Одинокий и малый кенотаф

      Отто был единственным взрослым, кто мог, как стало понятно позже, с таким упоением слушать детские рассказы об увиденных ими кошмарах. Он был увлечен этим так сильно и так… отвратительно, что даже его маленькие пациенты интуитивно находили в его поведении что-то ненормальное, странное, отторгающее.       Самым страшным было то, что никто из остальных взрослых этого не знал или не замечал – никто не пытался помочь напуганным детям, все только жалели их или строго одергивали, приказывая слушаться.       Они все оказались запертыми с двух сторон: со стороны реальности и со стороны кошмаров.       Нужно было постоянно спать, даже днем, по несколько раз. Чаще гулять, хорошо питаться. Нужно было всегда рассказывать доктору о своих кошмарах – чем подробнее и зловещее, тем лучше. Поощрялись занятия учебой, которые помогали в регулярных пересказах о прошедшей ночи. Разрешалось общаться с другими детьми, бегать, веселиться.       Но не поощрялись затеи покинуть лечебницу, ведь… – Болеть – трудное занятие и далеко не сладкое, – психиатр понимающе улыбнулся. – Но вам пока нельзя выходить отсюда, ведь именно для этого вы здесь – чтобы исцелиться.       Вся жизнь здесь подчинялась кошмарам, но не живым людям. И это влекло за собой определенный настрой, распространяющийся тут, точно инфекция: дети капризничали, срывались друг на друга, перестали друг другу доверять, но самое главное – они все чаще были вялыми, стали погружаться в себя, постепенно отказываясь от того мира, которому принадлежали по-настоящему.       После исчезновения Эн в Лоу что-то оборвалось, и вместе с ним ушла вера во что-то светлое, что хоть как-то удерживало его в этом мире.       

***

      Светлый кабинет без капли полумрака навевал неприятные воспоминания. Здесь было убрано, чисто, и почти ни единого намека на то, что это место кому-то принадлежит. Никому не нужное и брошенное, наверняка про него вспоминали не слишком часто. – Рауль, давай поговорим сегодня о зеркале. Миссис Экстери упоминала, что ты… очень им дорожишь.       Тонкий, худощавый подросток без интереса кивнул. Слегка отросшие дреды на его голове вяло колыхнулись, и вкупе с его полуприкрытыми глазами, он казался очень уставшим и совершенно не выспавшимся. Женщина напротив него пристально наблюдала за ребенком, подмечая все больше деталей, которые упускала в прошлые их встречи. Он никогда не заводил разговор первым, но всегда был отстраненно вежливым, даже стараясь отвечать на вопросы.       Однако в этот раз он впервые завел беседу с ней сам. – Что бы вы сделали, если бы по собственной вине бросили то немногое хорошее, что у вас осталось? – женщина напротив слегка нахмурилась, но все еще сохраняла спокойствие. – Вы постоянно спрашиваете о том, как я себя чувствую, но… – он пожал плечами. – Я просто больше не хочу просыпаться по утрам. Каждый раз, когда я открываю глаза – я жалею, что мне предстоит прожить еще один день, что-то делать, что-то отвечать…       В блокноте что-то записали, и в наблюдающей, почти лабораторной тишине этот звук раздражал слух. – То зеркало… Почему для тебя так важно собрать его? Ради него ты… готов просыпаться по утрам, верно?        – Хочу починить то, что я сломал.       Ручка снова оставила пометки на листе в чужих руках, но Лоу следил за этим механически, совершенно не заботясь, что на этот раз там напишут. – Что для тебя значит его восстановление?       Мальчик хотел было что-то сказать, но вдруг запнулся, кажется, задумавшись над ответом более серьезно. Он откинулся назад на спинку стула, чуть съехав вниз, и застыл. Глаза уставились куда-то в потолок, став почти хрустальными от поволоки блуждающих мыслей. Психолог не торопила его и щедро-выверенно давала время для раздумий. – Возможность вернуться. – Куда вернуться, Рауль?        – Туда, где меня, наверное, все еще ждут. Туда, куда хочу вернуться я сам.       Быстрые царапающие звуки впереди. Подросток отводит глаза на окно, за которым безжалостно разгорается летняя жара. Он сидит в толстовке с длинными рукавами и капюшоном. Ему не жарко. – Мы можем как-то помочь тебе? С зеркалом.       Мальчик вымотанно дергает уголком губ, вновь поворачиваясь к собеседнице. На его лице – вежливая маска, которая никогда не дает осечек. – Можете дать мне самый крепкий и надежный клей? Пожалуйста.       

***

      Дети пропадали постоянно. Это вплелось в ежедневную обыденность настолько, что не оставалось сил задуматься об этом хоть на секунду. Что изменится? Всем ведь все равно. Взрослые продолжали делать вид, будто бы жирная пустота на стульях там, где еще вчера кто-то сидел, их не касается и ничуть не заботит, продолжали притворяться, что верят в столь суетливый отъезд без прощаний и слезливых благодарностей. Продолжали привозить новых.       Многие пытались объединиться и сбежать, но таких быстро ловили и возвращали обратно, поселяя куда-то на верхние этажи – полузаброшенное место, куда никто не ходил и чьими гостями были лишь слухи меж детей – местная валюта.       Все ощущалось пустым, картонным, как старая коробка из-под хлама – порвешь такую и даже будто бы не жаль. Все было одинаковым, повторяющимся и совершенно безнадежным. Никто не говорил, сколько их будут держать здесь взаперти, отпустят ли когда-нибудь, изменится ли хоть что-то. Озлобленные, плачущие, молчаливые – они все спасались только верой: верой в то, что их все-таки кто-нибудь освободит, верой в то, что в конце концов от них попросту избавятся, верой в то, что можно сбежать, выждав момент… Сам Лоу верил в то, что будет становиться только хуже, и все здесь будут жить вечно, как в Нигде, где все так же повторяется по кругу. – Ты мало ешь и до сих пор ни с кем не подружился, Рауль, – задумчиво сказал Отто в одну из их встреч. Сегодня Он был непривычно спокойным и будто бы незаинтересованным в его кошмарах. – Разве тебе не одиноко? – мальчик молчал, все еще не поднимая глаз. Мужчина коротко вздохнул: – Понимаю, ты скучаешь по Эндрю, но тебе стоит обратить внимание и на других детей. Наверняка кто-то из них привлечет твое внимание.       Темноволосый ребенок нервно покусал губу – Ему не очень нравились одиночки, он замечал это по тому, как Он смотрит на таких детей: раздраженно, почти брезгливо. « – Ими легче управлять, мелюзга, но подкопаться к ним – та еще задачка. Никогда не знаешь, что у замкнутого ребенка в голове, поэтому взрослые не очень любят таких, как мы. Им кажется, что они нажмут на нужные педали, и мы откроемся как секретный сейф, но что хранится у него внутри – никогда не угадать. Послушные, общительные детки – намного проще и понятнее, а?», – вспомнил Лоу слова Эндрю, когда тот в очередной раз по доброте душевной учил его. «У взрослых постоянно нет времени, поэтому они быстро теряют интерес, если ты не состроишь из себя плюшевого паиньку. Отто такой же. Но запомни, малышня – Он особенно нетерпелив к молчащим». – Если ты стесняешься, я могу поспособствовать, – с неприятной улыбкой продолжал психиатр.       Лоу отвел взгляд на аккуратные, словно не живые растения в однообразных горшках на подоконнике и полу. Какие здесь могут быть друзья? В любой момент они могут исчезнуть, в любой момент может перестать существовать он сам. Зачем ему друзья? Вряд ли найдется кто-то… кто-то такой же, как Эн, что, вероятно, все-таки стал тем самым Ничего.       Они все здесь – ничего: безликое, серое, одинаковое и ломкое, как замок из сухого песка. Это место, эта темница тоже когда-нибудь исчезнут, а ему просто нужно дождаться этого момента.       Мальчик опустил веки, беззвучно выдыхая: не так важно, будет ли он один, не важно что будет вокруг – лечебница или Нигде… Все это такое пустое.       

***

      Осколки зеркала – острые, хрупкие, в его руках они, как таящий снег – в любой момент могут раствориться. Самая мелкая крошка собирается в железную банку, предварительно укутанная в плотную наволочку. Подросток сидит перед деревянной рамой с разрозненно склеенными частями, и стыки их соединений похожи на расползающуюся паутину. Отражение пыльное и желтоватое, с запечатленной внутри дымкой, напоминая жуков в янтарной смоле, но это ничуть не расстраивает, ведь оно не должно отражать реальность. Оно нужно для другого.       Лоу соединяет разбитое на полу, сотворяя из паззла единое, возвращая все на свое место – у него нет права на ошибку, больше нет. Иногда он замирает глазами на кинжальных краях осколков дольше нужного, но после продолжает сверку и примерку частиц друг к другу.       В подобные моменты ему мерещатся воспоминания о пережитых ужасах, хотя он не может понять, какую именно местность вспоминает. Некогда частое пребывание в Небытие имело свои последствия – постепенно ты забывал все, что связывало тебя с твоим миром, начинал путать реальность и кошмар, все грани размывались, и ты находился где-то посередине, пока кто-то не побеждал.       Теперь он забыл уже многое. Страшно думать, что когда-то он всерьез забыл и ее.        – Шшш!       Потускневшее отражение жадно перекатило красную каплю обнажившейся крови от случайно задетой кожи. Лоу вдруг заметил свой серый, почти мертвый вид с лихорадочно горящими глазами.       Как же страшно ей там одной… Прошло три года – как она там среди этого ужасного мира? Наверняка она злится на него за то, что он не отправился за ней, за то, что настоял, за то, что… – Я оставил тебя… – с дрожью прошептал подросток. – Оставил… совсем одну…       Мальчик закрыл лицо руками. Острые края осколка впились ему в ладонь сильнее, точно в наказание.       

***

      Однажды, вновь очнувшись в Небытие, Лоу вдруг подумал – а стоит ли прятаться и убегать? Стоит ли искать выход? Стоит ли бороться?       Ради чего? Возвращения туда, где он – такой же беглец на одном месте? Что его ждет после очередного успешного побега из кошмара? Кто его там ждет?       Полуразрушенная школа пахла сырой древесиной, почти полностью стухшей. Потолок представлял собой полотнище из дырок, сквозь которые обнаженными челюстями, словно из-под сгнившей кожи, торчали еще более ненадежные балки. С них свисали какие-то оборванные веревки и сероватая от пыли ткань – непонятно откуда и для чего тут взявшиеся. Где-то наверху что-то скрипело, но мальчик лишь безучастно поднял голову – не столь важно, в самом ли деле кто-то там бродит, ровно как и то, как выбраться отсюда. Он сел на лестницу, откинулся спиной назад и стал ждать.       Он решил, что больше не будет убегать и даст себя поймать.       Ритмичный топот – явно чьи-то шаги – медленно приближался в том самом темпе, когда его присутствие еще не обнаружили. Мурашки знакомо побежали по коже, поднимая волоски на руках и ногах, сердце с каждым новым звуком стучало все громче, затаившись болезненным гулом в ушах, пальцы холодели, во рту пересохло… Ребенок по привычке огляделся, ища возможное укрытие, а после, рассердившись, заставил себя оставаться без движения.       Где-то капала вода, ударяясь о железо и мебель. Под босыми ногами – в кошмарах это повторялось постоянно, – хрустела какая-то крошка, то ли от наполовину разбитых стен, то ли от обваливающегося потолка, то ли от осколков ламп и окон. На парочке шкафов, – вероятно для одежды и прочего школьного инвентаря, – висели задираемые потоками воздуха рисунки и плакаты. Разобрать, что на них не выходило, и потому Лоу быстро потерял к ним интерес. Над широкими, но неизменно запертыми дверьми выхода приклеились круглые часы с тремя стрелками, но без единого обозначения. Время заледенело, отворачивалось от всей совершающейся жути, предпочитая не замечать.       Мальчик задрал голову и его мутный взгляд закружился по змеящимся тут и там трещинам, что не убиваемым плющом проникали в каждый его сон. Ручейками уроненной краски они ползли к зиявшим дырам потолка, пола, стен, спускались дальше к голым, поджавшимся пальцам.       Кто-то спустился еще ниже, – верхний этаж здания чихнул пылью, – и это неожиданно заставило страх внутри него отступить. Все это уже с ним случалось. Все это он уже переживал. Грудь наполнилась чем-то легким, пузырящимся, выталкивая хриплым голосом песню, которую когда-то исполнил перед ним Ничего:       

Скачет, скачет овечка по полю –

Хорошо ей живется на воле: Здесь поскакала, там полежала – Вот она жизнь на просторе!

Здесь поскакала, там полежала –

Вот она жизнь на просторе!

      Чернеющие разломы остановились. Наверху что-то с дребезгом разбилось, нечто заверещало и понеслось вниз под мучительные скрипы продырявленных ступеней. Лоу подскочил – еще один рефлекс, выработанный за время пребывания в Небытие, – но упрямо сидел там же, еще громче сипя детскую песенку:       

За облаком белым помчалась она –

Вот так неожиданно друга нашла! Скачет быстрее по ярким цветам И с неба слышит: «Давай же ты к нам!».

      

Скачет быстрее по ярким цветам

И с неба слышит: «Давай же ты к нам!».

      Лестница слегка подпрыгивала от тяжести чужого бега, и ребенок почти вскочил, чтобы побежать, но… Стали слышны чьи-то жуткие хрипы от дыхания и рычания. Оно уже почти нагнало его, но он больше не будет убегать.       

Снова она совершает прыжок,

Но до сих пор ее друг так далек…

      Борозды на здании превратились в щели, из которых наружу вытекали густые, вязкие капли. Пара сохранившихся ламп замигала предупреждающим о катастрофе воем. Только сейчас он заметил внизу грязные разводы от чьих-то рук. Раздался треск – одна из трещин разрезала пол совсем рядом с ним, и вытянутая, тучеобразная тень накрыла его собой. Лоу пригнулся, пряча живот, и сорвался на дрожащий шепот:       

«Если бы облачком белым была,

Я бы тогда тебя обняла!».

«Если бы облачком белым была,

Я бы тогда!..».

      БУМ-ТС! БУМ-ТС! – Ай!       Сегодняшнее чудовище завопило от боли, пока мальчик крепко зажал уши, так же не ожидав столь резкого звона металла в заброшенном коридоре. Звук был до того оглушительный, что перед глазами все заплыло, пока его вдруг не дернули за руку куда-то в сторону под истошные крики мечущегося монстра. Кто-то тянул его вперед, толкая в узкие проходы, пока раненное страшилище мчалось за ними, сшибая все на своем пути, падая, но все еще пытаясь их поймать. Маленький незнакомец – чуть выше него – прижал его к стальной дверце, а затем и сам навалился на нее, пытаясь открыть, и Лоу не сразу сообразил, что от него требуется, прежде чем бросился на выручку. Вытягивающаяся рука почти добралась до них, когда они вывалились в какое-то просторное светлое помещение, и его спаситель с силой захлопнул крышку, прищемив костлявые пальцы, а затем и вовсе ударил по ним гаечным ключом.       Лоу потянули назад, подальше от того места, где эхом разносился болезненный стон, пока тот окончательно не стих. Тяжело дыша после внезапной погони, он покосился на своего спутника, что присел на корточки и, казалось, придирчиво разглядывал противоположную стену, вероятно ища выход. Наряд у него, конечно, был странный – зеленый комбинезон с высоким воротом, закрывающим половину лица, черные очки-пилоты, шапка летчика, сквозь которую проглядывали непослушные рыжие хвостики. Что-то в этом показалось знакомым, но он пока не мог понять – что именно. – Хм, вот он где! – маленькие белые руки схватились за толстые прутья решетки и потянули на себя, однако та явно оказалась тяжелее, чем предполагали. – Уфх, не поможешь мне?       Спасенный ребенок с подозрением прищурился, пытаясь понять, кто перед ним – не очередной ли монстр Небытия? За время своих блужданий он успел повстречать нескольких детей, но мало кто здесь был готов помогать другому – каждый боролся за свою жизнь, редко когда оглядываясь на то, что творится с другой.       Не дождавшись подмоги, незнакомец отпустил дверцу и сделал осторожный шаг вперед: – Что такое? Так сильно испугался? – тревога в чужом голосе прозвучала так искренне и ласково, что Лоу растерялся. Еще больше он смутился, когда понял, что голос слишком уж похож на нежный голосок девочки. Расценив его молчание по-своему, его помощница вздохнула и подобралась еще ближе, тут же меняясь: – Ну ты и дурачина! Такая громадина на тебя неслась, а ты даже не шелохнулся! Она бы попросту раздавила бы тебя, если бы не сделала чего похуже наперед! Это же Завуч, разве ты не встречался с ней? – девочка задумчиво постучала себя по носу. Возможно, она всерьез озаботилась верностью своей догадки, потому как следом продолжила: – Она намного свирепее и опаснее Учительницы – та не настолько кровожадная. – Кто… ты?..       Незнакомка резко прервала свои размышления вслух о природе характера названного обитателя Нигде, и, видимо, была настолько поражена заданным вопросом, что даже в стеклах ее очков блеснул знак вопроса.        – Ха? Ты… не помнишь меня?       Лоу нахмурился – в лечебнице было полно детей, они постоянно сменяли друг друга. Даже если он и приглядывался к кому-то, то вряд ли смог бы сейчас вспомнить детали чьей-то внешности, поэтому он совершенно не понимал, кто перед ним. – Я Элоун! Твоя кукла!        – Что?!.. – задохнулся ребенок, даже отступив назад.        – Кукла, ну! Мы же постоянно путешествовали вместе по Нигде! Неужели… ты забыл?        – Вместе?..              Девочка вздохнула и пожала плечами:        – Я всегда ходила с тобой, просто увидеть меня ты смог только сейчас. О, кстати! – она осторожно приблизилась к нему и наскоро обняла, лишь на пару минут подержав застывшего от удивления мальчика в своих руках. Лоу почувствовал исходящее от нее тепло – приятное, согревающее и очень уютное, – а, когда она отстранилась, заметил крошечные рыжеватые веснушки и уголок чужой улыбки. – Давно хотела это сделать.        – Ты Элоун?..       Его подруга рассмеялась, а после радостно кивнула: – Да! Это я! – коротко сжав его ладони, она окончательно отошла к оставленной ею решетке. – Ну что, отправимся искать выход дальше?       

***

      Мир, конечно же, населяли не только страшные люди – жили среди них и те, ради кого вера в человечество еще до конца не истлела. Лоу ничего не имел против людей в целом, просто… он их не любил. Все пошло с детства, когда он просто сторонился незнакомых, потом укрепилось в приюте, разрослось толстым терновником в лечебнице, и закостенело теперь – в детдоме после возвращения из Небытия. Везде его окружали самые разные мысли и поступки, и в силу своей природной наблюдательности он многое замечал. И потому все сильнее в нем разгоралось желание уйти от них прочь.       Ведь когда ты замечаешь в меду ту самую каплю дегтя, ты безошибочно начинаешь видеть его и в других банках. Ты уже предупрежден и с не такой охотой проглатываешь замаринованную в сахаре гадость.       Сладкое Лоу уже давно научился не любить. – Мальчишка совсем умом тронулся, – раздался голос по ту сторону не закрытой до конца двери. Лоу продолжил сравнивать осколки по размеру и линии скола, даже не вслушиваясь в очередную болтовню.        – Тшш! Что ты такое говоришь?!              После его возвращения из Небытия его нашли взрослые. Дальше он помнит смутно – какие-то вопросы, камеры, новая череда вопросов, лишенная настоящего сочувствия и желания помочь… Отто объявили сумасшедшим, мучителем, что держал детей в плену для непонятного рода экспериментов, и Лоу даже не старался их переубедить – он успел выучить, что о некоторых вещах говорить нельзя. Лучше молчать.       Ведь взрослые не любят молчащих детей. И это было как раз то, что ему было нужно.        – Да ты сама посмотри – здоровый лоб вымахал, а все торчит перед этим дряхлым зеркалом – почему эту рухлядь до сих пор на помойку не вынесли?        – Оставь мальчика… Он… многое пережил. Сам знаешь – этот Отто так над детьми издевался!.. Сам исчез, а где дети? Лишь малую часть нашли, а где остальные? – женщина покачала головой. – Он… болен. Мы с воспитателями не трогаем его, он тихий, спокойный мальчик.        – Чем? Придурью? Знаю я таких «больных», сирых и убогих, ага. – Мужчина погремел ключами от ворот. – Занимаются чем ни попадя, а потом и воровать начинают, и всякое вытворять, о чем вслух-то и не скажешь. Вот вчера к примеру…       Шум в коридоре начинал раздражать. Безразлично задержавшись взглядом на двери, за которой копошилось шушуканье, Лоу равнодушно опрокинул пустую банку с гвоздями. Миссис Экстери тут же смущенно шикнула под ойканья своего собеседника: – Все-все! Иди – разумничался он тут! Оставь ребенка в покое и иди, куда шел!        – Эх вы! Сердобольные! Наплачетесь еще! – Иди, кому говорят!       Ноги немного затекли, и потому подросток поднялся с пола и приблизился к своему сокровищу. Верхний правый угол уже был почти полностью собран, и он трепетно коснулся разветвления сколов кончиками пальцев. – Осталось совсем немного, Элоун. Совсем немного.