, чей взгляд слишком долго задерживается, когда Пи надевает рубашку или Беттино вытягивает ноги? — Лукаво улыбаясь переспросил Ромео. Джемини поперхнулся кофе, закашлялся, жар разлился по шее к груди. — Ну… я, — он не знал как оправдаться. — Ромео, кашу маслом не испортишь, так же как и секс дружбой. Да, Джемини? — Беттино ухмыльнулся, запивая печенье кофе. Джемини покраснел, пробормотал что-то о платоническом восхищении, избегая при этом пронзительных серо-голубых глаз Ромео. Глубоко внутри, под рёбрами Джемини, распускалась саднящая боль всякий раз, когда Пи касался плеча Беттино или тот что-то шептал ему на ухо. Не только вожделение скручивало его внутренности; желание стать частью этого, пронзительное, а ведь он столько лет убеждал их и себя что ему ничего не инетересно кроме секса. Но за годы, это стало самообманом и Джемини яростно отбрасывал эти мысли. Он прочистил горло, отодвигая кофейную кружку слегка дрожащими пальцами. — Вообще-то, — выпалил он громче, чем намеревался, — я, э-э, планировал встретиться кое с кем здесь, в Крате. Может, получится встретиться, провести время вместе. — Вторая часть вылетела сгоряча, прозвучала отрывисто и оборонительно. — Старый… знакомый. Из прошлого. До цирка. Думаю поискать его, мы тут надолго ведь… — Он пренебрежительно махнул рукой, пристально разглядывая скол на фарфоровом ободке. Беттино, откусивший очередное медовое пирожное, замер. Резкий, недоверчивый кашель вырвался у него из груди, разбрасывая крошки по полированной столешнице. Он ударил себя в грудь, глаза наполнились слезами, он жадно хватал ртом воздух. — Смысле блять — наконец выдавил он хриплым, недоверчивым голосом. Он уставился на Джемини, и игривый блеск в его глазах сменился искренним изумлением. — Ты? Планируешь? Свиданку с кем-то? — Эта новость ударила его сильнее, чем новость о болезни отца Пиноккио. — А… а почему мы с Пи об этом не знаем… Джемини поежился под этим пронзительным зелёным взглядом, ложь загустела в горле, словно холодная каша. Сердце бешено колотилось о рёбра. — Я не думал что это важно… — пробормотал он, пренебрежительно взмахнув руками. — Просто… столкнулся с кем-то давным-давно. — Наигранная лёгкость в его голосе прозвучала глухо во внезапной, гнетущей тишине на кухне. Он не мог отступить; острый взгляд Ромео был устремлён на него, выжидая. — Возможно мы даже не сможем встретиться, он… он, наверно, не работает на старом месте, — поспешно добавил он, хватая свою кружку, жар обжигал ладони. Беттино поджал губы и положил печенье обратно на тарелку. Он не знал, что думать, но чувствовал что-то странное — ревность? Резкий, незнакомый укол, который глубоко пронзил грудь, заставив сплести пальцы. Его глаза слегка прищурились, когда он изучал раскрасневшееся лицо Джемини, нервную дрожь в руках, то, как тот избегал взгляда. Он знал Джемини шесть лет, делил с ним постель, секреты, смех — и никогда не видел, чтобы тот так заикался, никогда не видел, чтобы он выдумывал себе фантомного любовника. Это было слишком… постановочно. Слишком отчаянно. Джемини был разным — шумным, импульсивным, яростно преданным — но он был ужасным лжецом. Мысли Беттино лихорадочно метались: Зачем лгать? Почему сейчас? Что он скрывает? И почему сама мысль о том, чтобы он был с кем-то другим, казалась им предательством? Ромео внимательно наблюдал за ними, но молчал. Он почти чувствовал напряжение — густое и горькое, как переваренный кофе, — повисшее в воздухе. Джемини отпил кофе, фарфоровая посуда тихонько позвякивала о зубы, руки дрожали. Беттино пожевал губу и закурил новую сигарету. Резкий запах табака пробивался сквозь сладкий аромат выпечки, выдавая нервозность в морщинках вокруг глаз. Он глубоко затянулся, выпуская дым тонкой струйкой к потолку, наблюдая, как Джемини вздрагивает от этого звука. Как бы то ни было, Беттино решил не вмешиваться в планы парня — по крайней мере, внешне. Он подыграет, подождет, понаблюдает. Джемини что-то скрывает, и если сейчас надавить, то он только сбежит. Придет время, и все станет ясно. Нужно просто набраться терпения. Наконец по лестнице раздались тяжёлые, торопливые шаги, и к ним спустились Пиноккио и Карло. Глаза Карло покраснели, выражение лица затравленное; Пиноккио выглядел бледным, замкнутым, его длинные влажные волосы прилипли к шее, словно он плеснул себе в лицо водой. Джемини вскочил с кресла. — Кофе? — предложил он слишком резким, слишком громким голосом в напряженной тишине. Он указал на дымящийся кофейник. — Свежий. И медовые печенья. Карло рассеянно кивнул и направился к раковине на кухне, чтобы вымыть руки. Пиноккио опустился в кресло рядом с Джемини, опершись локтями о колени, и уткнулся лицом в ладони. Ромео пододвинул к нему кружку, и Пиноккио обхватил ее дрожащими пальцами, тепло проникало в кожу, но не побеждало пробирающий до костей холод. Его синие глаза были отстраненными, рассеянными. Карло вернулся и сел на диван. — Он снова спит, — тихо сказал Карло, ни на кого не глядя. — Лихорадка вернулась. Он… стал слишком много спать. Пиноккио вздрогнул, едва слышно вздохнув. Беттино мгновенно шевельнулся, его рука легла на колено Пиноккио, большой палец медленно поглаживал его по кругу. Карло наблюдал за ними, его карие глаза были словно затуманенны. Он прочистил горло. — Завтрак? — предложил он хриплым от усталости голосом. — Нам нужно поесть.- С этими словами он налил себе кофе и через силу сделал несколько глотков. Дальше все сидели молча, каждый думал о своём.***
Недели тянулись мучительно медленно. Карло и Пиноккио посменно несли молчаливое бдение — Карло ночью, бледный и с запавшими глазами, когда масляная лампа отбрасывала длинные тени на потолок, Пиноккио днем, тупо глядя на пылинки, пляшущие в слабом дневном свете, пока хриплое дыхание Джузеппе грохотало в тишине. За окном, в Крате, весна развернулась с дерзкими взрывами вишневого цвета, ароматами цветов, музки и начала фестивалей. Однажды днём Пиноккио снова прикладывал влажную тряпку ко лбу Джузеппе, а Карло принес новую капельницу, когда веки отца дрогнули. Взгляд Джузеппе, когда-то острый и требовательный, теперь затуманенный болью и усталостью, сосредоточился на нём — впервые за много дней по-настоящему сосредоточенный. Сухие губы старика с трудом раздвинулись, голос хрипловат, как наждачная бумага: — Почему… вы оба похожи… на призраков? — пробормотал Джузеппе, выдавливая из себя слабую улыбку. Пиноккио замер; Карло едва не выронил шприц, который держал в руке. — Вижу… вы… Пиноккио… Карло… — его голос затих, прерванный приступом кашля, от которого сотрясалось всё его хрупкое тело. Карло бросился к отцу, осторожно приподняв голову Джузеппе, чтобы облегчить дыхание. Пиноккио застыл, его пальцы впились во влажную ткань. Джузеппе прерывисто вздохнул, в его слезящихся глазах блестели слёзы. — Простите меня… — прошептал он, сжимая руку Карло. — Простите… за всё… за то, что я позволил себе… — Его взгляд метнулся к Пиноккио. — так сильно…пасть перед вами… Быть таким слабым и потерять то драгоценное время… — он с хрипом набрал воздуха, — которое было у нас… за моё предательство, порой равнодушие… — Пиноккио наклонился ближе, держа отца за дрожащую руку. — Вы… Карло… оба… сильные, храбрые, яркие… — Джузеппе с трудом мог говорить, каждое слово звучало вымученно. — …как ваша мать, Камилла. — Его рука слабо сжала пальцы Пиноккио. — Я всегда… гордился вами… я любил вас, — Он снова перевел дыхание. — Камилла… она тоже… гордилась бы вами. — Старик отвёл взгляд в сторону, теряя фокус. — Я был плохим отцом, недостойным… таких сыновей… но я хочу… чтобы вы были счастливы…мои мальчики… держитесь вместе, ради нас… с мамой… — Легкая улыбка коснулась его губ. Джузеппе тихо вздохнул, расслабляясь на подушках. Дыхание стало ровным и хриплым. Карло осторожно положил голову отца на подушку, дрожащими пальцами смахивая скатившуюся слезу. Пиноккио молча протёр лоб старика влажной тканью. Карло взглянул на брата — впервые за этот день он увидел, как глаза Пиноккио увлажнились, хотя лицо оставалось бесстрастным. Они молча кивнули, не говоря ни слова, оба понимая, что только что произошло. Пиноккио встал и тихо подошёл к окну, глядя на цветущие яблони в саду их особняка, роняющие лепестки на стриженый газон и в фонтан. Карло остался сидеть рядом с отцом, держа обмякшую руку Джузеппе, и его собственные слёзы теперь текли свободно. В ту ночь тишина казалась тяжелее, чем когда-либо. Карло уснул в кресле рядом с Джузеппе, положив голову на кровать. Пиноккио молча сидел рядом с братом и в итоге уснул, положив голову ему на плечо. Когда рассвело, Карло внезапно проснулся, в комнате стало слишком тихо и отец давно не шевелился. Он нежно коснулся его лба — холодного — и проверил пульс. Карло резко поднял голову в сторону Пиноккио, который так же чутко спал и проснулся как только брат зашевелился. Он понял всё без слов, медленно поднявшись и подойдя к окну, Пи распахнул его. Плечи Карло молча дрожали; Пиноккио положил руку ему на плечо. Внизу Беттино, Джемини и Ромео уже сидели за кухонным столом. Все подняли головы, когда Пиноккио и Карло спускались по лестнице бок о бок и вошли к ним. Хриплый от долгого молчания голос Пиноккио прорезал тишину: — Он ушёл. Джемини тихо и тяжко вздохнул; Ромео склонил голову; Беттино медленно поднялся, не отрывая взгляда от лица Пиноккио, готовый подхватить его, если тот упадёт. Карло стоял неподвижно, с онемевшим лицом, слёзы беззвучно текли по его щекам. Первым стал падать Карло. Ромео бросился ему на помощь, колени Карло подкосились, и он осторожно опустил его на пол. Пиноккио молча развернулся и вышел в сад через запасной выход с кухни. Беттино смотрел, как Пиноккио исчезает во влажном утреннем тумане, ссутулившись. Он повернулся к Карло, прижавшемуся к плечу Ромео на холодном каменном полу. Выражение лица Беттино стало решительным. Он подошел к Карло и встал перед ним на колено. — Карло, — твердо сказал он тихим, но властным голосом, — иди к брату. «Сейчас». Ты ему нужен. Только ты можешь разделить ту боль, что грызет его. — Карло моргнул, ошеломленный, но Беттино схватил его за плечо. — Поговори с ним, по настоящему, не так как шесть лет назад. Ромео резко кивнул рядом с ним и мягко дополнил: — Мы все уладим — и слуги, и больница. Карло помедлил, затем медленно кивнул, вытирая глаза. Он поднялся, на мгновение опираясь на руку Ромео, прежде чем, спотыкаясь, направиться к садовой двери. Беттино проводил его взглядом, затем повернулся к Джемини. — Оставайся с Ромео, — тихо приказал он. — Помоги ему. Джемини молча кивнул, задержавшись взглядом на окутанном туманом саду, где исчез Карло. Ромео, стиснув зубы, уже двинулся к колокольчику, чтобы вызвать прислугу. Джемини последовал за ним, тяжело сглотнув, ощущая тяжесть отсутствия Джузеппе. На улице Карло поежился, влажный воздух проник в его тонкую рубашку. В саду было тихо, если не считать мягкого шелеста опадающих с яблонь лепестков, покрытых росой. Он увидел Пиноккио, застывшего под самым старым деревом. Длинные каштановые волосы Пиноккио были усыпаны лепестками цветов, лицо оставалось бесстрастным, он смотрел перед собой. Карло осторожно приблизился, его домашняя обувь быстро промокла от травы. Пиноккио не обернулся, не пошевелился — просто стоял, как манекен, сгорбившись от холода. Карло остановился в нескольких шагах, его дыхание клубилось в воздухе. Он ждал, с колотящимся сердцем наблюдая, как бледно-розовые лепестки опадают на неподвижное тело его брата. Тишина тянулась, густая и удушающая, нарушаемая лишь каплями влаги с листьев над головой. Карло глубоко вздохнул. — Пи? — прошептал он дрогнувшим голосом. — Посмотри на меня. Пожалуйста. — Пиноккио застыл, невидящим взглядом глядя на покрытую мхом каменную скамью, где раньше сидела их мать и пела им. Карло подошёл ближе, пока не увидел дрожь в плечах Пиноккио. — Я… я вёл себя как мудак, — выдавил он, слова едва вырвались наружу. — Все эти годы я думал… думал, тебе всё равно. Что я ничего для тебя не значу. Поэтому я был намеренно жесток. Холоден. Потому что это было не так больно, как тоска по тебе. Ещё с приюта. Я должен был помочь тебе пережить горе, мы должны были пройти через это вместе, но вместо этого, я просто отдалился от тебя. Я устраивал истерики воспитателям, я даже трепал нервы Ромео. Я испытывал раздражение от того, что ты молчал, не плакал как я, ничего не говорил. Я даже не думал, что тебе тоже больно как и мне, что ты страдал. А всего — то надо было подойти к тебе. Поговорить. — Он сглотнул, слёзы застилали ему глаза, пока он смотрел на затылок Пиноккио, на спутанные лепестки в его волосах. — Я винил тебя за то, что ты отдалился. Но это был я. Я первый оттолкнул тебя. Я воспользовался горем отца, своей схожестью с нашей мамой… сделал себя золотым сыном, думал что его внимание заменит отсутствие тебя в моей жизни, но это оказалось постной хуйней… — Его голос теперь совсем дрогнул, полный сожаления. — Мне так жаль, Пино. Я так виноват перед тобой. Грудь Карло сжалась, когда Пиноккио медленно повернулся. Слёзы проложили блестящие дорожки щеках брата, отражая его собственные. И тут он увидел это — не холодную отстранённость, которую он принимал за безразличие, а глубокую, удушающую скорбь, запертую за стенами, которые он сам помог возвести. Голос Пиноккио, хриплый, прорезал влажный воздух: — Дело не только в тебе. — Слова повисли между ними, наполненные десятилетиями молчания. — Я винил тебя в том, что глаза отца загорались, когда ты входил в комнату… в том, как непринуждённо ты носил мамину улыбку и её взгляд. — Каждый подарок на день рождения, который он забыл, каждый раз он замолкал перед тобой, когда я начинал говорить, — я говорил себе, что ты украл то, что могло достаться и мне. И я закопал чувства. Глубже. Дальше. Пока совсем не забыл, как до тебя дотянуться. — Он судорожно вздохнул, вдыхая резкий запах мокрой земли и цветов. — Это молчание… это была не сила. — Сапфировые глаза Пиноккио, обычно такие настороженные, наполнились невыразимой болью. — Это была зависть. Пожирающая меня изнутри. Потому что он был у тебя… а передо мной был лишь её призрак. — Из него вырвался рыдающий вздох. — Я ненавидел то, что ты похож на неё. Карло подавился собственными извинениями, и понимание обрушилось на него — глубина боли Пиноккио была не только в отсутствии отцовской любви, а в неустанном напоминании о потере матери, запечатлённом в его собственном лице. Карло протянул дрожащие руки. На мгновение Пиноккио застыл, словно статуя. Затем, прерывисто ахнув, он рухнул на грудь брата, вцепившись пальцами в рубашку Карло. Их колени одновременно подогнулись, увязнув в мокрой траве. Удар пронзил кости Карло, холодная влага мгновенно пропитала его брюки, но он едва ли это заметил. Плечи Пиноккио тяжело дышали, безмолвная дрожь перерастала в душераздирающие рыдания, которые вторили надрывным крикам Карло. Они прижались друг к другу — не как отчуждённые близнецы, а как сломленные мальчишки, тонущие в одном океане потерь. Карло зарылся лицом во влажные волосы Пиноккио, вдыхая запах одежды и лёгкий аромат антисептика, оставшийся на его коже. Кулаки Пиноккио с силой вдавливались в спину Карло, костяшки впивались в мышцы, каждый судорожный выдох обжигал ключицу Карло. Годы горечи, обиды и одиночества вылились — не в слова, а в яростную, неконтролируемую дрожь, в хриплые звуки, вырывающиеся из их горла, в отчаянные рыдания. Братья ещё долго сидели под яблоней, когда слёзы высохли, всё ещё неплотно обнимаясь, словно не осмеливались сделать этого уже десять лет. Влажный холод пробирал до костей, но ни один из них не двинулся к дому. Карло поерзал, прижавшись спиной к шершавой коре. Через кухонное окно он увидел резкие силуэты: Джемини, лихорадочно шагающего взад-вперёд, Беттино, склонившегося, чтобы что-то чказать Ромео. Тени размывались за другими окнами: размеренная поступь начищенных ботинок доктора, шелест фартука служанки. Железные колёса загрохотали по булыжной мостовой, когда чёрная карета подъехала к парадным воротам. — Его увозят, — прошептал Карло. Пиноккио не отрывал взгляда от окна комнаты отца, его голос был хриплым. — Пусть. Мы там не нужны сейчас. Наступила тишина, тяжёлая, как ранний туман. Её нарушил скрип садовой калитки, это был Беттино. Он шел перекинув через руку одеяла, а Ромео шагал рядом. — Всё закончилось, — тихо сказал Беттино, останавливаясь у яблони. Его взгляд встретился с взглядом Пиноккио. — Пора идти домой, любовь моя. Ромео опустился на колени, укрывая ноги Карло одеялом. — Ты промок насквозь, — пробормотал он, кончиками пальцев коснувшись локтя Карло. — Простыни тебя теперь не согреют. Карло прижался к Ромео, холод понемногу стал отступать от его онемевших конечностей. Раздался тихий шорох — Пиноккио пытался встать, ноги подгибались. Беттино мгновенно сориентировался. Он просунул одну руку под колени Пиноккио, другой обнял за спину, без усилий приподняв его к груди. Пиноккио напрягся, с его губ сорвался слабый ворчащий звук: — Отпусти меня, — но Беттино лишь крепче обнял его. — Щас блять, конечно, — пробормотал Бетт, прижимаясь губами к виску Пиноккио. Его дыхание согрело влажную кожу. — Элементарная забота. Тем более что когда я тебя поднимал в прошлый раз, тебе понравилось. — Бля, Бетт, нашел что вспомнить… — просипел Пиноккио, слегка краснея и пряча лицо в одеяле. Карло смотрел на них, широко раскрыв глаза, как Ромео тихонько усмехнулся — тихим, нежным звуком. Затем, без предисловий, он подхватил Карло на руки и прижал его к груди. Карло ахнул, его щеки залились румянцем, но руки инстинктивно вцепились в рубашку парня. Он молча уткнулся лицом в плечо Ромео. Все разошлись по домам, проведя остаток дня в безмолвном трауре.***
На следующий день Крат проснулся от грохота чёрных штор, развешиваемых на Виа дель Понтичелло — по этому маршруту должна была пройти процессия Джузеппе. К полудню улица заполонили незнакомцы в строгих костюмах и шляпах с вуалями. Карло стоял неподвижно у двери гостиной, машинально пожимая руки, пока мимо него проносились размытые лица: городские чиновники с начищенными медалями, подмастерья, шлифовавшие дерево в мастерской Джузеппе, даже старые соседи, которые десятилетия назад видели, как Камила развешивала бельё в этом же саду. Каждое рукопожатие оставляло липкие ладони, каждое соболезнование вызывало тупую пульсацию в висках. В другом конце комнаты Пиноккио прислонился к каминной полке, глядя в холодный очаг. Женщина в угольно-чёрном кружеве сжала его руку, прошептав: — Ваш отец сделал так много для Крата, — но взгляд Пи оставался прикованным к пеплу. Лишь когда Беттино обнял его за талию, Пиноккио моргнул, и его плечи едва заметно опустились. Гроб казался невыносимо тяжёлым, когда Карло и Пиноккио подняли его на плечи у ступеней часовни. Дождь застилал булыжники, делая дерево скользким под дрожащими руками Карло. Впереди вороные лошади катафалка фыркали клубами пара в холодном воздухе; позади шаги толпы эхом отдавались вдалеке, словно далёкие барабаны. Пиноккио споткнулся — всего один раз — о неустойчивый камень, и сердце Карло ёкнуло. Он встретился взглядом с братом над полированным дубом. На мгновение маска Пи сползла: дикое изнеможение и тень паники. Карло толкнул его плечом вперёд, переместив вес, и Пи коротко кивнул. Так они пронесли отца через кованые ворота, шаг за шагом, вдыхая запах мокрой земли и похоронных венков, настолько густой, что они задыхались. В склепе пахло сырым камнем и увядшими цветами. Карло неподвижно стоял рядом с Пиноккио, пока служители заносили гроб Джузеппе в склеп рядом с Камилой. Латинское пение священника эхом отдавалось от стен. Дыхание Пиноккио прервалось: резкий вдох, когда мраморная плита скрежетала пока её задвигали на место, навсегда запечатывая Джузеппе рядом с их матерью. Карло взглянул в сторону. Взгляд Пиноккио был прикован к надписи — КАМИЛА ДЖЕППЕТТО, ЛЮБИМАЯ МАТЬ — и его челюсти сжались, словно он жевал стекло. Тут появился Ромео, сжимая руку Карло, выводя его под моросящий дождь, проч из склепа. Пиноккио задержался. Джемини придвинулся ближе, что-то тихо пробормотал, но Пи оставался неподвижным, пока Беттино не обнял его за талию, уверенно направляя на выход. На улице Карло прислонился к Ромео, ощущая холодные капли дождя на лице. — Всё закончилось, — пробормотал Ромео. Карло кивнул, чувствуя привкус соли — или дождя — на губах. В особняке было холоднее, чем в склепе, когда Карло и Пиноккио вернулись. Они молча поднимались по лестнице, каждая ступенька давалась тяжелее предыдущей: Карло опирался на поддерживающую руку Ромео, Пиноккио обмяк на плече Беттино. На лестничной площадке колени Карло подогнулись; Ромео поймал его на полпути, почти неся по коридору к комнате Пиноккио. Пи слепо последовал за ним, вцепившись пальцами в рукав Беттино. Зайдя в спальню, Карло рухнул на матрас, все еще в ботинках, уткнувшись лицом в подушку. Пиноккио застыл у окна, наблюдая, как дождь, словно слёзы, струится по стеклу, пока Беттино осторожно не снял с него промокшее пальто и не посадил его рядом с Карло. Оба близнеца не произнесли ни слова. Снаружи стук колес похоронной процессии затих, скрывшись за поворотом дождливого послеполуденного города. Тихо вздохнув Карло сел на кровати, стаскивая с себя обувь и промокший пиджак, он слишком хотел спать, чтобы думать о пижаме или сухой одежде. Вместо этого он просто упал обратно на подушки, принимая из рук Ромео пуховое одеяло, на его бледных губах играла слабая, полная благодарности улыбка. Через время Пиноккио прилёг рядом, но переодевшись в сухую одежду. — Откуда у тебя на это силы? — Сонно проговорил Карло, наблюдая за братом. — Есть вещи, которые я очень сильно не люблю, мокрая одежда — одна из них. — Слегка ухмыльнулся Пи, потерая лицо. Карло молча поделился своим одеялом, и два брата крепко уснули в объятиях друг друга, как когда они были еще детьми. Ромео же и Беттино убедившись, что парни уснули, тихо вышли из комнаты, оставив их отдыхать. — Знаешь, — начал Бетт, — не знаю как ты, а я бы после этого пиздеца хотел бы наебнуть чего покрепче. — Пожалуй, я с тобой соглашусь, — вздохнул Ромео, потирая напряженную шею. — Виски? — Виски…
Примечания:
Это было очень тяжело...
