Когда сгущается тьма

Так пролетело несколько недель. Очередное утро началось в своём привычном, хаотичном ритме: оглушительный гул голосов, грохот тарелок, стаи сов, проносящиеся под потолком и сбивающие друг друга с пути. Гарри уже механически тянулся за тостом, когда рядом с его кружкой со звонким шлёпком приземлился свежий номер «Ежедневного пророка». Сова хрипло ухнула и взмыла вверх, оставив на столе несколько серых перьев. — Дай сюда, — Гермиона выхватила газету из-под носа у Рона, который уже собирался заглянуть в оживающие истории на последней странице. Она пробежала глазами первую полосу — и кровь отхлынула от её лица, оставив его матово-бледным. — Что там на этот раз? — пробурчал Рон, с набитым ртом. — Снова тролль в туалете? Гермиона молча, с каменным выражением лица, повернула газету к ним. На развороте жирным, уродливым шрифтом, кричащим о своей важности, красовался заголовок: «ДОЛОРЕС АМБРИДЖ НАЗНАЧЕНА ГЕНЕРАЛЬНЫМ ИНСПЕКТОРОМ ХОГВАРТСА» Под заголовком красовалась фотография: Амбридж, затянутая в очередное розовое одеяние, самодовольно подмигивала и кивала в объектив. — Генеральный инспектор? — переспросил Гарри, и неприятный, скользкий холодок пополз у него по спине. — Что это ещё за должность? — Точно, инспектор по занудству, — мрачно пошутил Рон, но шутка прозвучала неубедительно. — Тут написано, — голос Гермионы дрожал от сдерживаемого гнева, и газета хрустела в её белых пальцах, — что Министерство предоставляет ей «исключительные полномочия по инспектированию и контролю над всеми преподавателями Хогвартса». «Оценивать соответствие педагогических методов высоким стандартам, установленным лично министром Фаджем». Рон поперхнулся тыквенным соком. — То есть теперь эта… эта жаба может увольнять учителей? Просто потому что ей так захочется? — Не просто потому что ей так захочется, — мрачно поправила Гермиона, впиваясь взглядом в текст. — «Если сочтёт их методы недостаточно безопасными, несоответствующими учебной программе или наносящими ущерб репутации школы». Гарри перевёл взгляд на преподавательский стол. Амбридж сидела с изящной фарфоровой кружкой в руках, томно потягивая чай и делая вид, что совершенно не замечает сотен глаз, пригвождённых к ней. Но уголки её рта дёргались в едва сдерживаемой, торжествующей улыбке, выдавая, как она наслаждается каждой секундой этого всеобщего смятения. Гарри почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное сжимается у него в груди. Всё это было чудовищно неправильным, чужим, как сорняк, выросший посреди ухоженного сада. Дамблдор всегда был сердцем и душой Хогвартса — и только он один имел право вершить его судьбу. Так и должно было оставаться. Воздух в Большом зале стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Гарри кожей чувствовал напряжение, витавшее над длинными столами — смесь страха, недоверия и гнева. Он отчаянно пытался поймать взгляд седовласого директора, ища в нём опору, ответ, что-то. Но лицо Дамблдора оставалось невозмутимым, как высеченное из гранита. Он смотрел куда-то поверх голов учеников, в какую-то свою даль, и Гарри с леденящей душу ясностью осознал: старые правила больше не действуют. С этого момента все поменяется. С этим гнетущим чувством он отвернулся к своей тарелке. Еда, ещё недавно такая аппетитная, вдруг показалась ему безвкусной. Он лишь делал вид, что ест, перемещая вилку с места на место. Наконец, завтрак подошёл к концу. Ученики поднимались нехотя, с грохотом отодвигая скамьи, и нестройной, притихшей толпой потянулись к дверям. Гарри, Рон и Гермиона молча поплелись в общем потоке, у каждого за спиной будто висел невидимый груз. — Проходите, ребята, проходите, не задерживаемся, — голос профессора Стебль звучал нарочито бодро, пока она придерживала дверь локтем. — И не забывайте перчатки. Её слова прозвучали как эхо из другого, простого и понятного мира, который с каждой минутой ускользал всё дальше. Теплица встретила их влажным, густым теплом, которое обволакивало, как одеяло. Стёкла были запотевшими изнутри, по ним стекали толстые, ленивые капли. На деревянных лавках темнела влажная земля, от которой тянуло сырым, терпким и успокаивающим запахом. На протянутых под потолком верёвках аккуратными рядами сушились какие-то корешки, и они тихо постукивали друг о друга, словно перешёптываясь, когда дверь с лёгким скрипом закрылась. — Сегодня, дети, мы будем знакомиться со смеехвостиками, — чётко объявила Стебль, обводя класс внимательным взглядом. Несколько пуффендуйских девушек не сдержали лёгкого хихиканья, услышав название. — Да, может, это и звучит забавно, — тут же оборвала их профессор, — но позвольте напомнить: с любым магическим растением шутки плохи. Бдительность — прежде всего. Гарри опустил взгляд на глиняный горшок перед собой. В нём сидел приземистый кактус, будто слепленный из десятка зелёных, пухлых шариков, нанизанных один на другой. На некоторых из шариков распускались крошечные, нежные цветочки, похожие на звёздочки. — Смеехвостики, как видите, покрыты защитными иголками, — продолжала Стебль, расхаживая между столами. — Но ценность представляют именно эти хрупкие соцветия. Из них готовят отменный тонизирующий настой и весьма эффективную мазь от кожного зуда. Однако, — она сделала драматическую паузу, — сорвать их — задача не из лёгких. Если схватить цветок грубо, растение мгновенно вонзит в ваши пальцы микроскопические иглы, и извлечь их будет чертовски сложно! В тот же миг послышалось тихое, но отчаянное «ой!», и одна из пуффендуек, рыжеволосая девушка, схватилась за руку, с которой уже торчало несколько блестящих иголок. — Наглядный пример! — воскликнула Стебль без тени удивления. — Мисс Брукс, пройдемте к мадам Помфри. Остальные — будьте предельно внимательны! Секрет в том, чтобы легонько, кончиками пальцев, погладить растение. И только когда смеехвостик начнёт ритмично покачиваться от удовольствия, издавая нечто вроде тихого хихиканья, — можно срывать цветок. Я ненадолго отлучаюсь. Профессор удалилась, поддерживая пострадавшую студентку. Рука девушки была усеяна крошечными точками и выглядела воспалённой. — Ох… — пробормотал Рон, глядя вслед уходящей студентке. — Выглядит жутко. — Ой! — вскрикнула Гермиона, едва коснувшись своего кактуса. — Но как вообще можно его гладить, если он такой колючий? В оранжерее постепенно нарастал гул встревоженных голосов: — Оно царапается! — Мой, кажется, злится… он даже пыхтит! То и дело раздавались возгласы «ай» и «ой». Ханна Аббот, с сосредоточенным видом, водила пальцем по своему растению с таким усердием, что её рука была исцарапана в кровь. — Ханна, ты в порядке? — обеспокоенно спросила Сьюзен Боунс. — Ой… — девушка медленно, будто в тумане, одёрнула руку. — Всю ночь кошмары снились, совсем не выспалась. И голова раскалывается… Лишь у Невилла дела шли идеально. Его смеехвостик раскачивался из стороны в сторону, словно в трансе, и от него доносилось тихое, довольное попискивание. — Невилл, как ты это делаешь? — с завистью спросил Рон, потирая свою покрасневшую ладонь. Его собственный кактус замер, как изваяние. — Не знаю, честно, — смущённо пробормотал Невилл. — Просто глажу аккуратно. Главное — не давить. — Он с ними на одной волне, — пробормотал Симус. — Гипнотизирует их. Когда профессор Стебль вернулась, больше половины растений в классе оживлённо покачивались, наполняя теплицу тихим, стрекочущим гомоном. — Превосходно! — удовлетворённо хлопнула в ладоши Стебль. — На сегодня достаточно. Приберите за собой рабочие места, инструменты — на полки. И помните: нежность и терпение — ваши главные союзники в обращении с живой природой. Троица вышла из оранжереи, и после влажного, густого воздуха теплицы осенний ветер показался особенно колючим и холодным. Гарри сунул перчатки в карман и машинально потер ладони — стойкий запах влажной земли и зелени словно въелся в кожу. Пока они шли по сырой тропинке обратно к замку, Гарри оглянулся через плечо и случайно встретился взглядом с Ханной Аббот, которая брела позади их группы. Её обычно добродушные глаза были потухшими и неестественно тёмными, словно затянутыми дымкой. Девушка шла медленно, чуть пошатываясь, будто ноги ее не слушались. По спине Гарри пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. — Ты видел Ханну? — понизила голос до тревожного шёпота Гермиона, пока они поднимались по каменным ступеням к тяжёлым дубовым дверям. — Она выглядела... нездоровой. — Может, просто не выспалась, — пробормотал Гарри, но и сам не верил в это простое объяснение. Тревога, мелкая и навязчивая, как зубная боль, пульсировала где-то под рёбрами. Не успели они переступить порог и оказаться в просторном холле, как дорогу им преградила знакомая троица. Малфой с насмешливой небрежностью опирался о каменный косяк, а Крэбб и Гойл стояли позади, как два мрачных, не слишком умных изваяния. — Ну надо же, — протянул Малфой, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Знаменитый Гарри Поттер гладит кактусы. Что дальше? Рон инстинктивно занёс руку к палочке, но Малфой лишь лениво приподнял ладонь, останавливая его. — Спокойнее, Уизли. А то снова промахнёшься каким-нибудь жалким заклинанием и подпалишь себе единственные приличные штаны. — Отвали, Малфой, — прорычал Гарри, чувствуя, как знакомое раздражение закипает в груди. — А то что? — хмыкнул слизеринец и сделал один, плавный шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной. От него, как всегда, веяло чистотой и холодом, будто он только что вышел из мраморной, стерильной ванны, а не с урока. Гарри крепче сжал палочку в кармане, сам не зная — для защиты или чтобы не сорваться первым. Тот был немного выше и теперь смотрел на Гарри сверху вниз, и этот взгляд был не просто насмешливым — он был пристальным, выжидающим. — Ты всегда суёшься туда, куда не просят, Поттер, — произнёс он так тихо, что слова были предназначены только для Гарри. — Когда-нибудь это сыграет с тобой злую шутку. Гарри замер. Свет скользнул по серым глазам, и на миг в них стало видно что-то помимо насмешки. — Что ты вообще несёшь? — выпалил он, но голос прозвучал чуть сдавленно. — Просто предупреждение, — пожал плечами Малфой, но в его глазах не было ни капли дружелюбия. Его взгляд на секунду скользнул вниз, к испачканному землёй краю рукава Гарри. Губы изогнулись в откровенно презрительной гримасе — ведь сам он всегда появлялся безупречным, без единой пылинки на отутюженной мантии. После этого Малфой плавно обошёл их и пошёл дальше, а Крэбб и Гойл поплелись за ним следом. Гарри остался стоять, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мерзкий слизняк, — проворчал Рон, с ненавистью глядя им вслед. — Он когда-нибудь отстанет? — Что он тебе сказал? — взволнованно спросила Гермиона, хватая Гарри за локоть. — О каком предупреждении он говорил? Рон, не дав Гарри ответить, отмахнулся: — Да просто ведёт себя как засранец. Не ведись на его провокации. Но Гермиона выглядела напряжённой, её умный, аналитический мозг уже уловил несоответствие в тоне и поведении Малфоя. А Гарри всё ещё ощущал странное, тяжёлое эхо его слов, будто они были высечены где-то внутри него. Холодок на спине не проходил, сливаясь с холодом внутри. Он пытался убедить себя, что это была всего лишь очередная колкость, более замысловатая, чем обычно, но память упорно возвращала ему ту короткую, напряжённую паузу, пронзительный взгляд и это тихое, многозначительное «предупреждение». Будто за ним скрывалось нечто большее, чем хотел показать Малфой. Нечто большее, чем Гарри был готов понять и принять в этот момент. Стараясь отогнать навязчивые мысли, он тряхнул головой и, опустив взгляд, послушно поплёлся за своими друзьями в сторону Большого зала. Их встретил привычный шум, но сегодня в нём чувствовалась иная, тревожная нота. Свечи коптили, приборы звенели, но у самого входа, словно страж у ворот, стояла Амбридж — розовая, сияющая самодовольством. На стене рядом с ней уже красовались новые, нарочито аккуратные рамки с «Указами Генерального Инспектора». Рядом с ней, в полушаге позади, замер невысокий мужчина в сером жилете, с узкими, ссутуленными плечами. Он прижимал к груди кожаную папку и гусиное перо, стоя так, будто старался стать частью тени. Его лицо было скрыто, взгляд опущен, а движения — быстрые и бесшумные, как у ящерицы. — Пропуска на вечерние перемещения — у старост, — прозвучал сладкий голос Амбридж. — Жалобы и предложения — письменно. Невзрачный помощник тут же подал ей очередной лист, который она аккуратно вставила в рамку. Мужчина кивнул и сделал пометку, не поднимая глаз. — Даже в библиотеку только с пропуском?! — возмутилась когтевранка. — Это же нелепо! — раздался чей-то крик. — А может, так и надо, — пробормотал младший первокурсник, но его тут же зашикали. Дамблдор сидел на своём месте, глядя поверх очков, но хранил молчание, пока Амбридж вывешивала новые указы. Гарри заметил, как студенты бросают на директора короткие взгляды — все ждали, что он вмешается. Но Дамблдор лишь откинулся в кресле, и этот жест молчаливого согласия оказался тяжелее любых слов. Проклиная всё на свете, Гарри вместе с Роном и Гермионой направился к своему столу. Они молча расселись на привычные места, гриффиндорский красный и золотой вокруг казались сейчас тусклее обычного. Гарри машинально наложил себе еду, не замечая её вида и запаха. — Она с ума сошла, — мрачно сказал Рон, с силой втыкая вилку в картофелину. — Только назначили инспектором — и сразу указы. — Это только начало, — тихо заметила Гермиона, едва ковыряя еду на тарелке. — Она будет контролировать всё. — Даже походы в туалет, — проворчал Рон. — И на них, наверное, талоны появятся. Фред переглянулся с Джорджем, пристроившись напротив: — Пора открывать подполье. — Уже строим план, — подхватил Джордж, подмигивая Рону. — Она действует не одна, — тихо сказала Гермиона, глядя на преподавательский стол. — За ней стоит Министерство. Они хотят ограничить Дамблдора. — Ограничить? — фыркнул Рон. — Так он же директор! — Тем более, — нахмурилась Гермиона. — Фадж уверен, что Дамблдор метит на его место. Вот они и поставили сюда своего человека. Разговоры вокруг гудели, но для Гарри всё будто стихло. Он поднял взгляд на Дамблдора. Тот всё ещё сидел спокойно, не делая ни малейшей попытки вмешаться. Ни один мускул не дрогнул на лице директора, только пальцы едва заметно пошевелились на подлокотнике кресла. Гарри чувствовал, как внутри нарастает горечь: раньше Дамблдор всегда находил слова. Почему же теперь молчит? Он ел машинально, не замечая вкуса. В зале шумело, как всегда на ужине, но поверх обычного гомона чувствовалось напряжение. Амбридж сидела у входа — розовая, довольная, поправляла свой бантик. Рядом стоял её помощник, невзрачный, словно тень. Иногда он тихо склонялся и коротко записывал что-то в папку. Гермиона первой нарушила молчание за столом. — Нужно посмотреть, что именно она подписала, — сказала она, склонившись ближе. На секунду повисла тишина, лишь звон посуды доносился от других столов. — А если это что-то большее, чем обычные приказы? — тихо добавила она. — Мне не нравится, что ей дают такие полномочия. — Если ей удастся запретить Фреда и Джорджа, я съем свою палочку, — проворчал Рон. Фред и Джордж переглянулись и только заговорщицки усмехнулись. Гарри снова перевёл взгляд к входу. Невзрачный помощник скользил рядом, словно новая пара глаз и ушей: запиши, сверь, донеси. Гарри поймал себя на мысли, что ему даже не важно знать его имени — достаточно того, что у Амбридж теперь появилась собственная тень, способная пролезть в любой угол. Его взгляд невольно поднялся выше, к свежим рамкам на стене. Чернила ещё блестели в свете свечей, будто мокрые следы на камне. В углу расплылась клякса — неровная, небрежная точка. И вдруг Гарри почувствовал холодок: таких точек со временем станет слишком много, и из них сложится узор, в котором людям не останется места. Он резко отвернулся, будто отогнав дурное предчувствие, и уставился в свою нетронутую тарелку. Позднее вечером Большой зал уже опустел. Свечи догорали, отбрасывая трепещущие тени на стены, а в воздухе витал лёгкий запах воска и гари. Последние студенты шумной толпой расходились по коридорам. Гарри плелся вместе с Роном и Гермионой к башне Гриффиндора, но мысли его всё возвращались к зловещим рамкам на стене. И именно в этот момент, на повороте к винтовой лестнице, его взгляд зацепился за знакомую фигуру. Ханна Аббот стояла в нише высокого стрельчатого окна, почти скрытая вечерним сумраком. Она держала раскрытую книгу, но страницы, казалось, даже не переворачивались, а её пальцы бессильно лежали на корешке. Лунный свет падал ей на лицо, и это зрелище заставило Гарри замедлить шаг: её обычно добрые глаза были пустыми и бездонными, словно выцветшими от какой-то незримой муки. Гарри снова почувствовал странное напряжение и холодок под кожей. На миг ему померещилось, что на полях книги мелькнула чёрная спираль — та самая. Он моргнул, и рисунка словно и не было. Было ли это игрой воображения, или там действительно что-то таилось? Через минуту он уже протискивался в портретный проём за Гермионой: в гостиной Гриффиндора было по-вечернему тепло и оживлённо. Кто-то горячо спорил у камина, кто-то с возмущением искал в кресле своё перо. Рон с облегчением плюхнулся на ближайший диван и вытянул ноги. — Если Амбридж повесит ещё одну рамку, я официально объявлю себя исключением из правил, — проворчал он, потирая затекшую шею. — Без глупостей, Рон, — устало сказала Гермиона, аккуратно раскладывая тетради на низком столике. — Нам нужен точный текст указа. Завтра я обязательно спрошу у старосты. Мимо них, бормоча что-то под нос, прошёл Симус с перевязанным пальцем. — Смеехвостик не оценил моего порыва, — буркнул он и скрылся на лестнице, ведущей в спальни. Невилл, сидевший в кресле поодаль и слышавший это, тихо пробормотал: — А у меня сегодня всё получилось само собой… Странно даже. Рон проводил Симуса выразительным взглядом. — Вот и весь наш «учебный дух», — вздохнул он. — Рамки, иголки, наказания. Камин с треском выбросил сноп искр, а перо Гермионы заскребло по пергаменту. — С Ханной что-то не так, — тихо, но очень чётко сказал Гарри, глядя в огонь. — Вы видели её глаза? Совершенно пустые. Как после долгой и изматывающей болезни. Гермиона на мгновение задумалась, прокручивая в пальцах своё перо. — Да, — наконец кивнула она. — И бледность… неестественная. — Может, у неё тоже дополнительное задание от Снейпа? — попытался пошутить Рон, но шутка прозвучала неуверенно. Гермиона лишь метнула в его сторону строгий взгляд. — Рон, это может быть серьёзно. Нам нельзя это игнорировать. Шум в гостиной будто отодвинулся, став глухим фоном. Гарри развязал свою сумку, но буквы в учебнике расплывались, отказываясь складываться в осмысленные строки. Он с досадой щёлкнул пером, а затем с силой захлопнул толстый том. Сил на занятия сегодня не оставалось. Позже, уже лёжа в постели под пологом и глядя во тьму, он из последних сил пытался вновь вызвать в памяти очертания того символа. Недавно ещё такой чёткий, почти живой и пульсирующий, теперь он будто истлел и растворился в памяти, ускользая, как дым. Сколько бы Гарри ни вглядывался во внутреннюю пустоту, ничего, кроме смутного чувства тревоги, не возникало. Оно никуда не исчезало — тягучее, тяжёлое, оно сжимало его грудь тугой пружиной до тех пор, пока измождённое сознание наконец не провалилось в беспокойный, прерывистый сон.