Формула свободы

***

Они вышли через запасной выход, который Глеб, похоже, знал как свои пять пальцев. Дверь вела в глухой бетонный угол между спортзалом и основной школой, прикрытый сверху козырьком. Дождь барабанил по железному навесу, создавая уединенный, почти интимный кокон. Глеб прислонился к стене, достал из кармана помятую пачку и зажал сигарету в зубах. Движения были привычные, раскованные. —Прикуришь? — протянул он зажигалку Матвею. Тот покачал головой, сжимаясь внутри. Он стоял, не зная, куда деть руки, чувствуя себя нелепо и по-детски. —Я... я не курю. — Ну и хуже для тебя, — Глеб щелкнул зажигалкой, осветив на секунду свое лицо в полумраке. Он затянулся, и дым вырвался в сырой воздух серым облаком. — Расслабляешься, балдеешь. Вредно, зато честно. В отличие от твоей химии. Матвей молча смотрел на него. На то, как Глеб закидывает голову, выпуская дым в потолок из бетонных плит. На движение его кадыка. На капли дождя, застрявшие в ресницах. Он был так... живой. Настоящий. Таким, каким Матвей никогда не позволит себе быть. — Спасибо, — вдруг выдавил Матвей. Глеб фыркнул, выпуская дым через ноздри. —За что? За то, что втянул тебя в свое разгильдяйство? — За то, что не смотришь на меня как на экспонат в музее. «Идеальный Матвей Королев». Глеб повернул голову, изучая его пристальным взглядом. —А кто ты на самом деле? Когда снимаешь этот свой... идеальный свитер. Матвей почувствовал, как по спине бегут мурашки. От страха. И от возбуждения. —Не знаю, — честно признался он. — Я никогда его не снимал. Глеб медленно подошел ближе. Сигарета дымилась в его пальцах. Он остановился в паре сантиметров, так близко, что Матвей почувствовал запах табака, дождя и чего-то неуловимого, что было просто... Глеб. — Может, пора начать? — тихо сказал Глеб. Его взгляд скользнул по лицу Матвея, задержался на губах. Сердце Матвея заколотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Весь мир сузился до этого серого угла, до стука дождя и до насмешливого, но теперь такого серьезного взгляда Глеба. Он видел каждую пору на его коже, каждую ресницу. Он чувствовал тепло, исходящее от его тела. «Оттолкни его. Скажи, что это неправильно. Вспомни о родителях. О дипломе. О будущем». Но он не мог пошевелиться. Паралич воли и желания. Глеб медленно, давая ему время отступить, поднес руку к его лицу. Пальцы едва коснулись щеки. Прикосновение было шершавым, от холода, и обжигающе нежным. — Ты весь как струна, — прошептал Глеб. — Расслабься, Матвей. Я же сказал, не укушу. И тогда Матвей сломался. Он закрыл глаза, и по его щеке прокатилась предательская горячая слеза. Он ненавидел себя за эту слабость, но не мог остановиться. Годы подавления, страха и одиночества нашли выход в этом одном, тихом срыве. Глеб не отпрянул. Не засмеялся. Он просто стер слезу большим пальцем, грубо, но с неожиданной нежностью. — Все, ладно, — бормотал он. — Тихо, пай-мальчик. Никто не увидит. Матвей открыл глаза, и мир поплыл. Он видел только Глеба. Его губы. Так близко. — Я... — он попытался что-то сказать, но слова застряли. — Ничего не говори, — перебил его Глеб. И его губы коснулись Матвея. Это был не нежный, пробный поцелуй. Это был жесткий, требовательный, с вкусом табака и дождя поцелуй человека, который не боялся ничего. Поцелуй, который сметал все — правила, ожидания, страх. Мир Матвея рухнул и пересобрался за эти несколько секунд. Он не отвечал, просто замер, позволив этому случиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Глеб отошел первым, оставив его стоять с закрытыми глазами, дрожащим и разбитым. — Вот видишь, — голос Глеба снова был насмешливым, но в нем появилась какая-то новая, хриплая нота. — Не умер. Мир не перевернулся. Матвей открыл глаза. Он тяжело дышал. —Ты... ты понимаешь, что я... —Что ты любишь мальчиков? — Глеб усмехнулся и сделал последнюю затяжку, прежде чем бросить окурок в лужу. Она зашипела. — Да я это понял, как только ты на меня пялиться начал. Еще в прошлом году. Матвея будто окатили ледяной водой. —Что? —Расслабься, идиот. Твой секрет при мне. — Глеб похлопал его по плечу, и Матвей вздрогнул от прикосновения. — Ладно, пора бежать. Меня ждут. Он уже повернулся, чтобы уйти, но на прощание обернулся. —Завтра, после физики, продолжим? Химию, я имею в виду. И с этими словами он вышел из-под козырька и растворился в завесе дождя, оставив Матвея одного в бетонном углу — с пересохшими губами, с головой, идущей кругом, и с вкусом свободы и табака на губах, который уже никогда не получится забыть.