Когда сгущается тьма

Гарри едва успел выдохнуть: «Протего!» Алая вспышка, вырвавшаяся из палочки Хоулта, ударила в серебристый щит с такой силой, что тот затрещал, рассыпая искры. С началом схватки с Хоулта будто слетела личина неуравновешенного подхалима, и Гарри с неприятным холодком в животе узнал того самого, сухого и методичного помощника Амбридж. К счастью, часы, проведенные в Отряде Дамблдора, не прошли даром — тело помнило движения, а разум оставался собранным. «Конфриго!» — рыкнул Хоулт, и его низкий голос наполнил комнату гулкой мощью. Воздух перед Гарри вспыхнул и вздыбился. Щит затрещал, но уже не звонко, а глухо и тяжко, будто под ним ломали кости. Гарри почувствовал, как от жара перехватывает дыхание, а защитное поле вот-вот рухнет. — Протего Максима! — выкрикнул он, и воздух вокруг сгустился, став плотным, как готовое лопнуть стекло. Используя драгоценную секунду передышки, Гарри не стал бить в лоб. Вместо этого он резко взметнул палочку вверх: — Обскуро! Ослепляющая сфера вырвалась из кончика его палочки и, описав дугу, врезалась в лицо Хоулта. Раздался оглушительный треск, и мужчина глухо выругался, на мгновение потеряв ориентацию. Этого было достаточно. Гарри рванулся к выходу, направляя палочку на дверь: — Алохомора! Дверь затрещала, задрожала, но не поддалась. Замок лишь злобно сверкнул и снова замкнулся. — Финито инкантатем! — прогремел за его спиной голос Хоулта. Тот уже снова видел, вытирая рукавом слезящиеся глаза, и криво ухмылялся. — Глупый мальчишка! Ты думал, что дверь, запечатанную мной, можно открыть школьным заклятием? Не дожидаясь следующей атаки, Гарри резко обернулся и швырнул ответное заклятье: — Ступефай! Хоулт изящно уклонился, его мантия взметнулась, словно крыло. Движение было таким же легким и неуловимым, как у фехтовальщика. — Ваш Отряд Дамблдора жалок, Поттер. Жалкие, наивные попытки играть в войнушку. — Это вы угрожали Мариетте? — выкрикнул Гарри, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — Вынудили ее донести? Драйс засмеялся, и этот звук был похож на скрежет железа по стеклу. — Угрозы — такой примитивный инструмент. Я просто показал ей, какая участь ждет всех, кто встает на пути у силы. Его палочка взметнулась, и он, не сдерживаясь больше, обрушил на Гарри всю свою ярость: — Депульсо! Удар был чудовищной силы. Гарри едва успел вскрикнуть: «Протего Максима!» Щит взвыл под напором, покрываясь паутиной трещин. Он истончался на глазах, прогибался, и, наконец, с жалобным писком разлетелся на осколки зачарованной энергии. Остаточная волна магии, словно бритвой, полоснула Гарри по щеке, оставляя горящую полосу пореза. Гарри отшатнулся, почувствовав вкус крови на губах. Силы были слишком неравны. Одержать верх грубой силой было невозможно. Нужно было думать. Хоулт, видя его замешательство, с торжеством поднял палочку. Его глаза сузились, а губы растянулись в предвкушающей улыбке. Он медленно, с наслаждением, начал произносить слова, от которых стыла кровь: — Авада... Зеленый свет уже начал собираться на кончике его палочки. Время замедлилось. Мысль о запретном заклинании парализовала бы любого, но у Гарри не было ни секунды на ужас. Вместо того чтобы пытаться ставить еще один хлипкий щит, он действовал на опережение. Он не стал кричать заклинание. Вместо этого он резко взметнул палочку, целясь не в Хоулта, а в массивную люстру, висевшую прямо над его головой. — Диффиндо! — прошептал он. Лезвие невидимой силы рассекло цепь. С оглушительным лязгом люстра рухнула вниз. Хоулт, все его внимание сосредоточенное на убийственном заклинании, инстинктивно отпрыгнул в сторону. Роковой зеленый луч «Авады Кедавра» полоснул рядом с головой Гарри, ударив в стену и осыпав штукатурку. Этого секундного замешательства было достаточно, чтобы Гарри воспользовался им. — Экспеллиармус! — крикнул он, и палочка Драйса Хоулта вырвалась из пальцев мужчины и описала дугу в воздухе, мягко приземлившись в протянутую руку Гарри. Гарри радостно улыбнулся, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя сладкое, оглушающее чувство победы. Однако Драйс Хоулт выглядел на удивление спокойно для человека, только что лишившегося палочки. На его лице не было ни ярости, ни отчаяния — лишь холодная, мерзкая усмешка, в которой плескалась вся накопленная годами горечь. — Грязные приемчики, Поттер, — прошипел он, и его голос был похож на скрип ржавого металла. — На честной дуэли я бы тебя растоптал. Размазал, как слизня. — Странно слышать это от человека, который только что пытался применить «Аваду Кедавра», — парировал Гарри, не опуская палочку. — Разве убийственное заклинание — это «честно»? Улыбка Хоулта стала еще шире и неестественнее, обнажая сжатые зубы. — Запретные заклинания! — с фальшивым пафосом воскликнул он. — Это просто ярлык. Кучка трусливых стариков в Министерстве решила, что им страшно, и запретила самую суть магии! Знаешь ли ты, какие знания, какие силы они скрывают за своими запечатанными архивами? От страха перед тем, что окажется сильнее их! Он закатил глаза с таким видом, будто разговаривал с непроходимым тупицей, а затем его голос обрел стальную нотку, став ниже. — С приходом Темного Лорда не будет никаких запретов! Не будет этой лицемерной игры. И способные люди — настоящие маги! — наконец-то будут оценены по достоинству. Таким, как я, больше не придется лизать ботинки каким-то выродившимся ублюдкам из Министерства, чьи предки сгнили от трусости! — Последнюю фразу он выкрикнул и глухо, с остервенением, сплюнул. Гарри смотрел на него, и злость в нем понемногу сменялась почти что жалостью. Это было то самое, знакомое до тошноты оправдание. — И вы думаете, что все дело в этом? — процедил он. — Что вы просто «неоцененный гений», а Волан-де-Морт вдруг разглядит в вас что-то особенное? Не потому, что вы полезны, а потому, что вы талантливы? Вы ведь знаете, как он относится к своим слугам. Драйс поднял на Гарри взгляд, в котором пылала неподдельная, копившаяся, казалось, с самого детства ненависть. — Что тебе знать, «мальчик-который-выжил»! — крикнул он, и его голос сорвался на визг. — Тебя всегда облизывали, твое имя на первых полосах, тебе все падало с неба! А у таких, как я, из семьи «Хоулт»... — он с силой выдохнул фамилию, будто ругательство, — проблемы начинаются еще до Хогвартса! Гарри молчал, не отрывая от него внимательного, изучающего взгляда, и эта тишина, казалось, подстегивала Драйса, заставляя его изливать накопившуюся горечь. — Мы всегда держались одного принципа: выживание. Любой ценой. Мой прадед, Кассиус Хоулт, понимал это. Он был... прагматиком. Коллекционировал тёмные артефакты, а когда Гриндельвальд набирал силу — не присоединился к нему и не бросился ему наперерез. Он просто продавал ему знания. А когда война закончилась, он первым сдал всех своих бывших покупателей, чтобы сохранить собственную шкуру. Думал, его встретят как героя. Но его назвали предателем. Дважды. Со стороны Гриндельвальда — за слабость. Со стороны Министерства — за подлость. С тех пор мы — семья, которой не доверяют. Все знают: в критический момент Хоулт предаст любого, лишь бы спасти себя. Нас терпят, но не уважают. Используют, но в круг своих не пускают. Он замолчал на мгновение, его грудь тяжело вздымалась. Глаза, полые ненависти, впились в Гарри. — Мы — род «запертых», Поттер! Наша фамилия в министерских архивах вечно соседствует с именами изгнанников! Мы чистокровны, да. Но к нам относятся как к прокажённым. Мой отец, мой дед... они так и просуществовали на вторых ролях, боясь лишний раз высунуться, чтобы не навлечь новую беду на и без того подмоченное имя. — Последние слова он прошипел, его спокойствие окончательно испарилось, обнажив старую, гноящуюся рану. — А я... я изучал то, чего они боялись даже коснуться! Я стал сильнее их всех! И только Темный Лорд... только он один способен оценить мою мощь по достоинству! Он даст мне то, в чем этот гнилой, лицемерный мир мне всегда отказывал! Гарри слушал его тираду, и на его лице не осталось и следа от прежней радости. Теперь это была горькая, усталая усмешка, полная понимания и жалости. Он медленно поднял палочку Хоулта — изящную, из тёмного дерева, которую всё ещё крепко сжимал в руке. Он задержал на ней взгляд, а потом перевёл его на её бывшего владельца, смотрящего на него с искажённым безумием лицом. — Не думаю, — тихо, но с абсолютной, стальной уверенностью произнёс Гарри. — Потому что вы ему ничего не отдадите. И он ничего вам не даст. И, не отводя взгляда от глаз Драйса, он с резким, финальным щелчком надломил его палочку пополам. Мужчина медленно покачал головой, и его голос вновь стал как будто бы даже мягким: — Так-так-так... Мой мальчик, — прошелестел он с фальшивым сожалением. — Ты так ничего и не понял, да? Воспринимай это... как игру. — Он театрально обвел взглядом разгромленный кабинет, задержавшись на осколках хрусталя и выбоинах на стенах. — Как небольшую разминку перед настоящим представлением. Его лицо снова расплылось в той самой, ядовитой улыбке, а мелкие зубы, словно у хищной рыбы, поблескивали в тусклом свете. Драйс плавно поднял руку и с отвратительным, демонстративным спокойствием раскрыл ладонь. Гарри бросил на нее лишь мимолетный взгляд — и этого хватило. Прямо в центре ладони, будто живая, пульсировала и вращалась светящаяся спираль. Она тут же отпечаталась в его зрении, начала кружиться и танцевать перед глазами, даже когда он попытался отвести взгляд. Острая, сверлящая боль пронзила виски, заставив его зажмуриться и схватиться за голову. — Ты уже в сетях. Хватит сопротивляться! — рявкнул Хоулт, и его голос прозвучал как удар. Но следующую фразу он произнес почти ласково, тихим, вкрадчивым шепотом, который пробирался в сознание сквозь нарастающий гул: — Аперио Ментем. Боль накатывала волнами, каждая новая — тяжелее и оглушительнее предыдущей. Веки Гарри задрожали, все тело напряглось, пытаясь отторгнуть чужеродное вторжение, но магия, цепкая и неумолимая, пробиралась все глубже, растекаясь по самым потаенным уголкам разума. Мускулы свела судорога, и против его воли глаза распахнулись, застыв в неестественном, неконтролируемом взоре. В тот же миг светящаяся спираль, будто хищный червь, вцепилась в его сознание, кружась и извиваясь, ее ослепительное тело выжигало все мысли. Гул в ушах превратился в оглушительный рёв. Голос Хоулта, шепчущий «просто расслабься», доносился будто сквозь толщу воды. «Сопротивляйся!» — отчаянно застучало в его голове сквозь боль. Ты же справлялся! В прошлом году... с дементорами... получилось ведь... Вспомнить. Нужно вспомнить что-то хорошее, светлое, то, что согревало изнутри — именно так он побеждал тогда. Собрав остатки воли в тугой комок, Гарри попытался выцепить из объятого тьмой прошлого тот самый спасительный якорь. Якорь счастья. Он изо всех сил попытался ухватиться за светлые образы. За теплый свет в гостиной, за образы родителей. Но вместо этого перед внутренним взором вспыхнуло искаженное яростью лицо Долорес Амбридж. Он чувствовал, как сжимает ее шею, поднимая над полом, и слышит ее хриплый, захлебывающийся вопль. «Я мог бы ее убить... И мне бы это понравилось» — пронеслось в голове, и от этой мысли стало липко и жутко. «Нет! Другое!» — заставил себя Гарри переключиться. Хогвартс! Первый полет на метле... Но вместо ощущения свободы его сознание пронзил ледяной холод подземелья. Перед ним возник бледный, насмешлиый Драко Малфой. Гарри с болезненной четкостью снова ощутил, как его собственные пальцы прижимаются к губам Малфоя, чувствуя их тепло и дрожь. Пальцы скользнули ниже, вдоль линии напряженной шеи, ощущая под кожей учащенный пульс. В памяти всплыл запах — отглаженной одежды и мяты, и этот запах вдруг показался дурманящим. И сквозь нарастающий гул в ушах пробился ядовитый, знакомый шепот, который теперь звучал не как насмешка, а как соблазн: «Ты хочешь прикоснуться ко мне... К той части себя, которую так яростно отрицаешь...» «НЕ ТО!» — почти закричал он внутри. Рон! Гермиона! И тут же его сердце сжала новая, знакомая боль — не от заклинания, а от жгучей, несправедливой ревности. Он снова видел их — Рона и Гермиону, сидяших так близко друг к другу в гостиной. Слышал свой собственный, полный злобы голос, как он обвиняет их, ранит, отталкивает, оставаясь в гордом одиночестве. Он был с ними жесток. Намеренно. Черная, блестящая спираль, казалось, питалась этими темными воспоминаниями, вращаясь все быстрее и ярче. Она вытягивала наружу все его страхи, всю горечь и злость, придавая им форму и вес. Хорошие воспоминания терялись, не находя опоры в душе, которую накрывала черная, липкая пелена его собственных демонов. Спираль сжимала его разум в тиски, вытягивая наружу всё самое тёмное, всё, в чём он боялся признаться даже самому себе. Эти образы были такими яркими, такими реальными, что вот-вот готовы были поглотить его целиком. Он почти поверил, что это и есть он настоящий — весь он. «Нет... Это не я...» — пронеслось у него в голове с удивительным упорством, заглушая ядовитый шепот. Эта простая мысль стала тем якорем, за который он ухватился всей душой. Сквозь рёв боли и навязчивый шепот в его сознании, словно сквозь толщу ледяной воды, пробился крошечный, но упрямый лучик. Это было не зрительное воспоминание, а ощущение. Тёплое, спокойное, уверенное. Крепкое объятие Рона в пыльной комнате, после того как они, еще одиннадцатилетние мальчишки, сразились с горным троллем. Та самая простая, братская близкость, когда ты понимаешь, что ты не один. За этим ощущением пришло другое — вкус шоколадного торта с сахарной надписью «С Днём Рождения, Гарри», который Молли Уизли испекла ему, и тепло колючего, но такого дорогого шерстяного свитера на Рождество. А потом тихий, настойчивый голос Гермионы, читавшей ему вслух учебник в больничном крыле, и тепло её плеча, к которому он прислонился, пока его кости срастались после квиддича. И наконец — запах. Не духов и пыли, а запах старого дерева, вощёного пергамента и лимонных леденцов из кабинета Дамблдора, где он впервые за долгие годы почувствовал себя в полной безопасности. «Во мне есть свет», — снова повторил себе Гарри, и на этот раз это прозвучало увереннее. Это была не просто мысль. Это был акт воли. И тогда хлынули воспоминания — настоящие, его. Первое рождество в Хогвартсе, когда Гермиона, заметив его грусть, незаметно подсунула ему заботливо завернутый подарок — сборник легенд о квиддиче с пометками на полях её аккуратным почерком. Как Хагрид нес его на руках через лес десять лет назад, прижимая к своему потрепанному пальто. Как Луна Лавгуд говорила с ним о терявшихся вещах так, словно это было совершенно нормально. Каждое из этих воспоминаний было крошечным огоньком, но вместе они сливались в ослепительное сияние, разрывавшее тьму изнутри. Он чувствовал их теплоту в груди — невыдуманную, неподдельную. Сознание пронзила острая, болезненная ясность. Всего на секунду, но это была та самая секунда, что отделяет падение от полёта. Пальцы, почти онемевшие, судорожно сжали палочку, которая всё это время оставалась в его руке. Он не видел чётко, не целился, он просто вложил в заклинание всё, что у него было: всю накопленную ярость, всё отчаяние, всю боль. — ДЕПУЛЬСО! — вырвался у него хриплый, сорванный крик. Удар отбросил его самого к стене, он уже не видел, что произошло. Раздался глухой, костный хруст. Удивлённый возглас Хоулта резко оборвался, сменившись тяжёлым, низким хрипом. И тогда мир снова поплыл, потеряв последние очертания. Спираль, на мгновение затихшая, вновь ожила в его сознании, её извивающееся, завораживающее движение было последним, что он запомнил. Сопротивление было окончательно сломлено, и Гарри провалился в чёрную, вязкую тьму. *** Сознание возвращалось медленно и неохотно, словно всплывая со дна глубокого, черного омута. Чей-то голос достигал его сквозь толщу ваты и воды — настойчивый, резкий, но пока еще бессмысленный. — Поттер! Поттер! Резкий толчок в реальность. Спина больно упиралась в холодную стену, в позвоночнике стрельнуло. Но это было ничто по сравнению с другим ощущением — крепкими руками, которые держали его за плечи, не давая снова ускользнуть в небытие. Гарри хрипло, с надрывом вдохнул, и в легких что-то болезненно хрустнуло. Мир плыл, расплывающиеся пятна медленно складывались в знакомые черты: бледное лицо, светлые волосы, и пара серых глаз, пристально изучающих его. Веки снова налились свинцом, готовые захлопнуться, и извивающаяся спираль на периферии сознания снова ожила, обещая забвение. — Поттер! Не закрывай глаза, смотри на меня, — прозвучал чёткий голос, не терпящий возражений. Гарри с усилием, будто преодолевая мощное течение, заставил себя подчиниться. Он моргнул, пытаясь очистить взгляд от пелены. Опустошенность и слабость были всепоглощающими. — Сконцентрируйся! Еще одно моргание. И еще. И вот взгляд зацепился за эти серые глаза, словно магнит за сталь. Они были не просто серыми — в тусклом свете они отливали серебром, холодным и глубоким, как вода в лунную ночь. Светлые брови были сведены, но эта суровость не могла скрыть гипнотическую притягательность взгляда. Гарри уже не мог, да и не хотел, отводить глаза. — Вот так, уже лучше, — тихо, почти на выдохе, произнес Малфой, и его голос прозвучал мягче. Без воли, повинуясь смутному импульсу, рожденному в затуманенном сознании, Гарри приблизился. Он не думал о движениях, его тело действовало само. Зрачки Малфоя резко сузились, в них мелькнула готовность к отпору, но он не отпрянул. Гарри медленно изучал причудливый рисунок его радужки, тонкие прожилки и вкрапления, словно пытался прочитать в них карту спасения. Где-то на отдалении, сквозь вакуум в ушах, он почувствовал, как его собственное сердце начало отбивать частую, гулкую дробь. Но слабость была сильнее, она заглушала все, кроме нарастающего, почти оглушительного гула в висках. Расстояние между ними сократилось до той самой опасной, интимной близости, где исчезают границы личного пространства. Сначала Гарри ощутил лишь смутное тепло от тела Малфоя, но вскоре его кожа различила каждый прерывистый выдох, каждое движение воздуха на своем лице. Дыхание Малфоя, прежде ровное и контролируемое, теперь сбивалось и прерывалось, выдавая то же напряжение, что сжимало грудь Гарри. Знакомый запах — чистоты, свежести, мыла и чего-то неуловимо-холодного — ударил в голову, закружил ее еще сильнее. Реальность закрутилась в медленный, головокружительный водоворот. И в этом водовороте мир потерял края и форму, сплющился, сжался до единственной точки — до пространства между их лицами. И тогда Гарри увидел, как в серых глазах Малфоя что-то переломилось. Его зрачки, лишь мгновение назад узкие и настороженные, вдруг расширились, поглощая серебристую радужку и растворяя в себе всю привычную насмешку. Его взгляд стал тёмным, бездонным и пугающе незнакомым, словно распахнулась дверь в ту часть его души, которую всегда держали на замке. Безотчётно, повинуясь не мысли, а внезапному магниту, взгляд Гарри скользнул вниз. Он медленно проплыл по безупречной бледной коже, задержался на резком, четком контуре скулы, и наконец замер — прикованный к бледным, аккуратно очерченным губам. Они были так близко, что внутри тревожно заныло, и Гарри на секунду почувствовал, словно падает в пустоту. Губы Малфоя беззвучно дрогнули, а потом произнесли, так тихо, что это было скорее движением воздуха, чем звуком, — шёпот, который обжёг Гарри сильнее любого крика: — Только не вздумай меня целовать, Поттер. Горячее дыхание обожгло его кожу, как самое настоящее прикосновение. Оно пробежало по лицу едва заметной дрожью, растекаясь жаркой волной по шее, по плечам, до самых кончиков онемевших пальцев, сметая всё на своём пути и оставляя вместо себя лишь мурашки и странное, сковывающее волнение. Малфой произнес эти слова, но не отпрянул, словно не в силах разорвать эту пугающуюю близость. Его пальцы, вопреки предупреждению, лишь сильнее впились в мышцы Гарри. Дышать стало невозможно. Воздух в легких застыл, гудел в ушах оглушительным звоном и пульсировал в висках в такт бешеному сердцебиению, заглушая всё, кроме этого мгновения. И в этот миг, на острие этого невыносимого, звенящего напряжения, в кабинет ворвался темный вихрь. Малфой резко, почти болезненно отшатнулся, разрывая гипнотическую петлю близости, и Гарри ощутил практически физический холод и пустоту. В проеме двери, окутанный развевающейся мантией, застыл Снейп. А за его спиной, будто кадр из другой, шумной жизни, застыли взволнованные Рон и Гермиона, и испуганное, бледное лицо Джинни. — Благодарю, что помогли удержать его в сознании, Малфой, — прозвучал ровный голос Снейпа. — В его состоянии каждая минута имеет значение. Малфой в ответ лишь коротко, почти отрешенно кивнул. Он поднялся, отступив на несколько шагов, и прислонился к стене, скрестив руки на груди. Теперь его поза была безупречно отстранённой, а взгляд, скользнувший по Гарри, — намеренно пустым, будто между ними и впрямь не произошло ровным счётом ничего. Снейп же, не теряя ни секунды, присел на корточки перед Гарри и, не глядя ему в глаза, сунул в руку склянку с тёмной, вязкой жидкостью. — Пейте, — отрывисто бросил он, и в его интонации не было места возражениям. Гарри послушно залпом выпил вязкую жидкость. Мгновенно его ударило едкой горечью, а во рту всё стало липким и терпким. С усилием, сжав веки и подавляя подкатившую тошноту, он заставил себя проглотить мерзкое снадобье. И тогда... его отпустило. Не сразу, а будто кто-то разжал тиски, сковывавшие его разум. Тяжёлая, свинцовая пелена закружилась и медленно отступила, уступая место накатывающей изнутри густой, бездонной тишине. Он погрузился в неё, как в глубокие воды, и на этот раз это был сон — тяжёлый, без сновидений и без боли.