Когда сгущается тьма

Зимнее солнце, бледное и бессильное, едва цеплялось за высокие башни Хогвартса. Прошло три дня с той ночи в кабинете Снейпа, но напряжение не спадало — оно затаилось, как зверь в спячке, густым осадком на дне каждого дня. Гарри, Рон и Гермиона перемещались по замку, словно по минному полю, прислушиваясь к каждому шороху. Уроки тянулись мучительно медленно. На Зельеварении Снейп вёл себя с ледяной, отстранённой корректностью, ни словом не напоминая о том, как Гарри застыл в ступоре, уставившись на своё зелье. Это молчание было страшнее любой его насмешки. А вдруг он всё знал? Эта мысль молотом стучала в висках у Гарри, пока он механически толок в ступе корень мандрагоры. Что, если Снейп знает, что они были в его кабинете? Читали его записи? Они уходили в такой спешке, что даже не проверили, не осталось ли следов. А Снейп — педантичный, дотошный Снейп — наверняка заметил бы малейшую пылинку не на месте. И если он знает... Каковы будут последствия? Они трогали его дневник, его личные записи, вторглись в его пространство. С его-то злопамятностью он никогда этого не простит. Напряжение висело в воздухе, густое, словно пар над котлом. Вечер застал троицу в их любимом уголке гостиной Гриффиндора. Рон азартно сражался с Фредом в волшебные шахматы, чьи фигуры взашей вышвыривали друг друга с доски под его громкие подбадривания. Гермиона, устроившись в глубоком кресле с книгой «Неисчерпаемые свойства лунного камня», на самом деле не читала, а задумчиво наблюдала за танцем языков пламени в камине. Гарри сидел на подоконнике, прислонившись лбом к холодному стеклу. За окном медленно падал снег, укутывая замок в мертвенно-белое безмолвие. Он чувствовал себя как в стеклянной ловушке — снаружи тихая, прекрасная зима, а внутри всё сжималось в тугой, тревожный комок. Внезапно его размышления прервали тихие шаги. Гарри оторвался от окна и увидел Джинни и Невилла, которые неуверенно приближались к нему. — Гарри, можно тебя на секунду? — тихо начала Джинни. — Мы просто хотели сказать спасибо, — добавил Невилл, краснея. — За... знаешь, за занятия. Гарри с удивлением смотрел на них. Джинни, обычно такая уверенная, сейчас переминалась с ноги на ногу, а Невилл смотрел на пол. — Я впервые почувствовал, что у меня действительно что-то получается, — проговорил Невилл, всё ещё избегая прямого взгляда. — Вчера я смог отразить заклинание, которое раньше даже не пытался произносить. Спасибо. — Да, — поддержала Джинни, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Ты... ты не просто показываешь заклинания. Ты веришь, что мы сможем. И это... это многое меняет. Гарри не сразу нашёл, что сказать. Потом тихо выдохнул: — Спасибо. Они постояли ещё мгновение в неловком молчании, а затем так же тихо удалились. Гарри снова остался один на подоконнике, но внутри что-то перевернулось. Тот самый «тугой, тревожный комок» будто немного ослаб, уступив место чему-то тёплому и незнакомому. Это была гордость? Или просто понимание, что его усилия не напрасны? Внезапно Гермиона нарушила тишину, и её голос прозвучал особенно чётко в вечернем спокойствии: — Я всё думаю о том, что мы прочитали у Снейпа... — Она отложила книгу и посмотрела на Гарри. — «Ослабление самой воли». И о Пророчестве. Рон отвлёкся от шахмат, а Фред, почуяв серьёзность тона, сделал ход и отошел к другому столу. — В Пророчестве сказано: «и никто не сможет жить, пока жив другой», — продолжила Гермиона. — Все всегда воспринимали это буквально. Как дуэль. Один должен умереть. — А разве не так? — хмуро пробурчал Рон. — А если нет? — её голос стал ещё тише. — «Жить» — не всегда значит дышать. Что если... что если Волан-де-Морт ищет способ обойти Пророчество? Не убить тебя, Гарри, а... сделать так, чтобы «Гарри Поттер» перестал существовать. Оставить только тело. Пустую оболочку. В гостиной на мгновение стало совсем тихо. — Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Рон, бледнея, — что он может попробовать... стереть его? Не с лица земли, а изнутри? — «Стирание границ между жизнью и существованием», — прошептал Гарри, вспоминая записи Снейпа. Ему стало физически дурно. Смерть была страшна, но понятна. Идея же того, что он может остаться в сознании, запертым в собственном теле, лишённым воли бороться, быть вынужденным наблюдать, как его друзья гибнут, а он не может даже пошевелиться... Это было на порядок ужаснее. Хуже смерти. — Это идеальное оружие для него, — голос Гермионы дрогнул. — Он докажет всему миру, что смог победить «Мальчика-Который-Выжил», не нарушив буквы Пророчества. Он сломает тебя, и все будут это видеть. Рон сглотнул и беспомощно посмотрел на Гарри. — Но... как? С помощью этих символов? — Думаю, да, — кивнула Гермиона. — Это не атака на тело. Это атака на разум. На самое ядро личности. И Снейп, похоже, это понимает. Возможно, именно поэтому он так... напряжён. Повисла тяжелая пауза, а огонь в камине догорал, превращаясь в горстку раскалённых углей. — Значит, я должен бояться не смерти, — наконец произнёс Гарри, глядя в тёмное окно, в котором отражалось его бледное лицо, — а того, что перестану быть собой. — Мы не позволим этому случиться, Гарри, — твёрдо сказала Гермиона, но в её глазах читалась та же тревога, что клокотала у него в груди. — Мы найдём способ. *** Ужин в Большом зале прошёл так же неестественно тихо. Гарри ковырял вилкой пирог, наблюдая, как Амбридж, разодетая в розовое, важно прохаживается между столами, а её вытаращенные глаза выискивают малейшее нарушение. Её дружина, состоящая в основном из слизеринцев, сновала по залу, но сегодня даже это зрелище не могло надолго отвлечь Гарри. Его мысли возвращались к Хагриду. С того вечера, когда они подслушали его разговор с Дамблдором, лесничий снова словно сквозь землю провалился. Гарри представлял его бродящим по заснеженным холмам в поисках следов древней магии, и ему становилось не по себе. Хагрид был безрассудно храбр, но эта новая, изощрённая угроза была не чудовищем, которого можно усмирить или приручить. Она была невидимой, ползучей, и от этого — в тысячу раз опаснее. Закончив с ужином, Гарри встал, поморщившись от боли. Боль в коленях, оставшаяся после того отчаянного прыжка из кабинета Снейпа, стала его постоянным спутником. Она была тихим, едва заметным для других напоминанием о том, как близко они были к провалу. И, казалось, Малфой был единственным, кто это замечал. Встречаясь с ним взглядом в коридорах, Гарри ловил на себе не насмешливый, а аналитический взгляд, который на секунду задерживался на его походке, будто Малфой считывал его боль, как открытую книгу. И в этом молчаливом наблюдении была странная, необъяснимая интимность, смущавшая Гарри куда больше любой публичной насмешки. На выходе из Зала он почти столкнулся с Чжоу Чанг. — Ой, прости! — она отшатнулась, и её тёмные глаза на мгновение широко распахнулись. — Это я... Я не смотрел куда шёл, — пробормотал Гарри, смущаясь. Неловкая пауза повисла между ними. Чжоу больше не смотрела на него с тем обожанием, что раньше, но и враждебности в её взгляде не было — лишь лёгкая усталость и, возможно, сожаление. — Я рада, что ты поправляешься, — наконец тихо сказала она и, кивнув, прошла мимо, оставив Гарри с тяжёлым, необъяснимым чувством вины и смутного облегчения. Поднимаясь в гостиную, Гарри ловил на себе взгляды портретов. Спящие фигуры казались безмятежными, но ему чудился притворный покой. Хогвартс затаил дыхание. Уже лёжа в постели, он прислушивался к храпу Невилла. Он боялся заснуть. Боялся, что откроет глаза уже не собой, а пустой оболочкой. Его рука сжала галеон Отряда Дамблдора — крошечный символ сопротивления. Но сегодня он чувствовал лишь его холод. «Что если они правы?» — пронеслось в голове. Что если всё это время он готовился к неправильной битве? Гарри закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло отражение лица в тёмном окне — бледное, искажённое тревогой, но всё ещё его собственное. Снаружи завывал ветер, и сквозь дрему Гарри почудилось, что это не ветер, а чей-то тихий, насмешливый шёпот. Шёпот, который знал его самый главный страх. И который обещал его осуществить.