Когда сгущается тьма

Несколько дней в больничном крыле слились в одно: белые простыни, тусклый свет из окон, тихие шаги мадам Помфри. Гарри лежал, наблюдая, как у его кровати и у постели Монтегю сменяются посетители. Шевелиться по-прежнему было больно, но с каждым днём боль отступала, оставляя лишь тягучее однообразие. Свет за окном был бесцветным, он струился по полу, подсвечивая медленно кружащиеся пылинки. Внезапно дверь распахнулась, и в крыло ворвалась группа студентов, нарушив больничную тишину громкими голосами. Гарри инстинктивно приподнялся на локте, ожидая увидеть рыжую шевелюру Рона и пушистые волосы Гермионы. Улыбка уже начала появляться на его лице, но застыла, не успев оформиться. В сером свете, словно отполированное серебро, сверкнули белые волосы. Гарри замер. Вместе с ним замерло и сердце, будто пропустив удар, а потом застучав с новой, гулкой силой. Группа слизеринцев в зелёно-серых шарфах оживлённо двигалась к койке Монтегю. Малфой шёл в центре, непринуждённо улыбаясь и о чём-то рассказывая. Но его фраза внезапно оборвалась на полуслове, когда его взгляд скользнул вдоль палаты и намертво сошёлся с взглядом Гарри. Весёлые искорки в его глазах погасли, сменившись непривычной, почти тяжёлой сосредоточенностью. Он смотрел на Гарри так пристально, словно пытался разглядеть что-то важное. Взгляд его стал отчего-то нелёгким, будто ему яростно не нравилось то, что он видит: эта бледность, эта усталость, эта жалкая тень боли. Словно сама слабость Гарри действовала ему на нервы, вызывая глухое, почти физическое раздражение. Гарри не мог отвести глаз, будто тяжёлые цепи сковали его тело, сделав неподвижным и тяжёлым. Секунды растягивались в бесконечность. Первым очнулся Малфой. Он резко, почти яростно отвернулся, словно не в силах больше видеть Гарри таким, не героем, а просто измученным парнем. Казалось, что он с усилием стряхнул с себя невидимые оковы и разорвал этот тягостный зрительный контакт. А Гарри ещё долго сидел, прислушиваясь к оглушительному стуку собственного сердца, которое никак не могло успокоиться. — Гарри Поттер! Гарри отвлёкся от своих мыслей, услышав звонкий голос мадам Помфри. Женщина стремительно подлетела к его койке и, недолго церемонясь, принялась ощупывать его рёбра. Он невольно скривился от неприятных ощущений. — Уже намного лучше! — бодро заключила она. — Но вас же здорово потрепало! Сколько раз я твердила, что этот квиддич — занятие до безобразия опасное... Впрочем, сегодня я уже могу вас выписать. — Она строго посмотрела на него поверх очков. — Но чтобы никаких нарушений! Соблюдайте режим, не перегружайтесь, и ни в коем случае — слышите? — ни в коем случае не летать! Пока она на все лады повторяла свои предостережения об экстремальных видах спорта и безрассудстве молодёжи, Гарри уже почти не слушал. Он с некоторым трудом поднялся с кровати, с наслаждением разминая затекшие за дни лежания мышцы, и накинул мантию. Наконец-то он выберется из этого царства белых простыней, лекарственных запахов и вымученного покоя. Позвоночник недовольно хрустнул, когда он слишком резко потянулся, напоминая, что до полного восстановления ещё далеко. — Спасибо, мадам Помфри! — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу. — И помните — НИКАКОГО КВИДДИЧА! — донёсся до него её настойчивый голос, когда его рука уже лежала на дверной ручке. Перед самым выходом Гарри на мгновение задержался и снова обернулся к койке Монтегю. Тот выглядел куда лучше, даже перебрасывался словами с однокурсниками, но при каждом неловком движении его лицо всё еще искажала гримаса боли. В груди Гарри шевельнулся холодный призрак сочувствия. И в этот миг Малфой снова поднял на него взгляд. Острый, оценивающий. Он скользнул глазами по Гарри с ног до головы, будто фиксируя сам факт его выписки. Весь этот безмолвный осмотр занял не больше секунды. Затем взгляд потух, отхлынул, и Гарри снова стал для него пустым местом, невидимым и незначительным. Гарри глянул на часы. Если пойти сейчас, он ещё успеет на обед. Рывком распахнув дверь, он быстрым шагом вышел из больничного крыла и зашагал по коридору в сторону Большого зала. Большой зал встретил Гарри привычным гулом голосов и звоном посуды. Едва он приблизился к Гриффиндорскому столу, как его буквально накрыла волна радостных возгласов. — Гарри! Ты в порядке! Со всех сторон тянулись руки, хлопали по плечу. Рон и Гермиона первыми бросились к нему, обняв так крепко, будто он вернулся из долгого и опасного путешествия. К ним тут же присоединились Фред, Джордж, Анджелина, Джинни — все столпились вокруг, улыбаясь и наперебой расспрашивая. Гарри не мог сдержать улыбки, отвечая на их приветствия. Наконец он сел за стол и с аппетитом принялся накладывать себе еду, с наслаждением вдыхая знакомые запахи жареного мяса и тыквенного пирога. Всеобщий гомон внезапно стих, сменившись настороженной тишиной. Гарри, следуя за взглядами других студентов, обернулся. К преподавательскому столу, тяжело переставляя ноги, ковылял Хагрид. Его тёмный плащ был в нескольких местах порван, а на лице и руках виднелись свежие ссадины и синяки. Он заметно прихрамывал, и каждое движение давалось ему с усилием. Подойдя к Дамблдору, Хагрид склонился и что-то тихо проговорил. Директор выслушал, не проронив ни слова, и в ответ лишь коротко кивнул. Затем он поднялся, и они оба направились к выходу из Зала, даже не взглянув на студентов. Рон и Гермиона мгновенно переглянулись. Ни слова не сказав, они в унисон отодвинули тарелки и поднялись из-за стола. Гарри лишь на секунду с тоской оглянулся на свою тарелку, где дымилась сочный кусок индейки, и бросился догонять друзей. Друзья выждали, пока фигуры Хагрида и Дамблдора не скроются за поворотом, и лишь тогда, переглянувшись, ринулись вслед. Коридоры Хогвартса в этот вечер казались особенно мрачными: каменные стены терялись в глубоких тенях, а воздух был неподвижен и тяжёл, словно застывший дым. Они двигались почти бесшумно, замедляясь на каждом углу, пока не настигли свою цель. Хагрид и Дамблдор остановились у высокого арочного окна. Серый свет, пронизывая стекло, упал на профиль директора, и Гарри на мгновение показалось, что он видит его впервые: резкие, усталые черты, прорезанные глубокими морщинами, но несущие на себе печать незыблемого, почти гордого спокойствия. Доносились неясные обрывки фраз, но с такого расстояния разобрать слова было невозможно. Подобраться ближе — значило выдать себя. Гермиона, прижавшись к холодной стене, сжала палочку. Её брови сдвинулись в сосредоточенном усилии. — Аурис акута, — едва слышно выдохнула она. Внезапно звуки обрушились на них с пугающей чёткостью: скрип векового дуба за окном, гудение ветра в трубах, отрывистые удары веток по стеклу. И сквозь этот шум — сдавленный шёпот Хагрида: — Я нашёл её, профессор. Ту самую деревню... из книг. Только... она не совсем заброшенная. — Продолжай, Рубеус. — Там есть старейшина... Почти слепой, но память у него — как у дракона. Он узнал символ. Сказал, что это... Камень Покоя? — Камень Покоя?.. — Да... Его высекали на пороге... чтобы усмирять диких зверей. Усыплять их ярость. А сейчас... Неужели его можно использовать на... Дамблдор лишь медленно кивнул. — Сопире Бестиам, — произнёс он вполголоса, будто пробуя звучание древнего языка. — Так позже назвали его волшебники, когда попытались описать великанскую магию словами своего мира. — Значит, вы знали? — Хагрид нахмурился. — Лишь упоминания, — мягко ответил Дамблдор. — Магия усмирения, старая как сама ярость. О ней почти ничего не сохранилось. Очень немногие знали, как обращаться с подобной силой. И, как всё древнее, она опасна тем, кто считает, что может ею владеть. — Значит, тот, кого нельзя называть... Внезапно Дамблдор резко обернулся к коридору. Его взгляд, острый и пронзительный, впился в тусклый свет, будто пытался пронзить саму тьму, в которой стояли трое. — Не здесь, — отрезал он, поднимая руку в предупреждающем жесте. И, не дав Хагриду вымолвить ни слова, они поспешно зашагали прочь, и их шаги быстро затихли в направлении лестничного пролёта. Гермиона обеспокоенно посмотрела на друзей. — Древняя магия великанов, — прошептала она, — но изменённая... извращённая. Кто мог дойти до такого? Гарри сжал кулаки. — Снейп! — горячо выдохнул он. — Это в его духе! И мы видели, что он брал книгу... — Мы не знаем, зачем он её брал, Гарри, — осторожно возразила Гермиона. — А может, это Малфой? — встрепенулся Рон. — Ты же сам говорил, что он ведёт себя подозрительно. Внутри у Гарри что-то неприятно кольнуло. Малфой? Почему-то прежняя уверенность мгновенно улетучилась, сменившись сомнением, которое он не мог объяснить. Это было не его почерком. Разве станет тот, кто в больничном крыле смотрел на него с таким... раздражённым беспокойством, как на раненое животное, рисовать угрожающие символы? Нет, здесь чувствовалась чужая, более старая и куда более опасная рука. — Нет... Не думаю, — пробормотал он, болезненно хмурясь. — Это что-то грязнее. — Но почему? — не унимался Рон. — Он в отряде Амбридж, у него полно времени разрисовывать стены... — Я говорю, это Снейп! — отрезал Гарри резче, чем хотел. Гермиона внимательно посмотрела на него. — Тогда проверим обоих, — осторожно заключила она. — Сегодня же ночью проберёмся в кабинет Снейпа и всё выясним, — решительно заявил Гарри. Рон тяжело сглотнул. — Если нас поймают, нас выставят из Хогвартса... — Он неуверенно посмотрел на друзей. — Но, кажется, выбора у нас нет. — А что с Малфоем будем делать? — спросил Рон, беспомощно разводя руками. Гермиона открыла рот, собираясь предложить осторожный план слежки, но Гарри резко перебил её. — Я разберусь с Малфоем. Сам. В голосе его прозвучала такая неожиданная сталь, что Рон и Гермиона замолчали и уставились на него. — Как это «сам»? — нахмурилась Гермиона. — Гарри, это же Малфой! Он либо начнёт злорадствовать, либо сразу побежит жаловаться Амбридж! — Именно потому что это Малфой, — Гарри пристально смотрел куда-то в стену, сжав кулаки. — Он... не станет жаловаться. Не в этот раз. В его тоне было что-то новое, какая-то опасная уверенность, от которой у Гермионы похолодело внутри. Повисла неловкая тишина. Гермиона первая рискнула её нарушить: — Хорошо, Гарри. Но если что — мы готовы тебе помочь. Гарри лишь молча и напряжённо кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Но первым — Снейп, — повторил Гарри, и в его голосе прозвучала не просто решимость, а что-то тяжёлое и неотвратимое, будто он произносил приговор. Он больше не смотрел на друзей. Его взгляд был устремлён куда-то вглубь коридора, в туманную даль, где его ждали тёмные подземелья и ненавистный профессор. Он сделал шаг вперёд, и его силуэт в полумраке казался вдруг чужим и отстранённым. Рон и Гермиона переглянулись. В этом молчаливом взгляде было всё: тревога, недоумение и смутная догадка, что Гарри уже ушёл от них в какую-то свою, отдельную битву, куда им пути нет. — Ладно, — наконец сдавленно выдохнул Рон, ломая тягостное молчание. — Ладно... Значит, так. Снейп. Гарри лишь молча кивнул, не оборачиваясь, и зашагал прочь. Он не оглянулся, но через несколько шагов услышал за спиной знакомое шарканье Рона и твёрдые, быстрые шаги Гермионы. Ни слова не сказав, они шли рядом, и этого было достаточно. Следующий урок зельеварения прошёл в гнетущей, неестественной тишине. Воздух в подземелье был густым, будто напитанным влажным железом и столетиями выдержанной злобы. Гарри, всё ещё чувствуя слабость в мышцах, старательно следовал инструкциям на доске — семь капель настойки пламецвета, по часовой стрелке, потом три — против. Но в какой-то момент жидкость в его котле словно вздогнула изнутри. Это был не пузырь и не химическая реакция — скорее, содрогание самой материи, отклик на что-то чужеродное. На боку медного котла, там, где секунду назад была лишь потёртая поверхность, проступил угольно-чёрный символ. Ломаные линии казались выжженными и они пульсировали в такт сердцу Гарри, притягивая и гипнотизируя. Мир на секунду растворился. Шум, треск углей, блеск стеклянных колб — всё отступило, стало далёким и неважным. Осталось только его собственное дыхание и тихий, вкрадчивый шёпот, звучавший прямо в сознании: «Отпусти… Убегай… Оставь...» Гарри резко дёрнул головой, отбрасывая наваждение. Перед глазами плыло. И тут он осознал, что Снейп стоит рядом — слишком близко, нарушая все привычные границы. Его бледная рука в порыве, мгновенном и почти невольном, легла на край котла Гарри, перекрывая обзор. — Довольно, — голос профессора прозвучал непривычно низко и хрипло. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к котлу, в котором уже не было и намёка на странный символ. — Урок окончен. Все — вон. Никто не спорил. Даже слизеринцы, обычно обожавшие зрелище провалов гриффиндорцев, в гробовой тишине бросились собирать вещи. Гарри сидел неподвижно, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Снейп не отчитал его, не снял баллов. Он прекратил урок. Внутри Гарри закипело привычное, ядовитое подозрение: «Он что-то скрывает. Он знает, почему это произошло. Может, он и наложил эту дрянь?». Но почему тогда в памяти всплывало не его обычное, пренебрежительное выражение лица, а искажённое — нет, не беспокойство, это слишком сильное слово — напряжённое внимание? И почему его рука легла на котёл с такой резкостью, будто он хотел это прервать? Словно перекрывая клапан, из которого вот-вот хлынет яд. И в этом внезапном, почти паническом решении было куда больше странного, непонятного смысла, чем в любой из его отточенных тирад. Или, может быть, это всё еще слишком рано? Слишком рано для его плана? Мысли путались, возвращаясь к искажённому лицу Снейпа. Усталость, копившаяся с дней в больнице, накатила разом, сделав веки свинцовыми. Он почти не помнил, как добрался до кровати в Гриффиндорской башне. А потом сознание его отпустило, и он провалился в сон. *** Гарри шёл по снежной тропе, не оборачиваясь. За спиной слышалось хруст снега от шагов Рона и приглушённый шёпот Гермионы. — Ты точно справишься один? — наконец не выдержала она. — Это же Малфой! — добавил Рон с другой стороны. — Это безумие! «Сложно. Безумие». Слова отскакивали от сознания, как град о стёкла. Кто, если не он? Разве они не понимают? Прилив раздражения подступил к горлу едким комом. Гарри резко остановился и обернулся, на виске пульсировала вена. — Хватит! — его голос прозвучал резко, словно удар хлыста. — Тогда разберитесь со всем сами! — Но мы не можем, Гарри... — в голосе Гермионы слышались и страх, и мольба. — Ты же герой. — Ты ведь тот, кто выжил, — тихо, но настойчиво добавил Рон. — Ты сильнее нас. — Ты должен нас спасти, — уже почти беззвучно прошептала Гермиона, и в её словах прозвучала не просьба, а приговор. Они смотрели на него — не как на друга, а как на символ, на последнюю надежду. И в этот миг Гарри почувствовал себя совершенно одиноким. Он устало развернулся и побрёл прочь, собирая волю в кулак. Ноги всё глубже утопали в снегу, оставляя за собой темные провалы. Голоса друзей за спиной таяли вместе с их силуэтами, пока не смолкли окончательно. Гарри обернулся в последний раз. В разрывах тумана мелькнули две маленькие фигурки, будто уносимые ветром. Потом и они исчезли. Он остался один. Ноги наливались свинцом, и каждый новый шаг давался с нечеловеческим трудом. Внезапно он почувствовал, как на его плечо легла ледяная ладонь. И вместо того чтобы отшатнуться, Гарри инстинктивно наклонился к прикосновению, прижимаясь щекой к прохладной шёлковой коже. В этом холоде была странная надежда — как будто только эта ледяная уверенность могла его спасти. Потом он поднял голову и посмотрел. Перед ним стоял Драко Малфой. Серебристые волосы падали на лоб, а глаза, словно ледяные осколки, смотрели прямо в душу. Бледный слизеринец в зелёной шерстяной мантии, отороченной мехом, казался порождением этой снежной пустыни. Молча он переместил руку с плеча на щёку Гарри. Кожу пронзило миллионом холодных искорок, и щека тут же онемела. Сердце забилось бешено, а во рту пересохло. — Я знаю, что ты чувствуешь, Гарри, — прошептал Малфой. И от этого «Гарри», сорвавшегося с его уст, у Гарри загудела голова, и он невольно сглотнул. Гарри смахнул снежинки с ресниц и замер: на пальцах остались чёрные разводы. Он поднял глаза к небу. Крупные хлопья чёрного снега, словно пепел, медленно кружились в воздухе, падая на землю и лишая её девственной чистоты. Зрелище было столь прекрасным и столь неправильным, что у Гарри свело живот и перехватило дыхание. И эти пляшущие чёрные хлопья опускались на серебристо-белые волосы Малфоя, сверкая в них чем-то чужеродным, пугающим, неотвратимым. Что-то острое и запретное, что сжимало его легкие ещё в том коридоре, теперь возвращалось стократно усиленным. Мир заплясал перед глазами, расплылся и погрузился в полную тьму. Гарри резко открыл глаза. Снова мокрая от пота постель. Он судорожно вдохнул, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Что это было? Не просто кошмар. Это было иначе. Холод ладони Малфоя казался таким настоящим, а тот шёпот... Гарри непроизвольно поднял руку к своей щеке. Кожа горела, словно и впрямь тронутая льдом. Его сердце отказывалось успокаиваться, выбивая ту же дикую, паническую дробь. Это прорывалась в сны тёмная магия, терзавшая школу? Или в нём самом что-то ломалось?