Формула свободы

***

Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Резкий, настойчивый, полный праведного гнева. Матвей замер, сердце ушло в пятки. Глеб, лежавший рядом на диване и лениво перебирающий струны гитары, резко поднял голову. Его расслабленность испарилась в мгновение ока. — Не ждал гостей? — сдавленно прошипел Матвей. Глеб покачал головой, его лицо стало напряженным. Он поднялся с дивана и неслышно подошел к двери, заглянув в глазок. Его спина вытянулась в струну. — Твои, — обернулся он к Матвею. Всего одно слово, но в нем был весь ледяной ужас ситуации. Матвея бросило в жар, а потом в холод. Он метнулся по комнате, словно затравленный зверь, не зная, куда деться. Его рюкзак! Он схватил его и засунул под диван. Потом попытался пригладить волосы, поправить свитер. Он был уверен, что на нем написано все — и поцелуи, и предательство, и паника. — Открывай, Матвей! Мы знаем, что ты там! — это был голос отца. Твердый, как сталь, и не терпящий возражений. Глеб посмотрел на Матвея. В его глазах не было страха, только холодная ярость и какое-то странное решение. —Отойди от двери, — тихо сказал он Матвею. Тот послушно отшатнулся, прижимаясь к стене. Глеб глубоко вздохнул, повернул ключ и рывком открыл дверь. На пороге стояли его родители. Отец — в своем безупречном пальто, лицо искажено гневом. Мать — бледная, с плотно сжатыми губами, в глазах — ужас и разочарование. Они оба выглядели так, будто вошли не в квартиру, а в самое пекло. — Где Матвей? — отец, не удостоив Глеба взглядом, шагнул внутрь. Его взгляд пронзил Матвея, прижавшегося к стене. — Собирай вещи. Немедленно. — Мы волновались, Матвей, — голос матери дрожал. — Ты не отвечал... мы думали, случилось что-то... — ее взгляд скользнул по пустой, неухоженной квартире, по Глебу, и в нем читалось одно — «оказалось, случилось самое страшное». — Я... мы занимались, — попытался соврать Матвей, но голос был до смешного слабым. — Занимались? — отец фыркнул, его взгляд упал на гитару, валявшуюся на диване. — В такой-то обстановке? С этим... — он жестом, полным презрения, указал на Глеба, — ...бездельником? Глеб, до этого молчавший, скрестил руки на груди. —А вы всегда в гости так врываетесь? Или только когда за сыном-рабом приезжаете? Воздух сгустился до состояния взрывчатки. Отец Матвея медленно повернулся к Глебу, впервые глядя на него прямо. —Молодой человек, вы не представляете, с кем разговариваете. И какое влияние оказываете на моего сына. — Влияние? — Глеб рассмеялся, но смех был сухим и злым. — Я на него не влияю. Я просто с ним разговариваю. В отличие от вас, которые его только дрессируют. — Матвей, немедленно идешь с нами, — мать сделала шаг к нему, ее рука дрожала. — Это не обсуждается. Матвей стоял, как парализованный. Два мира столкнулись лоб в лоб здесь, в этой пустой квартире. Мир правил, долга и тотального контроля. И мир свободы, дерзости и... Глеба. — Я... — он попытался заставить себя работать. Но не получалось. — Он никуда с вами не пойдет, — тихо, но очень четко сказал Глеб. Он шагнул вперед, встав между Матвеем и его родителями. — Он не вещь. У него есть право выбора. — Какое право?! — взорвался отец. — Он наш сын! Он ребенок! И он будет делать то, что мы считаем правильным! Пока он под нашей крышей... — Может, он не хочет быть под вашей крышей? — перебил Глеб. Его глаза горели. — Может, ваша крыша его душит? Вы хоть раз спросили его, чего ОН хочет? Или он для вас просто проект «Идеальный Наследник»? Мать Матвея ахнула, отец побагровел. —Это наши семейные дела! И вы, молодой человек, в них не лезьте! Матвей, последний раз тебе говорю! Все ждали, что скажет он. Матвей смотрел на спину Глеба. На его затылок, на напряженные плечи. Этот парень, которого все считали мусором и бездельником, сейчас защищал его. В одиночку против двух взрослых, разгневанных людей. Защищал его право быть собой. И это перевесило. Матвей выпрямился. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но больше не дрожал. — Я не пойду с вами. В квартире повисла мертвая тишина. Даже Глеб обернулся, смотря на него с удивлением. — Что? — не поверил своим ушам отец. — Я сказал, я не пойду. Я остаюсь. Здесь. Мать издает сдавленный звук, будто ее ударили. —Матвей... что ты говоришь... это он тебя надоумил? Этот... этот... — Это я сам, — перебил он ее. Впервые в жизни. — Это мое решение. Я устал. Я устал бояться. Устал от вашего контроля. Устал быть тем, кем я не являюсь. Он посмотрел на своих родителей. На их шокированные, оскорбленные лица. И в этот момент он понял, что сжег все мосты. Обратной дороги не было. Уже никогда. — Хорошо, — отец говорил ледяными глыбами. Его лицо стало каменным. — Ты сделал свой выбор. Но знай, Матвей. Ты переходишь дорогу. Ты выбираешь жизнь... этого. — Он с ненавистью окинул взглядом квартиру и Глеба. — А за это придется платить. Одному. Позвонишь, когда одумаешься. Если одумаешься. Он развернулся и вышел в коридор. Мать постояла еще мгновение, ее глаза блестели от слез. Она что-то хотела сказать, но только покачала головой и, отвернувшись, последовала за мужем. Дверь захлопнулась. Грохот от ее захлопывания отозвался в пустой квартире и в душе Матвея оглушительным эхом. Он остался стоять посреди комнаты, дрожа всем телом. Он сделал это. Он ослушался. Он выбрал. И теперь он был один. Совсем один. Тихо, почти неслышно, скрипнул диван. Глеб встал и подошел к нему. Молча. Он не обнимал его, не говорил пустых слов утешения. Он просто стоял рядом. Присутствуя. Матвей закрыл глаза. Позади была сожженная земля. Впереди — пугающая, неизвестная свобода. И тишина. Оглушительная тишина после бури.